Чаша

Эпизод третий
Пряжа Мойр

- ...хоть не пророк, и по птицам гадать не умею. Будет недолго еще он с отчизною милой в разлуке, если бы даже его хоть железные цепи держали, - ни к кому специально не обращаясь, вдруг произносит Мильтиад, оглядываясь в сторону тающих за кормой берегов Боспорского пролива.

Фраза звучит совершенно не в тон предыдущему разговору. Корабли идут на веслах на север, вдоль фракийских берегов и непосредственно перед этим Гестией, тиранн Милета, объяснял собеседникам, как весело можно провести время в обществе милетских гетер.

- Что он говорит? - спрашивает один из них, человек в длинной восточной одежде, стоящий в двух шагах от Мильтиада.

Вопрос звучит на мидийском языке. Одетый в длинный, темно-красный кафтан из тонкой шерстяной ткани, рукава которого так безразмерно широки, что их складки для легкости движений заткнуты за пояс, этот выходец из Азии странно выглядит среди эллинов, одетых только в легкие хитоны. Его борода замысловато завита - результат долгого и тщательного ухода. На шее висит довольно увесистая золотая гривна. Войлочную тиару он снял, но все равно ему жарко и по полному пористому лицу то и дело стекают капли пота.

- Это стихи, - обьясняет толмач, ионийский грек, родом из города Гиликарнасса. - Часть истории о том, как Одиссей, царь острова Итака, муж славный и мудрый, любимый богами, был вынужден десять лет скитаться на чужбине, прежде чем ему удалось вернуться на родину.

Перс издает недоверчивый звук:

- Если этот человек был любим богами, то почему ему пришлось скитаться и терпеть бедствия? - спрашивает он затем.

- Потому что такая судьба была суждена ему Роком, - не затрудняясь с ответом, говорит иониец.

Усмехаясь чему-то, перс поглаживает бороду:

- Что вы, эллины, называете Роком? Спроси его об этом.

- Кого? - недопонимает переводчик.

Недопонимание естественно. Корабль принадлежит Гестиею, тиранну города Милета, который сейчас стоит рядом с Мильтиадом, тоже задумчивый, хотя настроенный и не столь лирически. Вопрос, следовательно, может быть обращен к любому из них.

Перс уточняет. Отвлеченный от своих мыслей, Мильтиад оглядывается.

- Рок - это сила, которая предопределяет судьбы людей, - отвечает он, повернувшись к представителю персидского царя.

- А что же боги? - спрашивает тот.

Иониец старательно переводит.

- Даже богам не дано изменить волю Рока.

Перс глядит на него со странным выражением:

- Если боги не могут изменить судьбу людей, то для чего они нужны людям? - спрашивает он.

Сам не подозревая этого, своим наивным вопросом уроженец иранского нагорья опережает развитие греческой философии на несколько десятилетий.

В ритме флейты два ряда весел мерно вспенивают морские волны. Давно, очень давно, воды Понта Эвксинского не видали такого мощного флота - а скорее всего, они не видели его никогда.

- Вы, эллины, верите в странных богов, - продолжает тем временем полномочный представитель Великого Царя. - Ваши боги так же немудры, подверженны страстям, суетны как и сами люди, безразличны... - переводчик тем временем лихорадочно подбирает синонимы, и это ему удается лишь отчасти, - ко истине и лжи. И почему, вы, эллины, верите что судьба человека определена зараннее? Человек свободен в выборе в великой борьбе между добром и злом.

А между тем сам поход невиданной эскадры в северные воды дает красноречивейший материал для размышлений о судьбе и роли добра и зла в жизни народов и отдельных людей. Возможно именно сейчас персидское войско во главе с царем покоряет гетов - как говорят, самое храброе и честное племя среди фракийцев...

Утомившись от борьбы с лингвистическими затруднениями, толмач невольно умолкает, и неначавшийся спор угасает сам собой.

Усевшись на пестрый пушистый ковер, перс знаком руки велит слуге принести вина. Мильтиад смотрит в сторону берега, где за береговой полосой взмывают к небесам хребты фракийских гор. Гестией стоит рядом. Судя по его лицу, он едва ли размышляет о сущности добра и зла. Скорее, его волнуют проблемы пищеварения. Плеск весельных гребков становится между тем все меннее слаженным. Солнце почти в зените.

- Мне нужно вернуться на свой корабль! - вдруг заявляет Мильтиад.

После затянувшейся паузы эта фраза невольно привлекает общее внимание.

- Что он говорит? - интересуется перс, перемолов в желтых зубах засахаренный орешек.

Иониец переводит. Брови уроженца иранского нагорья ползут вверх.

- И как он это сделает?

Есть повод для удивления. Невиданный в водах Понта Эвксинского боевой флот растянулся в три кивальтерных колонны. Корабль правителя Фракийского Херсонеса следует в паралельном строю, чуть мористее. Каким образом этот эллин собирается попасть на свою диреру, не отрастив для начала пары крыльев?

Полномочный представитель Царя царей смотрит, как подозвав боцмана, Мильтиад берет у него из рук блестящий медный рупор. Подняв его к губам, и подойдя к борту, он выкрикивает какую-то отрывистую команду. У него на редкость сильный голос. Потом, аккуратно положив рупор на неровную палубу, он оглядывается. Его взгляд невольно встречается со взглядом перса. Это взгляды очень чуждых друг другу людей, к тому же связанных взаимной зависимостью, поэтому секундой спустя они уже глядят в совершенно разных направлениях.

Странные люди эти эллины, размышляет один из них, приняв из рук слуги большую чашу с разбавленным вином. Многие не умеют даже ездить верхом, разве что аристократы - да и те не преуспевают - и в тоже время всех их чем-то неудержимо манит море... это огромное пространство соленой воды... один вид которой лично на него наводит тошноту. Даже если он не сочетается с этой отвратительной качкой!

Полномочный представитель царя Дария не имел случая свести знакомство с фессалийцами или аркадцами, и поэтому ему кажется, будто странная любовь к морю свойственна всем эллинам.

Между тем, повинуясь рукам кормчих, обе диреры выходят из своего строя, медленно сближаясь на параллельных курсах. За это время перс успевает очистить блюдце от орешков и допить вино. Когда же расстояние между кораблями сокращается до длины двух весел, флейтисты замолкают.

- Достаточно! - кричит Мильтиад.

К этому моменту он успевает сбросить плащ и развязать сандалии. Оставшись в одном хитоне, правитель Фракийского Херсонеса легко перескакивает на бортовое ограждение.

- Что он делает!? - снова спрашивает перс.

Иониец открывает рот, но на этот раз ответ запаздывает, и объяснение становится уже излишним. Несколько весел нижнего ряда сдвигаются с навстречу друг другу. Перескочив на одно из них, Мильтиад быстро, очень быстро, так как весла опускаются под его тяжестью и остановится значит упасть, перескакивая с одного на другое, перебегает на свой корабль. Уже почти добравшись до него он оступается, останавливается на месте, балансируя руками, и с трудом удержав равновесие делает еще шаг. Его подхватывают руки перегнувшихся через борт матросов.

- Он необычный человек, - начинает перс, - правитель этого... как зовется его город?

- Херсонес, господин, - подсказывает толмач.

- Расскажи мне о нем.

Это говорится таким тоном, как будто самоочевидно, что его переводчик должен знать биографии всех ионийских тираннов. И что удивительно, тот оказывается вполне на высоте:

- Этот Мильтиад ведет свой род от Аякса Саламинского, того самого, который привел под Трою двенадцать черных кораблей...

На этом месте перс его перебивает. Какой Аякс, какая Троя, какие корабли?

Троя это город, с тайным вздохом объясняет переводчик, который стоит на азиатском берегу Боспора. Восемнадцать поколений назад сын правителя Трои Приама похитил у спартанского царя его супругу, прославленную своей божественной красотой. Чтобы наказать его, эллинские цари - все как один потомки богов - собрали огромный флот, переправились в Азию, и после десятилетней осады Трои сокрушили державу Приама.

- Из-за женщины? - с кислым видом переспрашивает перс.

Переводчик подтверждает, что да, из-за женщины. Его собеседник - если собеседниками можно назвать людей, один из которых удобно развалился на ковре и подушках, а другой стоит на ногах, придерживаясь за борт, чтобы не терять равновесия из-за качки - недоуменно пожимает плечами. Что за безумцы! Похищение женщин, спору нет, дело несправедливое, но начинать из-за них войну - тем более что женщину едва ли похитят, если она сама этого не захочет...

Внезапно его осеняет новая мысль, из рода тех неожиданных мыслей, которые, возникнув в случайном разговоре или в болтовне собутыльников, становятся зернышками разрастающихся геополитических доктрин:

- Так выходит, что эллины первыми начали войну против Азии!?

Тем временем дирера Мильтиада возвращается в строй, а на флагманском корабле поднимается давно ожидаемый гребцами сигнал. Флейтисты обрывают надоевшую всем мелодию. Наступает время обеда. Зажатые в креплениях весла неподвижно повисают над водой. Гестией, правитель Милета, устав от размышлений и жары, укладывается дремать на другой половине ковра - по сравнению с молоджаво-сухощавым Мильтиадом он кажется слишком уж полным - а запутавшийся в мифологических экскурсах перс возвращает беседу к современности. Как именно Мильтиад стал правителем города во Фракии? Досталась ли ему власть по наследству, или, как это часто бывает у эллинов, он захватил ее силой?

- Она досталась ему по наследству, - объясняет переводчик, - от своего старшего брата Стесагора, который, в свою очередь, получил ее своего дяди. Дядю тоже звали Мильтиадом. Он происходил из семьи, которая содержала четверку коней...

Перс усмехается. В его собственных владениях щипают траву табуны лошадей, а у этих эллинов хозяин четырех коней может мнить себя сказочным богачом. Он немного отвлекается, упустив некоторые детали повествования, и спохватывается только услышав что Мильтиад Старший отправился во Фракию, повинуясь воле бога...

- Какого бога?

Переводчик украдкой вздыхает. Начавшийся с простого вопроса разговор тянет за собой все новые продолжения. Если бы не этот скучающий мидиец, рассказчик предпочел бы сейчас подремать, подыскав себе спокойное место поближе к мачте.

Как и большинство эллинов, он не делает резких различий между мидийцами и персами, хотя первый из этих народов является господствующим, а второй покоренным.

Набрав в грудь воздуху, переводчик начинает рассказывать о том, как потерпев поражение и оказавшись под угрозой полного истребления, фракийское племя долонков обратилось за советом дельфийскому оракулу. Пифия велела им отправится по священной дороге и призвать себе в вожди человека, который первым окажет путникам гостеприимство. Выйдя из Дельф, послы двинулись по Священой дороге и не повстречав на пути подходящего доброжелателя, свернули в сторону Афин. И вышло так, что первым человеком, предложившим им гостеприимство, оказался Мильтиад, сын Кипсела... Да-да, дядя этого Мильтиада. Увидев проходивших мимо иноземцев, он сначала окликнул их с порога своей усадьбы, а потом предложил им приют и угощение. Встретив радушный прием, пришельцы открыли хозяину полученное ими прорицание оракула...

Трудно сказать, насколько в зубах слушателя не вязнут все эти труднопроизносимые для иранца имена и названия, но вот саму нить повествования он уже не упускает. Это чем-то напоминает сказку - жанр, одинаково понятный уроженцу и Европы, и Азии.

- И он, конечно, согласился?

Переводчик подтверждает, что да, согласился. Он рад был покинуть Афины, потому что его уже давно тяготило владычество тиранна Писистрата. Тотчас же он отправился в Дельфы вопросить оракул: следует ли ему принять предложение долонков. Получив подтверждение и собрав добровольцев - а в городах эллинов нет недостатка в безземельных бедняках, желающих попытать счастье за морем - Мильтиад отправился в страну долонков, где и основал город. Местные жители провозгласили его тиранном, и выстроив поперек полуострова стену для защиты от вражеских набегов, Мильтиад сам отправился в поход против племени лампсакийцев, чтобы на практике продемонстрировать им преимущество плохого мира перед хорошей войной. Однако, не искушенный в тонкостях фракийских методов ведения войны, он попал в засаду и был взят в плен. Дело могло закончится печально, но о его неприятностях узнал царь Крез, который потребовал у лампсакийцев отпустить Мильтиада, пригрозив в противном случае истребить их племя, как сосну...

- Что означает "как сосну"? - уточняет уполномоченный персидского царя.

- Из всех деревьев, - объясняет ионийский переводчик, - сосна единственное, которое будучи срубленным, больше не даст отростков.

Слушатель снова подзывает слугу. У него пересохло в горле. Без всякого энтузиазма иониец продолжает повествование о том, как из страха перед Крезом лампсакийцы отпустили Мильтиада, и как, скончавшись бездетным, тот передал свою власть и имущество своему племяннику Стесагору. Правда, он недолго пользовался наследством, его убил одиним фракийцем, выдававшим себя за перебежчика - топором и в собственном доме. Когда это случилось, во Фракию отправился его брат, Мильтиад Младший. Сыновья Писистрата, делавшие вид, будто не имеют отношения к смерти Кимона, отца Мильтиада, дали новому претенденту диеру и...

Перс делает пару полнокровных глотков:

- Надо ли понимать, что он покинул свой город не совсем по своей воле?

Вопрос сформулирован довольно точно и заслуживает соответствующего ответа:

- Оставшись на родине, он подверг бы себя большим опасностям, чем те, которые его ожидали во Фракии.

Допивший вино перс вздрагивает и клюет носом. Его глаза становятся совершенно осоловелыми.

- Пожалуй на сегодня хватит, - говорит он. - Я потом спрошу тебя еще.

И уже без всяких помех впадает в дремоту.

А где-то очень далеко от них два неторопливых собеседника прогуливаются по каменной дорожке, едва заметным подъемом выводящей к каменной ограде, за которой начинается территория дельфийского святилища. Дорожка заканчивается непосредственно у подножия храма, сожженного случившимся несколько лет назад пожаром...

- А я ведь знал Мильтиада, - говорит один из них, перешагнувший порог среднего возраста голубоглазый темноволосый человек, во рту которого не хватает двух выбитых передних зубов. - Мы даже как-то боролись в палестре и пили молодое вино. Но вот друзьями мы не были никогда...

 

- А я ведь знал Мильтиада, - говорит Клисфен. - Мы даже как-то боролись в палестре и пили молодое вино, - он усмехается. - Но вот друзьями мы не были никогда.

Осенью прославленные Дельфы становятся сонной деревушкой. Заурядный и неторопливый быт обитателей скромных хижин странным образом сочетается с тишиной и безлюдностью, царящими в пределах священного участка, отгороженного от мира каменной стеной. Стражники долины, в свободное от исполнения обязанностей время возделывающие свои огороды, стараются не нарушить эту сонную тишину. Все меняется с наступлением лета, когда толпы паломников стекаются в долину, порой преодолевая огромные расстояния - и все для чего? Чтобы услышать невнятное бормотание в сумерках, смысл которого часто не становится ясней, от того что жрецы-прорицатели обрекут его в форму гекзаметра...

- А я тоже его помню, - говорит Акерат. - Он побывал в Дельфах, прежде чем отправился во Фракию. Он тоже задал богу вопрос.

- О чем? - интересуется Клисфен.

Акерат искоса смотрит на него. Он хитрец, этот жрец-пророк, большой хитрец. И еще, у него с утра разыгрался ревматизм. Он хромает, и резной посох, в такт шагам стучащий по камням, сегодня вовсе не декоративный атрибут.

- Не помню, - говорит он. - Но это было уже после того, как убили его отца.

Вымощенная камнем дорожка подводит их к воротам, главному входу на территорию святилища. Ворота чуть приоткрыты, и они проходят внутрь, не встретив препятствия.

- Наверно это было не так легко, отправится на чужбину, оставив своего отца неотмщенным, - невинно замечает Клисфен.

- Чтобы мстить, нужно знать имена убийц, - говорит Акерат.

- Кажется, он не очень старался их узнать.

Акерат снова бросает на него все тот же непроницаемый взгляд. Уже скоро как два года Клисфен живет в Дельфах, уезжая время от времени по одному ему известным делам, и за все это время они не изменили стиль общения на более откровенный.

- Да, о Мильтиаде! - будто бы спохватывается Акерат. - Он сейчас еще дальше. Даже не во Фракии. Царь Дарий оставил его и других тираннов стеречь переправу через Истр.

Клисфен глядит на него с любопытством. Жрец-пророк имеет повод для небольшого торжества.

- Я не знал, - говорит он. - Мне только известно было, что он отправился в поход на Скифию вместе с финикийским флотом.

Кажется, Акерат усмехается в бороду:

- А ты действительно не любишь его. Неужели ты пожелал бы ему злой судьбы?

Пожалуй, что и так - но потомок архонта Мегакла привык не демонстрировать душевных движений:

- Во всяком случае, нам вдвоем могло бы стать очень тесно в Афинах.

Для хорошо знающего людей жреца-пророка это повод для новой усмешки. Клисфен еще в изгнании, но уже давно, еще прежде чем зажили раны, мысленно напрягает мускулы в воображаемой схватке за власть.

Две собаки - внушительного вида псы, которых подкармливают охранники святилища - подбегают к людям с не очень дружелюбным видом, но обнюхав их, и узнав, машут хвостами. И трусят дальше.

- И чем тебе не нравится спокойная, почтенная жизнь? - интересуется жрец с самым искренним видом. - Жить в вот таком вот доме, - следует неопределенный жест в сторону селения, - теплом зимой, прохладном летом, окруженный кучей домочадцев и рабов, над которыми ты был бы маленьким царем. Ты садился бы утром на коня, объезжая свои поля, вечером сидел у огня, или отправлялся в гости к друзьям, таким же как ты, почтенным хозяевам. Или отправлялся бы в горы на охоту...

- Или бил бы мух, - перебивает Клисфен, которому надоели эти красочные описания. - Ты помнишь, как рассщедрившийся Рок выбросил Ахиллу целых два жребия? И какой именно из них выбрал Ахилл?

Если ему и дано в чем-то посрамить жреца-пророка, то не в знании поэм Гомера.

- Да, как же, я помню! - охотно подтверждает Акерат. - Ахиллес предпочел жизнь короткую, но славную жизни долгой, но спокойной и бесславной. А не припомнишь ли ты, мой друг, что он сказал Одиссею, когда стал тенью в стране мертвых?

По улыбке Клисфена можно сделать вывод, что его сейчас мало волнуют загробные перспективы - хоть бы эта улыбка и была щербатой по причине отсутствия двух передних зубов. Ведя эту беседу, они подходят к зданию, похожему на небольшой храм - те же коринфские колонны, большие двери, сплошная двускатная крыша.

Между прочим, это сокровищница коринфян. Клисфена она наводит на какую-то мысль. Он останавливается, прищурившись смотрит на Акерата...

- А не зайти ли нам сюда?

На этот раз ему удается жреца-пророка немного озадачить:

- Зачем? И ты разве не знаешь, что на дверях стоят храмовые печати?

Клисфен снова демонстрирует провал между зубов:

- Ну, ты ведь можешь заменить их своей собственной печатью?

Следует обмен улыбками:

- Ну, хорошо...

На скрип дверей - которыми не пользовались по крайней мере пару месяцев - появляются два стражника. В их руках копья. Акерат делает им знак:

- Я сам закрою двери! - кричит он.

Вообще-то, храмовые сокровищницы и строятся для того, чтобы демонстрировать вещественные доказательства авторитетности святилища, но обычно это делается в положенное время, а не сейчас, когда до прихода первого паломника осталось не меньше месяца. Стражники удаляются, мысленно задав себе естественный вопрос, а Клисфен вместе с Акератом проходит в густую тень.

- И что ты хотел здесь найти?

- Да хотя бы это, - Клисфен останавливается перед оплавленной статуей льва. Статуя как статуя, если не принимать во внимание ее вес - десять талантов - и материал. Она сделана из чистого золота. - И еще здесь должны стоять чаши для смешения воды и вина, не так ли? Вот одна... А та, золотая?

- В сокровищнице клазометян, - говорит Акерат, начиная понимать, что к чему. - А кропильница вон, в том углу. Теперь ты спросишь, наверно, где серебряные сосуды или статуя женщины, выпекавшей хлеб?

- Нет, хватит, - говорит Клисфен. - Не будем перечислять всего. Этого достаточно.

- Для чего? - уточняет Акерат, напрасно пытаясь разглядеть выражение лица собеседника.

Клисфен отвечает не сразу. Все эти сокровища, и еще часть их, хранящаяся в другом месте, подарены святилищу лидийским царем Крезом. Как варвар, тот не имел права на собственную сокровищницу. Но то, что он подарил, было выставлено в самом храме - до пожара, почти полностью храм уничтожившего. Клисфен догадывается, что когда храм восстановят, дары лидийского царя едва ли вернут на видное место. Взаимоотношения Креза и Дельф окружены целым ворохом легенд, призванных, в сущности, скрыть одну очень неприятную для прославленного святилища истину - в свое время жрецы очень недооценили персов...

- Наверно не было ни одного правителя, который был бы настолько щедр, как последний лидийский царь, - говорит Клисфен, погладив ладонью спину полуоплавленного льва. - И мало было людей со столь злой судьбой. Потерять сначала сына, потом царство, и закончить жизнь в персидском плену.

- Что делать, - говорит Акерат. - Даже бог не в силах помочь человеку, который обречен Роком.

Клисфен отвечает не сразу.

- Ты знаешь, - начинает он наконец, - странные мысли возникают порой в голове. Если боги не в силах изменить судьбу человека, то чем они вообще полезны людям?

Акерат пытается заглянуть ему в глаза, но вопрос задан в слишком удачном месте. Что можно прочесть в глазах, если почти не видно лица?

Пауза.

- Ты знаешь, я твой друг, - говорит Акерат. - Но во имя нашей дружбы, и во имя всего, что дорого тебе, ты больше не должен заговаривать на такие темы. Всевластен Рок или нет, но человек не должен терять веру в богов. Это я тебе говорю не только как жрец Аполлона, но и как человек старший, и видевший больше, чем ты. Или у тебя нет других дел, чем заниматься рассуждениями о вещах, людям недоступных?

- У меня есть такое дело, - веско говорит Клисфен. - Я хочу вернуться в Афины.

- Тогда, для начала, давай выйдем отсюда.

Эти слова сказаны голосом, не терпящим возражений. Клисфен подчиняется. Вместе они выходят. Высокие двери сокровищницы закрываются со скрипом.

- С этого и надо было начинать, - мрачно говорит Акерат, разминая комок глины и делая знак стражам держаться на расстоянии. - А не тратить время на воспоминания детства и рассуждения о вещах, людям неведомых. Ты хочешь вернуться в Афины, а следовательно, и изгнать Писистратидов, коль примирится с ними с ними не осталось надежд.

- Мы не собираемся мирится с ними, - говорит Клисфен, под этим "мы" имея в виду как минимум весь клан Алкмеонидов. - Тем более, что им все равно долго не удержаться в Афинах.

Акерат с любопытством глядит на него:

- Как ты хорошо это знаешь! - говорит он не без доли ехидства. - Может быть ты уже узнал все это, послав за оракулом куда-нибудь в Додону или Делос?

Клисфена это замечание чем-то задевает.

- После того, что произошло в последние два года… В Афинах Гиппия ненавидят смертельной ненавистью, - продолжает он, спустившись на ступеньку. - Разве не ясно, что ему долго не удержаться?

Акерат пожимает плечом, будто произнося: "Ну, от тебя я ожидал чего-то более умного".

- Я видел много стариков, о которых говорили, что им не жить долго - которые хоронили молодых, думавших, что у них впереди целая жизнь, - говорит он, оттискивая последнюю печать. - Или ты снова хочешь испытать свое воинское счастье?

На это предположение Клисфен не отвечает.

- Я знаю две силы, которые могут свергнуть Гиппия, - говорит он.

И делает паузу, как бы ожидая вопроса. Но Акерат молчит.

- Первая из них - это персы, - говорит Клисфен.

Жрец-пророк кивает:

- Я тоже как раз подумал об этом. Царю Дарию сейчас не до нас, он в Скифии. А вот когда он вернется, тогда, может быть, он захочет обратить внимание на Элладу. Ты не опасаешься, что если Мильтиад сумеет отличится в этом походе, то в Афины первым вернется он, а не ты?

- Я не говорил о второй силе, - произносит Клисфен, не отвечая и на это предположение.

Акерат кивает:

- Тебе еще раньше стоило заговорить о спартанцах.

А в это самое время, далеко от них, за горной грядой, за водами Коринфского залива, и еще дальше, по другую сторону великого полуострова Пелопонесс, десятеро скрывающихся в лесу парней слушают весть, которую принес их ровесник, такой же как и они сами поджарый, мускулистый, смуглый, длинноволосый, согласно обычаям спартанцев...

- Я принес тебе скиталу, - произносит гонец, подавая...

 

 

- Я принес тебе скиталу, - произносит гонец, подавая аккуратно скатанную полоску кожи.

Разговор происходит на окраине леса, растущего по склону Тайгертского хребта, откуда открывается роскошнейший вид на Мессенскую долину, завоеванную спартанцами полтора столетия назад - или, как сказали бы сами спартанцы, пяти человеческих поколений. Еще на рассвете десятеро заняли позицию в зарослях. Что-то в них есть от волков, они поочередно дремлют, ненадолго уходят, безшумные как настоящие хищники, потом возвращаются, снова наблюдают, обмениваясь тихими и краткими замечаниями...

Вся одежда этих парней сводится к коротким грубым плащам, а вооружение составляют короткие мечи.

Предводитель отряда выглядит так же, его верховенстве подчеркнуто не какими-то внешними отличиями, а нюансами поведения: движениями, взглядом, интонациями голоса. Все следят, как взяв полоску кожи из рук гонца, он спокойными, неторопливыми движениями наматывает ее на короткую деревянную палочку, на которой нарезан пологий спиральный желоб, как раз под размер полоски.

Это и есть скитала, своеобразный спартанский способ передачи тайных сообщений, изобретенный задолго до методов криптографии и машинок "Энигма" - послание, записанное с помощью одной такой палочки, может прочесть только обладатель точной ее копии. Медленно палочку вращая, предводитель десяти молча читает сообщение, образованное из совмещенных ветвями спирали букв. Надо заметить, читает он медленно, практически по слогам.

Закончив чтение, он обводит взглядом собравшихся, и резюмирует сообщение вслух:

- Совет эфоров сообщает нам, что царь Анаксандрид, сын Леонта, умер. К полудню завтрашнего дня нам надлежит вернуться в Спарту.

Медленно, очень медленно, предводитель сворачивает полоску кожи - возможно, давая себе необходимую паузу для размышления.

- Ты передашь эфорам, что мы выполним полученный приказ, который получили раньше и вернемся к назначенному сроку, - говорит он, наконец.

Гонец молча принимает скиталу обратно. Обсуждать решения командира маленького отряда не входитв его полномочия .

- До встречи, - говорит он.

И встает. К ночи ему нужно будет вернуться обратно, а для этого большую часть пути придется проделать бегом.

Гонец уходит, исчезнув в зарослях - шаги босых ног бесшумны - а десятеро продолжают наблюдения, целью которых является ближайшая к ним небольшая деревня. Обитатели деревни заняты сбором урожая. Собственно, разгар страды уже прошел, собранный хлеб уже сохнет, увязанный в снопы и...

- Вот! - произносит кто-то. - Это он!

Общее внимание - за исключением тех, кто спит - сосредоточено на человеке, бредущем в сторону леса. Судя по топорику в руке, можно предположить, что крестьянин направился за хворостом, или, скажем, срубить пару жердей. Человек входит в чащу, на некоторое время пропав из виду. Один из юношей встает и идет навстречу. Возвращается он уже не один.

<

Пришедшему около тридцати, он одет в одежду, которую едва ли можно встретить где-нибудь за пределами собственно спартанских владений. Дело не в форме, а в специфическом материале: она скроена из собачьих шкур. Человек старается выглядеть спокойным, но его подводит взгляд беспокойно бегающих глаз.

Происходит тихий, очень деловой разговор, прямой пересказ которого мало сказал бы неподготовленному слушателю. Называются имена людей, в будущем обреченных на забвение - это обитатели хижин, которые в беспорядке разбросаны неподалеку. Ничего хорошего их не ожидает: один из них, как говорят, прячет оружие, другой был замечен в долгих отлучках, вина третьего известна только доносчику и спартанским эфорам... Этого, конечно, достаточно.

Осведомитель не только боится, но и торопится. Задав еще несколько уточняющих вопросов, вожак отпускает его, посоветовав, если дорога жизнь, не высовываться из хижины после наступления темноты. Человек уходит...

- Собака! - тихо говорит кто-то из десяти.

Если вы не в курсе, то одежда из собачьих шкур это не странная местная мода, а обычай, навязанный спартанцами местному населению и освященный полутора столетиями их господства над этой страной. Он имеет даже некоторое сакральное обоснование, как и традиция, согласно которой спартанские эфоры каждый год, вступая в должность, объявляют войну мессенским илотам, по сути дела, собственным рабам.

Где-то, в отдалении, раздаются удары топора. Десятеро совещаются. Точнее сказать, уточняют планы. Этой ночью луна взойдет не сразу, а через некоторое время после наступления темноты -  пауза, как раз достаточная для ночного нападения. Его целью назначены три хижины, имена обитателей которых названы в скитале, принесенной предыдущим гонцом. Но, в случае осложнений, можно и нужно убивать всех оказавшихся на пути.

То, что противников может оказаться намного больше, никого не смущает. Усомнись кто-нибудь в силах отряда, он будет подвергнут всеобщему презрению, и, скорее всего, не смоет позора до конца своих дней.

По окончании краткого совещания трое остаются наблюдать за местностью, остальные ложатся спать. Над ними, в просветах между ветвями деревьев, голубеет ясное, необыкновенно прозрачное небо. Когда пройдут века, и историки поставят вопрос, почему именно Эллада сыграла такую огромную роль в истории человеческой цивилизации, кто-то из них - светлая голова! - предложит, в частности, вспомнить о факторе географических реалий: ясное небо, чистый, лишенный туманов воздух, способствующий ясности восприятия мира, и природа, редкостно сочетающая крайности суровости и красоты. Нет слов, горы это очень красиво, но когда они занимают большую часть территории, то зажатые между ними участки плодородной земли станут предметом ожесточенной борьбы за существование. Вот это-то сочетание факторов породит тип мышления, свойствами которого станут ясность восприятия действительности, и острое чувство трагизма и красоты, дающие возможность принимать такими, какие они есть, порой даже очень жестокие вещи...

Время от времени, сменяясь на наблюдательном посту, десятеро дремлют, видя какие-то сны, которые могли бы видеть волки, вдруг превратившиеся в людей. Солнце постепенно спускается за хребет, накрывая тенью подножие. К моменту наступления сумерек не спит никто. Все детали уточнены и теперь остается просто дождаться темноты.

Когда же она наступает, десятеро выходят из леса и идут в сторону деревни. Когда начинают лаять встревоженные собаки, они уже успевают разделиться на три группы. Лай становится яростней, потом звучит визг. Потом к общему шуму добавляется истошный человеческий крик. Кажется, кричит женщина.

Вожак отряда пинком ноги выбивает дверь, подвешенную на кожаных петлях. За ним врываются еще двое - самая большая группа из четырех человек отправлена к дальней хижине. Чья-то тень мелькает навстречу, он делает выпад, и, чувствуя в темноте брызнувшую на руку кровь, отступает в сторону, чтобы труп свалился на ноги. Кто-то из его товарищей бросается вглубь хижины. Снова кто-то кричит, отчаянным, истошным криком.

- Быстрей, быстрей!

Двое выбегают, и он остается один. По необходимости это одиночество очень недолгое, надо торопится, и он делает, было, шаг к выходу - а потом замирает, отшагивает к другой стене, и бьет вооруженной рукой, наугад. Еще один предсмертный крик подтверждает, что он не ошибся.

Что-то подобное происходит в других хижинах. Еще кого-то из илотов убивают в темноте, под открытым небом, это уже происходит при отступлении, перед тем, как ночные убийцы встречаются на окраине поселка. Здесь приходится зарезать еще одну собаку, а потом, быстрым шагом, но уже не слишком торопясь, десятеро направляются в сторону леса.

Первый привал они делают на берегу пересыхающего ручья, берущего начало выше по склону. Как раз восходит луна - очень уместно, чтобы продолжать путь, но недостаточно, чтобы начисто смыть кровь. Для половины из этих десяти эта первая кровь, за которой последовала человеческая смерть.

- ...и тогда я ударил его...

- ...ты плохо ударил...

- И тогда он прыгнул на меня...

- Если бы я не зашел сзади...

Предводитель не участвует в обмене эмоциональными репликами, он задумчиво смывает с рук кровь, а потом, срывая траву, чистит клинок меча. Поглядывая на него, все остальные тоже приходят в себя.

- На рассвете нам надо быть в Лаконии! - говорит он, почувствовав общие взгляды.

Впрочем, это напоминание не сопровождается действием. Луна еще только восходит. Предводитель усаживается на землю и умолкает, больше не участвуя в общих разговорах. Проходит значительный промежуток времени, прежде чем звучит веское:

- Пора!

И вот, они бегут, ориентируясь по едва заметным приметам, выбирая звериные тропы, которые непросто запомнить даже днем - десяток темных, по волчьи бесшумных теней. Впрочем, некоторое время спустя они выбираются на открытую местность и выбегают на дорогу, неравными зигзагами поднимающуюся в сторону Тайгетского перевала. Дорога эта довольно широка, по местным меркам, две повозки могут свободно на ней разминуться. Кстати, это одна из трех дорог, которыми можно попасть в Лаконию. Которое является одним из самых закрытых эллинских государств, чему помогла сама природа. Правда, есть еще и побережье, но к нему не слишком часто пристают корабли.

Луна поднялась еще выше...

- Стойте!

Этот окрик исходит от человека, поднявшегося навстречу с края дороги. Он почти полностью вооружен - копье, гоплитский щит, легкий льняной панцирь, нет только шлема. Десятеро останавливаются. Командир идет навстречу вооруженному. Следует тихий, вполголоса, обмен паролями.

- Вы собираетесь бежать всю ночь?

Можно плонять, что они хорошо знакомы.

- К полудню нам надо быть в Спарте.

Больше вопросов часовой не задает. Несомненно, о смерти царя Анаксандрида он уже знает. Его любопытный взгляд разбивается о бесстрастное выражение командира маленького отряда.

- Костер на прежнем месте?

- Да.

Вот и весь разговор. Десятеро проходят дальше. За завалом камней горит костер, скрытый от посторонних наблюдателей. Два сидящих возле него воина оглядываются. Еще четверо спят, завернувшись в плащи. Немного дальше горит еще костер, поменьше. На людей, спящих возле него, никто внимания не обращает, это лаконские илоты, состоящие при своих господах в качестве слуг и оруженосцев. От мессенских илотов они отличаются, в частности, одеждой - она тоже убога, но, во всяком случае, сшита не из собачьих шкур.

Часовые лет на пять старше прибывших, что поддерживает между ними некоторую дистанцию - а между тем, они, безусловно, знакомы. Разговор сведен к обмену короткими фразами. Надо знать спартанцев, чтобы понимать, какая бездна подтекстов может быть вложенна в таких коротких фразах, и оценить, как красноречиво бывает окаймляющее их молчание. Эти люди всегда настороже, даже среди товарищей по оружию, даже во время своих сисситий, даже с близкими людьми. Редко, очень редко, спартанец может развязать язык в разговоре с лучшим другом... и еще, такое случается, когда он попадает в изгнание, и не имеет надежды вернуться на родину. Да и в этом случае изгнанника стоит как следует напоить.

Несколько минут отдыха, а потом юноши снова встают, коротко прощаются, и пускаются в бег, чтобы встретить рассвет уже на Лаконской равнине.

- У него два старших брата, - говорит один из сидящих у костра.

- И старший из них Клеомен, - добавляет другой.

Если молчание золото, а слово серебро, то спартанское серебро самой чистой пробы. Каждое из этих слов в устах какого-нибудь ионийского поэта выросло бы как минимум в три десятка строф, и это было бы началом поэмы об истории семейных проблем спартанского царя-двоежонца, о произошедшем небольшом династическом кризисе и судьбе трех братьев, сыновей Анаксандрида... впрочем, всего братьев было четверо, но четвертый остался в памяти только потому, что был младшим братом трех остальных.

И видят боги, эта поэма была бы не хуже многих! Как вы наверное догадались, немногословный юноша, возглавляющий этот небольшой "эскадрон смерти", сеющий ужас в покоренной его предками маленькой стране, и есть третий сын умершего царя, и, следовательно, потомок Геракла в двадцатом поколении. Его зовут Леонид.

Его судьба предопределена жребием, но неясна ему самому, и он не может знать, что спешит в Спарту для прощания не только с отцом, но и с братом. А между тем нить его судьбы уже сплетается в замысловатую вязь с судьбой ионийских тираннов, корабли которых, приставая на ночь к берегам, плывут сейчас на север, вместе с финикийским флотом. Пройдет несколько дней, полные самых мрачных предчувствий, они будут стоять на берегу великой реки Истр, глядя, как по наведенному ими мосту переправляется на другой берег невиданное азиатское войско, когда подошедший Кой, стратег митиленцев, скажет:

- Благодарите богов, друзья! Мы с вами не отправляемся в Скифию...

 

 

- Благодарите богов! - заявляет Кой. - Мы с вами не отправляемся в Скифию. Мы остаемся здесь.

Трудно придумать сообщение, которое бы произвело на данную аудиторию большее впечатление. Взгляды собравшихся обрашены на митиленского стратега.

Для мрачных предчувствий поводов достаточно. Хотя тринадцать тираннов - именно таково количество собравшихся - нельзя назвать невеждами, но о Скифии у них представления довольно сумбурные. В сумме эти представления могли бы дать богатый материал для творчества бродячих поэтов, если бы из творений тех же поэтов не были почерпнуты. Тут и целых три версии о происхождении скифов, и история о войне вернувшихся из Азии скифов с сыновьями собственных жен, зачатых в отсутствие мужей от слепых рабов, и сказания о стране к северу, куда невозможно проникнуть из-за летающих в воздухе перьев, и повествование о лысых людях, питающихся сосновыми шишками, и...

Есть, конечно, и более достоверная информация, но вот она еще меньше вдохновляет продолжать поход. Хотя бы потому, что никто не хочет, чтобы его черепом кто-нибудь скифский вождь пользовался вместо парадной чаши.

Напряженные взгляды тринадцати ионийских правителей скрещены на митиленском стратеге.

- Говори, что ты знаешь! - высказывается наименее терпеливый.

- Я только что говорил с царем Дарием, - начинает Кой.

Вокруг них шумит настоящее человеческое море - как раз сейчас на другой берег переправляются бактрийские всадники и их кони, чувствуя под собой покачивающиеся в ритме речной волны мостки, встревожено фыркают... вот, в этот самый момент, один из оступившихся коней с громким ржанием принимается биться, вырываясь из рук повисших на поводьях людей. Кто-то из них падает в воду и его панический крик выделяется даже на фоне общего шума.

Эти уроженцы азиатских равнин почти поголовно не умеют плавать.

- Я попросил у хазарапата разрешения поговорить с царем, - продолжает Кой, выдержав паузу. - Когда меня пропустили в шатер, я спросил царя, угодно ли ему выслушать совет человека, который хочет его дать. Царь велел продолжать, - митиленский стратег делает непроизвольную паузу, - и я сказал: "Царь! Ты ведь собираешься в поход на страну, где нет ни вспаханного поля, ни населенного города. Так прикажи оставить этот мост на месте и охрану его поручи самим строителям. Если все будет хорошо, и мы найдем скифов, то у нас есть возможность отступления. Если же мы их не найдем, то, по крайней мере, хоть обратный путь нам обеспечен. Меня вовсе не страшит, что скифы одолеют нас в бою, но я боюсь только, что мы их не найдем и погибнем во время блужданий. Скажут, пожалуй, что я говорю это ради себя, именно оттого, что желаю остаться здесь. Напротив, я сам, конечно, пойду с тобой и не желал бы оставаться".

Почти каждый из слушателей готов присягнуть - что-то подобное приходило в голову и ему. Заслуга осталась за митиленским стратегом не потому, что остальным не хватило умственных способностей.

- Царь Дарий принял мой совет милостиво, - продолжает митиленский стратег. - Он велел мне напомнить при случае о моей услуге, и велел оставаться стеречь переправу нам, ионянам.

Можно представить неслышный облегченный вздох. Охранять переправу, значит оставаться тут - при своих кораблях!

Слышен низкий, протяжный звук варварских труб. Все оглядываются в сторону моста, а потом переводят взгляд на приближающийся отряд персидской пехоты. Войлочные тиары на головах...

- Ты забыл сказать, сколько мы должны ждать здесь.

...войлочные тиары на головах, доспехи из налегающих друг на друга железных чешуек, штаны, большие плетеные щиты, короткие копья, колчаны, большие луки - это и есть прославленная персидская пехота, способная засыпать противника ливнем камышовых стрел, а прорвавшихся встретить ударами копий из-за стены плотно сомкнутых высоких плетеных щитов....

- Я ничего не забыл. Как я могу сказать то, чего не знаю сам?

Первые пехотинцы уже вступают на мостки, перекинутые поперек палуб стоящих на якорях кораблей. Дальше виден блеск серебра и золота, которыми украшена тысяча отборных телохранителей Дария. Значит, скоро проведут священную колесницу Солнца - почти никто из эллинов не может усвоить труднопроизносимое имя "Ахуромазда", за ней будет ехать колесница царя, а потом...

Вопрос, заданный одним из тираннов, неожиданно получает исчерпывающий ответ. Несколько по азиатски пестро облаченных всадников, даже на конских попонах которых блестит золото, подъезжают к ионийским правителям. Следует небольшая заминка, разговор с переводчиком. Найдя взглядом Гистеея, старший из всадников - между прочим, это харазапат, командир отборной тысячи "бессмертных" - поднимает руку. В ней длинный и узкий кожаный ремень, на котором навязано, на глазок, никак не меньше полусотни узлов.

- Наш повелитель, Царь царей, царь Азии, - более короткой титулатуры употребить невозможно, и командир телохранителей к этому отнюдь не стремится, - велел передать вам, ионяне: он отменяет свое решение о мосте. Вы останетесь здесь, вместе со своими воинами и будете охранять переправу. Возьмите этот ремень, велит он вам, и поступайте так: с того дня как мы выступим, развязывайте каждый день по узлу. Когда дни, обозначенные узлами, истекут, то плывите на родину. До тех же пор стерегите мост. Этим вы окажете мне большую услугу.

Небольшая пауза для совещания с переводчиком.

- Что же касается Коя, сына Эрксандра, - продолжает харазапат, освежив в памяти нужное имя, - то наш повелитель велел передать тебе, что бы ты напомнил ему при случае о своей услуге.

Легкое движение поводьев, и хорошо вышколенный конь, привыкший реагировать на самое легкое движение мундштука, рысью трусит в сторону переправы, остальные всадники устремляются следом, а ионийские тиранны смотрят им вслед, едва ли огорчаясь тому, что потеряли неповторимый случай обогатить свои географические познания.

В безоблачном небе пылает беспощадное солнце, людские голоса сливаются в единый гул, ржут кони, кричат ослы и ревут невиданные в этих местах верблюды, пара коршунов совершает медленные круги, присматриваясь к павшей лошади, ожидающие переправы воины заходят в воду почти по пояс, тщетно надеясь зачерпнуть более-менее чистой воды, лучи солнца отблескивают на пластинчатых доспехах, золотых украшениях и остриях копий, преждевременно подошедший отряд гирканских всадников смешивается с бактрийцами, их командиры спорят, восседая на норовящих стать на дыбы конях, их голоса кажутся совершенно спокойными, что обманчиво, ибо застоявшиеся за вчерашний день кони просто резвятся, а вот их всадники основательно взбешены...

Точно такое же безжалостное солнце пылает сейчас над дельфийской долиной.

- Никто еще не победил персов, - говорит Акерат...

 

 

- Никто еще не победил персов, - говорит Акерат. - А я ведь еще помню время, когда мы впервые услышали имя этого народа.

- Это когда в Дельфы явились послы Креза? - уточняет Клисфен, тоже неплохо знающий историю взаимоотношений лидийского царя и святилища Аполлона.

И не только саму историю, но и накрученный вокруг них ворох легенд. А суть их проста, дельфийские пророки недооценили мощь доселе неизвестного им азиатского народа, и просчитались, подтолкнув Креза к самоубийственной войне. Все легенды на эту тему, в конечном счете, служат единственной цели - замаскировать вопиющий промах непререкаемого оракула.

Акерат кивает.

- Сколько было имен, сколько царств! - продолжает он. - Кто помнит теперь об ассирийцах? Где слава Вавилона, Египта, Лидии? Теперь это только персидские сатрапии.

Самое время продолжить речь в том же духе, вставив в нее несколько высокопарных пассажей на тему, что азиатские народы бесчисленны как песок, что их богатство, их воины, их золото, даже их боги на стороне персов, но Акерат предпочитает для краткости пожертвовать расхожими банальностями.

- А знаешь, что я скажу тебе? - говорит он, многозначительно поглядев на Клисфена. - Нельзя противопоставить малую силу непреодолимой силе. Нельзя противопоставить огромному богатству малое. Нельзя...

Прервав сам себя, жрец-пророк замолкает. И улыбается.

- И что же им можно противопоставить? - интересуется Клисфен.

Разговор происходит в доме Акерата, в тени внутреннего дворика. В другом конце двора, среди кустов и маленьких деревьев, резвится пара ребятишек, один из которых младший сын хозяина. Как догадывается Клисфен, несмотря на ревматизм и почтенную внешность, жрец-пророк и сейчас способен на мужские подвиги.

- Силе можно противопоставить слабость, а богатству бедность, - говорит Акерат. - Ты понимаешь меня?

- Признаться, не очень.

- Видишь это дерево? - спрашивает Акерат, показывая на одно из растущих в саду деревьев. - Я сам когда-то выкопал его на склоне горы, где оно проросло. Такие маленькие деревья страшно живучи, они цепко держатся корнями за свою землю. Что происходит с ними в бурю, или когда с гор сходят потоки?

В другую эпоху и в другом географическом регионе философствующий мудрец сделал бы к этому образу поправку, предложив слушателю представить густой снег, который тяжестью своей навалился на гибкие ветви. Которые сначала прогибаются под ним, а потом, прогнувшись, его сбрасывают - но не тот климат. В горах этой страны еще водятся львы, и густой снеговой покров даже в предгорьях явление архиредкое.

- Они прогибаются, - говорит Клисфен, раннее не встречавший эту гиперболу, но уже догадывающийся, что к чему. - А потом выпрямляются снова.

- И выживают, - говорит Акерат. - Выживают, даже когда через них проходит сила, ломающая столетние дубы.

И умолкает, как бы ожидая, что слушатель сам озарится некоей мыслью. Клисфен не торопится соответствовать.

Он только вчера вернулся в Дельфы после одной из своих отлучек. Он был на охоте, вместе с друзьями затравил на склонах Кефирона здоровенного вепря. Половине этих друзей рассуждения жреца-пророка показались бы непонятными, еще половине отвлеченными и заумными.

- Эллинам незачем воевать с персами, - говорит Акерат. - Какая беда, если эллины дадут персам землю и воду? Посмотри на ионийские города, посмотри на Милет. Когда-то они признали власть лидийцев - и что стало с лидийцами? - теперь благоденствуют при персах. Нет смысла проклинать наступившую зиму, надо запасти дров и растопить очаг, нет смысла противопоставлять малую силе неодолимой. Тех, кто пытается это сделать, те ломаются и гибнут, кто прогибается, тот остается жить и снова распрямляется.

Клисфен не вступает в спор, хотя логика пророка не кажется ему безукоризненной. Сравнения впечатляют, но ничего сами по себе не доказывают. Можно сравнить превосходящую силу с сугробом снега или ливневым потоком - а что если это пожар, не оставляющий позади себя ничего живого? Горный обвал, который похоронит все, что встретит на пути?

Он не вступает в спор еще по одной причине, сейчас его мало волнуют персы - он хочет вернуться в Афины. В самом деле, неожиданно мелькает в его голове, можно отказаться от амбициозных планов, выдать своих дочерей замуж за дельфийскую знать, и прожить остаток жизни здесь, в священной долине, окруженный... Также быстро, как и появившись, эта мысль исчезает в небытие. Благоденствие изгнанника не греет душу потомка архонта Мегакла. Почему? Ну, может быть, по тем же причинам, по которым Одиссей предпочел возвращение на Итаку бессмертию и объятьям нимфы Калипсо.

Акерат тоже не прочь перевести разговор на другую тему.

- Если ты слышал, в Спарте умер царь Анаксандрид, - говорит он.

Клисфен кивает. Он слышал.

- Из его сыновей, - продолжает Акерат, - по обычаю, лакедемоняне возвели на престол Клеомена, сына от второй жены, который родился на несколько дней раньше, чем сын от первой жены Дорией...

Тема непобедимости персов сегодня больше не всплывает в их разговоре. А где-то далеко к северу, в стороне легендарной страны Ночи, сама судьба решает этот спорный вопрос. Ионийцы стерегут переправу. День идет за днем, экипажи кораблей скучают, днем изнывают от жары, ночью от комаров, рассказывают друг другу анекдоты и истории из жизни, ловят рыбу при помощи удочек и сетей, найденных в рыбачьих поселках, покинутых местными жителями. В окрестных лесах должно водится много дичи, но никто не рискует отходить от кораблей далеко. Чтобы развлечь своих людей, ионийские правители пользуются любым предлогом для устройства состязаний или торжественных жертвоприношений. На ремне, врученном царем Дарием...

 

 

На ремне, врученном царем Дарием, остается где-то с десяток неразвязанных узлов, когда часовые на ионийских кораблях - а корабли эти по прежнему цепочкой стоят на якорях, готовые снова послужить плавучим мостом - видят пыль, поднимающуюся на горизонте со стороны Скифии. Это может означать только одно: приближается большой отряд, конный, судя по быстроте приближения.

Пыль замечают в первой половине дня, и только после полудня удается разглядеть массу всадников, показавшуюся на гряде холмов. Солнце уже склоняется к западу, когда удается их разглядеть. Сидящие на мелких, шелудивых конях, нестриженая грива которых опускается чуть ли не до самой земли, эти люди в большинстве облачены в кожаные штаны, куртки из того же материала, войлочные колпаки...

Кажется, это скифы. Их уже ждут. Несколько рядов гоплитов, чьи копья готовы по сигналу опустится наперевес, выстроились на подходе к кораблям. Большинство ионийских тираннов, среди них Мильтиад и Гестией, ждут развития событий на борту ближайшего из них. Если скифы попытаются ворваться на корабли силой...

Впрочем, те не проявляют агрессивности. Основная конная масса, приблизившись на расстояние полета стрелы, разделяется и, продолжая двигаться к берегу, обходит мост с двух сторон. Это не тактический маневр, просто всадники хотят напоить коней. Только несколько человек продолжают скакать в сторону кораблей. Даже на расстоянии видно, что это не простые воины: на двух из них бронзовые доспехи, вышедшие из рук эллинских мастеров, а на остальных панцири из костяных пластинок, перекрывающих друг друга подобно перьям птицы или рыбьей чешуе. Знаток степных народов скажет, что это, скорее всего, савроматы.

До первой линии гоплитов остается несколько шагов, когда всадники останавливаются. Один из них проезжает чуть дальше остальных. Судя по некоторым деталям его одежды и оружию, вернее, недостатку оружия, это не вождь и не уроженец степей. Все недоумения объясняются, как только он открывает рот. Звучит чистая, очень чистая, без варваризмов, ионийская речь.

- Ионийцы, я обращаюсь к вам от имени Скопасиса, царя савроматов. Он хочет знать - кто из вас может говорить от имени остальных?

Короткое совещание на ближайшем к берегу корабле. В итоге трое людей, чье высокое общественное положение можно угадать по накинутым поверх доспехов пурпурным плащам, сходят на берег, и проходят дальше, за линию гоплитов.

- Скажи ему - я Гестией, тиранн Милета.

- Я Кой, стратег Митилены.

- Я Мильтиад, правитель Херсонеса во Фракии.

Со стороны берегов, по обеим сторонам, где водопой в самом разгаре, слышно лошадиное ржание и голоса людей, перекликающихся на чужом, варварском языке. Странное дело, но эти звуки сейчас успокаивают. Кое-кто из гоплитов, кто постарше, присаживается на землю. Если переговоры завершатся пролитием крови, то это случится несколько позже.

Предводители обеих сторон сходятся на расстояние... назовем это расстоянием протянутого копья. Друг на друга в упор, глаза в глаза, смотрят два далеких друг от друга мира, расстояния между которыми заданы не только количеством стадий или конских переходов. Вожди ионийцев стоят без оружия, даже их руки скрыты под складками плащей, от них пахнет оливковым маслом, без умащения которым этот народ не представляет нормального существования, причесанные волосы украшены золотыми заколками в виде цикад. Савроматы глядят на них с высоты лошадиных крупов, от них пахнет тяжелой смесью застарелого человеческого и лошадиного пота, они одеты в доспехи и вооружены, в их руках копья и плети. Ноги степняков не обнажены, а затянуты в штаны - элемент одежды, для окончательного признания которого средиземноморским народам потребуется не менее, чем гибель античной цивилизации...

Следует короткий разговор между переводчиком и одним из савроматов, рослым воином в костяных доспехах. Немигающий взгляд его настолько пронзителен и тяжел, что окружающие стараются, по возможности, с ним не встречаться.

- Ионийцы, царь Скопасис будет говорить с вами не только от своего имени, но и от имени скифов, гелонов и будинов...

У этого уроженца Ионии, сидящего на скифском коне и одетого в скифскую одежду, вероятно, есть своя, неповторимая история - которая никогда не будет рассказана и записана, как это случается с большинством человеческих историй. Наверное, она довольно трагична - а как же еще объяснить, что он добровольно живет среди кочующих в степях варваров?

- Царь спрашивает вас, эллины: что вы делаете здесь, так далеко от своей родины?

Вожди ионийцев переглядываются. Слово берет Гестией, тиранн милетский:

- Мы охраняем переправу через Истр, как велел нам царь Дарий, царь персов.

Переводчик переводит. Царь савроматов вдруг громко смеется, обнажая желтые зубы и к его смеху присоединяется его свита.

- Ну, так знайте, - звучит ответ, резкость которого несколько утрачена при переводе, - что вам незачем терять время на пустые ожидания. Царю Дарию больше не понадобится этот мост.

- Спроси его, откуда ему это известно.

В водах великой реки Истр, слышен всплеск. Какая-то равнодушная к человеческим играм рыба на момент попыталась покинуть родную стихию.

- Вы разве ничего не знаете? - интересуется переводчик.

И убеждается, что, хлопая комаров и рассказывая друг другу древние притчи и скабрезные анекдоты, его соплеменники очень отстали от текущих событий.

Обдумывая новости, митиленский стратег, милетский тиранн и правитель фракийского Херсонеса переглядываются. Нельзя сказать, что они не верят услышанному, но этого мало для уверенных решений. Пускай все эти десятки дней персидский царь истратил в напрасных блужданиях по скифским степям, потеряв массу воинов и не добившись никаких успехов, но, тем не менее, он жив, а военное счастье может обернуться по разному.

- Как бы то ни было, - говорит Гестией, - но мы получили приказ и мы будем его исполнять... Что он говорит?

- Царь Скопасис говорит, что из ионийцев получаются хорошие рабы, - объясняет переводчик с невозмутимым видом. - Они очень послушные.

Кажется, он даже получает от ситуации некое удовольствие.

Собеседники вынуждены эту реплику проглотить. Часть савроматов уже напоила коней, и теперь, держась на расстоянии, они концентрируются позади ведущих переговоры вождей. Ионийские вожди сдерживают желание оглянуться и посмотреть, так ли уж внушительны шеренги гоплитов за их спинами. Напряжение возрастает. Царь савроматов вдруг задает короткий вопрос.

- Он спрашивает: сколько дней вам еще остается стеречь мост? - переводит толмач.

- Девять дней,  - отвечает Гестией, который добрую половину царских узлов развязал собственноручно.

Скопасис снова смеется, тем специфическим смехом, от которого по спинам слушателей пробегают холодные мурашки.

- Он говорит, - сообщает переводчик, - что вам не надо нарушать приказ своего хозяина. Можете прождать эти девять дней, а потом отплывайте назад, на родину, где по вам скучают жены. А с персидским царем мы поступим так, как он заслужил.

Сказано это тоном, не оставляющим сомнений, что Дарию любой ценой стоит избежать платы по предъявленным счетам.

На этот раз общее решение ионийцев настолько предсказуемо, что даже не нуждается в обсуждении.

- Скажи ему, что мы так и поступим, - говорит Гестией с понятным чувством облегчения.

Скопасис о чем-то быстро переговаривается с другими вождями савроматов. Потом замолкает, и молча смотрит на ионийских правителей. Те тоже не спешат заполнить образовавшуюся паузу. А между тем, это замечательный случай сказать несколько слов - даром, что ли вошло в поговорку ионийское красноречие!? -  сделать удачный жест или еще что-то, что хоть немного сломает стену отчуждения... но этого не происходит. Слишком унизительно положение одних, и слишком сильно высокомерие других. Скопасис тихонько касается шеи коня обухом плети, трогает поводья, и вот, его свита скачет следом за ним, к ожидающей массе вооруженных всадников.

Глядя вслед, Мильтиад вспоминает судьбу Кира, первого царя персидского. Гестией тем временем поворачивается в сторону кораблей и многочисленной аудитории, ждущей результата переговоров с понятным нетерпением.

- Мы останемся здесь! - громко заявляет он с самым уверенным видом.

По странной случайности фразу обратно противоположную сейчас произносит второй по счету сын умершего спартанского царя Анаксандрида. Он сидит на стволе рухнувшего дерева, корни которого подмыло течением реки Эврот, в его голосе звучит ярость и категорический отказ смирится с неприятной действительностью:

- Я не останусь здесь!

- Я не останусь здесь!

Это категорическое заявление исходит из уст Дориея, второго по счету сына умершего спартанского царя.

Вечернее солнце садится за тайгертский хребет. На другой его стороне лежит Мессения, покоренная полтора столетия назад страна, населенная людьми, отдающими завоевателям до половины урожая и под страхом смерти обязанными носить одежду из собачьих шкур. По эту сторону страна победителей. Двое сыновей царя Анаксандрида сидят на берегу реки Эврот. Стоит ли описывать их, тем более что с одним из них мы уже знакомы? Оба брата невзрачно одеты, мускулисты, смуглы, длинноволосы, усы они бреют по обычаю спартанцев, а то, что должно стать бородами, пока не дотягивает до этого названия. Так себе, куцая поросль.

- И что ты будешь делать?

Дорией не торопится с ответом. Его взгляд рассеянно скользит по противоположному берегу, по зарослям камыша, темнеющим после жатвы полям, разбросанным группами илотских хижин.

- Я говорил с эфорами, - начинает он, наконец. - Нам дадут корабли. Мы возьмем с собой парфениев, мофаков, всех кто захочет отправиться с нами, и отплывем.

Фраза выглядит незавершенной.

- Куда? - спрашивает Леонид.

Пауза. Оказывается, незавершенна не только фраза, но и сама мысль.

- Туда, куда мы захотим, - говорит Дорией.

"Разве не весь мир открыт смелым?", добавил бы кто-нибудь другой, в каком-нибудь ином месте. Но специфика спартанского красноречия состоит не в поэтической образности выражений.

Теперь братья в упор глядят друг на друга. Этот разговор невозможно понять, не зная спартанских реалий, о которых братья не упоминают ввиду их полной очевидности. Объясним пока, что парфении и мофаки это так или иначе лишенные гражданских прав члены спартанской общины. Такие изгои, как и следует ожидать, представляют собой опасную гремучую смесь, благодатную почву для заговоров и возмущений - а эти, к тому же, получили подготовку профессиональных воинов. Так что нет ничего удивительного в том, что спартанские магистраты с радостью готовы подарить им корабли, бесполезно гниющие на побережье чуть ли не со времен экспедиции против Поликрата. А тут еще нашелся честолюбивый спартанский принц, не желающий быть простым гражданином в государстве, одним из двух царей которого стал его брат, зачатый его отцом не его матери.

Леонид молчит. Его лицо бесстрастно, хотя как сын царя он и не прошел всех крайностей спартанского воспитания.

- Я не хочу оставаться здесь, - продолжает Дорией. - Я ненавижу его!

Не требуется даже уточнять, кого именно.

- Мы можем отправиться на Сицилию, в Италию, в Ливию.

В общем, не слишком важно куда. Будь Дорией красноречивей, он мог бы сослаться на древний исторический прецедент. Точно так же столетия назад, только не по морю, а по суше, в эту страну, уже разоренную восстаниями и междоусобными войнами, пришли дорийцы под предводительством двух потомков Геракла, чтобы на протяжении нескольких поколений подчинить себе окрестные общины...

Как уже говорилось, специфика спартанского красноречия вовсе не в многословии и образности. Совершенно невозможно сказать, что творится в душе третьего отпрыска царя Анаксандрида. Он вскакивает, делает два шага - на речном песке оттискиваются следы босых ног - и оглядывается в сторону родного города. Собственно, этот город просто разбросанные между деревьями группы хижин, над уровнем которых возвышаются лишь крыши нескольких общественных зданий, самым примечательным из которых является храм Афины Меднодомной.

И вот...

- Я остаюсь.

Дорией глядит на младшего брата - и вдруг понимает, что все аргументы бесполезны. Вместо того, чтобы отправится за море искать себе новую родину и новое царство, его брат Леонид остается в Лаконии, вести жизнь обычного воина. И напрасно спрашивать почему. Ведь самые важные решения своей жизни люди совершают, подчиняясь вовсе не логике, а тем голосам, источником которых когда-то назовут подсознание, а прежде считали человеческую душу.

Где-то высоко над их головами, построившись косяком, летят к северу журавли. Почему они летят туда?

Потому что они не могут не лететь.

...где-то, очень, очень далеко, дальше, чем Беотия, чем Фессалия, чем Фракия, отбившийся от армии Великого Царя человек медленно бредет, опираясь на копье. Давно брошен плетеный щит, стерта обувь, из прорех которой сейчас торчат грязные окровавленные пальцы, брошен порванный мех для воды, и сухие как пепел губы беззвучно шепчут слова древнеарийской молитвы.

О пепле упомянуто не случайно, эта часть степи вызжена пожаром, и поднимающаяся при каждом шаге пыль только усиливает муки жажды. Высоко в небесах, высматривая добычу, описывает круги какая-то птица, и человеку кажется, что в центре этих кругов оказывается именно он. В сущности, он уже мертвец, совсем как его товарищи, чьи невидящие глаза давно расклеваны стервятниками. Одинокий, безнадежно далекий от родины, в земле, где властвуют другие боги, даже если он доберется до той огромной реки, он уже не застанет моста, а если и переправится через нее, то окажется в земле фракийцев, которые, с его точки зрения, ничем не лучше скифов.

Почему же он идет?

Потому что он не может не идти.

До его слуха доходит что-то, похожее на отдаленный крик. Он оглядывается, видит позади себя фигурки всадников...

- О, проклятие!

 

 

- О, проклятие!

В безоблачном раскаленном небе, покачиваясь на широких крыльях, стервятник выписывает еще один круг. Оглянувшись, отбившийся от армии Великого Царя пехотинец видит позади фигурки всадников. Его заметили и теперь настигают.

Спрятаться в выжженной степи некуда. Остается слабая надежда, что это не скифы, но и она быстро исчезает. Всадники сидят на неутомимо рысящих маленьких конях с нестриженой, спускающейся почти до копыт гривой. Крик повторяется. Это охотничий клич, которым обычно сопровождается облавная охота на крупного копытного зверя.

Расстояние сокращается. Два скачущих впереди всадника разматывают арканы. Все слишком понятно, когда идет охота за отступающей армией Великого Царя, никто не будет брать в плен отбившегося от отрядапростого воина. Из его горла вырывается боевой клич, он сжимает кулак и потрясает копьем. В сущности, это акт бессильной ярости, но как не странно, вызов принимают всерьез. Арканы сворачиваются и возвращаются на место, всадники натягивают поводья, обмениваются короткими фразами, кто-то громко смеется, и вот, один из них - это совсем молодой, безбородый скиф - вынув копье из петель, соскакивает на землю. В левой его руке небольшой лунообразный плетеный щит. Условия поединка неравные, но никому не приходит мысли о несправедливости. Человеку просто дают достойно умереть.

Схватка оказывается быстрой, короткий провоцирующий удар, ответный удар отбит плетеным щитом, а затем щеку персидского воина распарывает наконечник копья, утыкающийся в лицевую кость. Перс роняет копье, пошатывается - и получает удар в горло.

Его тело еще содрогается в агонии, когда молодой скиф вынимает нож, и приступает к операции, теоретически известной ему в тонкостях, но еще не разу не исполненной на практике. В общем-то, его рука достаточно тверда. Вокруг шеи, от горла и до затылка делаются три разреза, после чего, крепко схватившись за волосы, молодой воин с силой делает резкий рывок.

Эти события происходят около полудня, а сутками спустя дозорные на ионийских кораблях, все еще ожидающих в дельте Истра развития событий, сообщают о приближении большого конного войска.

Прежние события повторяются, отличаясь только в подробностях. На подходах к мосту снова строятся шеренги гоплитов, устрашающая своей численностью конная масса разделяется, группы всадников отправляются поить лошадей, но за спинами вождей, в отличие от прошлого раза, их остается достаточно много.

Ионийские правители, имевшие достаточно времени, чтобы задрапироваться в свои лучшие плащи, выходят навстречу.

- Ионийцы, Иданфирс, царь скифов, интересуется - что вы делаете здесь, до сих пор?

Эти слова звучат из уст уже знакомого нам эллина, по прежнему исполняющего роль переводчика степных вождей.

Ионийские правители переглядываются. На этот раз они явились на переговоры в расширенном составе, но незамысловатый вопрос вождя царских скифов ставит их в затруднение.

- Ответь ему: мы ждем вестей о судьбе Дария, царя персов.

Это говорит Мильтиад. В прошлых переговорах тиранн Фракийского Херсонеса довольствовался ролью статиста. Выслушав переводчика, скифский царь Иданфирс с иронически переглядывается со своим окружением.

- Ну, так знайте, эллины, - переводит его ответ ионийский толмач, - что вас больше не должна волновать судьба царя Дария. Восемь дней назад он бежал от нас, бросив свой лагерь, своих ослов, всех раненых и слабых людей. Нам осталось только найти его и добить. Вам не стоит так беспокоится о своем бывшем господине.

Вполне возможно что, делая свое дело, переводчик украшает ответ собственными вариациями.

- Спроси его, может ли он подтвердить верность своих слов.

Ответ на этот вопрос ожидается с некоторым напряжением. Двое скифов принимаются спорить, их голоса звучат зло и возмущенно, но Иданфирс прерывает их, бросив какую-то короткую фразу. Один из находящихся позади него воинов снимает, не то с пояса, не то с задней части конской попоны, связку каких-то странных, окровавленных, покрытых длинными волосами лохмотьев.

- Посмотрите! Почти у каждого нашего воина есть такие же!

При более внимательном рассмотрении эти лоскутки оказываются ничем иным, как кожами, содранными с человеческих голов. Ионийские правители мрачно разглядывают этот впечатляющий аргумент.

- Вам нечего больше ждать здесь! - добавляет Иданфирс, насладившись произведенным эффектом. - Разрушайте переправу и уходите отсюда свободными, возблагодарив богов и скифов. А ваш прежний владыка больше не сможет воевать против других народов.

Отойдя ближе к линии гоплитов, ионийские правители быстро совещаются. Их показно-спокойный вид совершенно не соответствует интонации голосов и смыслу спора:

- Если мы не разрушим мост, нам придется драться со скифами.

Что и говорить, перспектива весьма мрачная.

- Если мы уйдем отсюда, нам не миновать мести царя.

Какого именно царя не уточняется. Присутствующим как-то само собой очевидно, что гибель Дария не положит конец господству персов, как не покончила с ним даже гибель великого Кира. Затяжка совещания может произвести на скифов очень невыгодное впечатление, но все колебания прекращает Гестией. Этому милетянину тоже не откажешь в решительности.

- Молчите! - говорит он. - Отвечать буду я.

И возвращается к скифам. Все это он делает настолько уверенно, что остальным остается только смотреть и слушать.

- Вы дали нам хороший совет, - заявляет Гестией, вскинув голову и с достоинством встретив взгляд Иданфирса. - Сегодня же мы разрушим мост, и когда готовы будут корабли, вернемся на родину. Желаю вам скорей найти персов и поступить с ними так, как они того заслуживают.

Иданфирс испытывающе смотрит на него, но искусанный комарами милетский тиранн так величественно закутался в плащ и так гордо держит голову, что варвару не приходит мысль усомнится в добросовестности обещаний.

Немного спустя на ближайших к берегу ионийских кораблях начинается суета. Снимаются и разбираются связывающие их мостки - по течению плывут сброшенные в суете охапки хвороста - потом в уключины вставляются весла, и освободившиеся корабли чуть отплывают от берега.

Скрывающиеся в камышовых зарослях дельты люди местного маленького племени имеют возможность наблюдать, как на другой стороне реки один за другим поднимаются к небесам дымы костров, на которых скифы жарят себе ужин. В основном это конина. На противоположном берегу тем же заняты ионийцы, только их рацион состоит преимущественно из лепешек и рыбы, выловленной удочками и найденными в покинутой деревне сетями.

К наступлению темноты костров не становится меньше. Выжившие аборигены будут передавать из поколения в поколение историю о том, как однажды со стороны моря по их реке поднялись невиданно огромные корабли с двумя рядами весел, и как тремя днями спустя с юга пришло невиданно несметное войско, как по небывалому мосту, составленному из тех самых кораблей, оно переправилось в страну скифов. Как к оставшимся кораблям дважды приходили отряды скифов, как... как... Впрочем, финал истории им пока неизвестен.

Говорят, никогда не бывает так сладок сон, как перед рассветом - впрочем, именно в это время снятся и самые впечатляющие кошмары. Так или иначе, к рассвету костры на берегу угаснут. Когда солнце поднимется над горизонтом, скрывающиеся в зарослях местные жители увидят, что скифы исчезли.

Скифы, но не эллины. Нарушившие линию корабли будут стоять на якорях, не собираясь никуда отплывать. Они будут стоять день, потом снова наступит ночь, и где-то очень далеко, в доме, где вот уже третий год живет семья Клисфена, лежащая рядом с ним женщина скажет, слушая как стучит дождь о тростниковую кровлю:

- У Кесиры начали выпадать молочные зубы...

 

 

- У Кесиры начали выпадать молочные зубы.

Отвлеченный от своих мыслей, Клисфен невольно поворачивает голову в сторону лежащей рядом женщины. В общем-то, это довольно бесполезное движение, потому что вокруг них темно... темно...

Дождевые струи хлещут по тростниковой крыше.

- Значит, скоро придется думать о том, за кого ее выдать замуж, - рассеянно говорит он.

В последние годы он нечасто спал с женщиной, родившей ему двух дочерей. Особенно когда понял, что она не родит сына. Много ли в ней осталось от той девочки, которую он четырнадцать лет назад перенес через порог? Клисфен снова опускает голову на подушку. Шелестит сухая солома. Его мысли непроизвольно изменяют направление. Он перенес ее через порог дома... своего дома... старого отцовского дома... который сровняли с землей по приказу Гиппия...

Лежащая на одеяле ладонь медленно превращается в кулак.

- Мы будем выдавать ее замуж здесь? - тем временем спрашивает она.

Клисфен усмехается ее непосредственности. А кто виноват, вдруг приходит ему в голову, что эта женщина и в зрелом возрасте сохранила нетронутый разум ребенка? В родном доме ее воспитывали по афинскому обычаю, чтобы она возможно меньше видела, меньше слышала, меньше говорила, была умеренна в еде, могла соткать шерстяной плащ и раздать служанкам пряжу. Кое-чему научил ее и он. Например, присматривать за слугами...

- Конечно, нет, - говорит он тем временем. - Сначала мы вернемся в Афины.

- А когда мы вернемся?

Есть повод для новой усмешки. Почему, спрашивает он себя вдруг, родив двух дочерей, эта женщина не стала в его жизни чем-то большим? Он мог не замечать ее много дней, уделяя внимания не более чем верной собаке, которую, под настроение приласкав, тут же забывают. И любую из их ночей...

- Не знаю, - говорит он. - Но это будет раньше, чем придет пора выдавать замуж Кесиру.

...любую из их ночей не сравнить с той единственной ночью Великих Дионисий, когда бешеное дыхание двоих то сливалось в одно, то сменялось тишиной, в которой звучали слова неконченого спора о человеческой судьбе? Почему он не может забыть...

- Почему ты так думаешь? - спрашивает она.

В общем-то, это только перифразировка предыдущего вопроса.

- Не далее как четыре дня назад, - говорит Клисфен, - пифия изрекла спартанцам пророчество...

Он непроизвольно замолкает, потому что находит еще один ответ в том диалоге, который давно ведет с самим собой. Дело в том, вдруг понимает он, что в ту ночь, по воле судьбы или богов, слились между собой не только дыхания и тела, но и человеческие души...

- Какое пророчество? - снова спрашивает его жена.

...в ту ночь он был самим собой, он не надевал ни одну из тех масок, которые привычно носит всю жизнь. Не был он не бесстрашным воином, не ловким политиком, не жрецом, не народным вождем... не неутомимым собутыльником... не властным хозяином дома... Он был самим собой и почему, почему...

И этот вопрос становится добычей реки Леты - потому что именно так и должно быть.

- Не далее как четыре дня назад, - говорит между тем Клисфен, - пифия изрекла спартанцам пророчество: если они хотят избежать гнева бога, они должны изгнать из Афин Писистратидов.

- И они смогут это сделать?

- Спартанцев редко побеждали в открытом бою, если во главе их войска стояли цари.

Иначе говоря, если спартанское войско хотя бы наполовину состояло из спартанских граждан, а не было просто ополчением периеков.

Она вдруг вздрагивает - на ее грудь падает просочившаяся через крышу капля холодной воды - и придвигается ближе к нему. Ее ладонь гладит его руку, их встретившиеся пальцы смыкаются, и в этом движении нет ничего похожего на любовную ласку, это нечто меньшее, и в тоже время намного большее.

Со странным чувством сожаления о чем-то таком, что не случилось, и чего никогда не могло случиться, Клисфен целует ее висок:

- Спи, - говорит он. - Спи, мой малыш. Не надо думать о том, что будет дальше. Спи. И пусть наши судьбы ткутся на коленях богов!

Некоторое время спустя он слышит ее ровное дыхание. В его туманящейся памяти мелькают события последних дней: вот он, в Коринфе, в невзрачной с виду лавке, устроенной в нише портика возле агоры, проверяет отчет, а после долго спорит со своим трапезитом из-за несовпадения итоговых цифр, вот он снова пирует с друзьями, в этом же доме, но теперь среди них - увы! - больше дельфийцев, чем уроженцев Аттики, вот приносит жертвы двенадцати богам...

Странно, думает он, невольно возвращаясь к прежней мысли и тоже пытаясь уснуть, почему люди не склонны довольствоваться малым? Почему его самого вовсе не прельщает судьба почетного и уважаемого изгнанника, и он вновь и вновь готов рискнуть всем, хоть бы и на поле брани, как в тот раз, под Липсиндрием?

Он засыпает, не зная о том, что по еще одной странной случайности, которыми так богато человеческое бытие, в это же самое время первый из этих вопросов...

 

 

По странной случайности в это же самое время первый из этих вопросов посещает и Мильтиада, тоже делающего попытку уснуть на корме собственной диреры. Только он успевает найти ответ: потому что людям не дано иметь предела своих желаний и потому что жизнь устроена так, что не желающий добиться большего теряет и меньшее. Подобно тому, как человек, попытавшийся перебежать по веслам с корабля на корабль, неизбежно упадет, если вдруг остановится...

Он чувствует, что в этой формулировке заключена какая-то неправильность, но вот в чем она состоит, он так и не успевает понять. Во-первых, потому что начинает засыпать. Во-вторых, потому, что и заснуть он не успевает. Со стороны противоположного берега доносится голос - у кричащего должна быть очень мощная глотка - и этот голос выкрикивает имя Гистеея.

На ионийских кораблях начинается суета. В сторону крика, опасно кренясь при каждом движении гребца, направляется утлый долбленый челнок, принадлежавший кому-то из обитателей брошенной деревни, которые сейчас умирают от голода в прибрежных зарослях. Через некоторое время он возвращается, принеся весть: да, на той стороне реки действительно находится армия Дария, и он приказывает, чтобы ионийцы поскорее восстановили разрушенный мост.

Суета не прекращается до рассвета, потому что восстановить мост, тем более при тусклом свете нарождающейся луны, оказывается делом непростым. Когда же солнце поднимается повыше, начинается переправа.

Ионийские эллины, те, кто не свалился от усталости между скамей гребцов, молча наблюдают как мимо них, уже едва ли соблюдая подобие походного строя, проходят персидские "бессмертные", мидийская и фригийская пехота, гирканские всадники, фракийские пельтасты... Практически ничего не осталось от обоза, не считая нескольких верблюдов, нет ни одного осла, все они были брошены в оставленном скифам лагере, лица воинов грязны и предельно усталы, нечищено оружие, одежда оборвана в лохмотья, обувь разбита, а самое главное, их стало меньше... меньше...

Мильтиад не собирается наблюдать до конца этот мрачный парад, предпочитая хоть немного поспать. Но, сначала он хочет увидеть царя Дария. Но царская колесница проезжает через мост пустой. Где же Дарий?

Мильтиад успевает задремать, когда его будит посыльный. Вместе с другими ионийскими правителями его желает видеть царь царей.

- Где он?

Еще не услышав ответа, правитель Фракийского Херсонеса сам успевает заметить штандарт с золотым орлом, который поднят над вылинявшим шатром полномочного представителя Царя Царей. Собственный шатер Дария, видимо, разделил участь обозов и ослов. Мильтиад со вздохом бросает взгляд на составленный из кораблей мост, по которому сейчас вяло бредут ассирийские копейщики, и, подозвав слугу, велит принести гребень, благовония и лучший плащ.

Через некоторое время, с соблюдением положенных восточных церемоний, ионийских тираннов проводят в шатер. В нем довольно сумеречно, и разглядеть царя Дария им не удается. Тем более что пришедших сразу заставляют совершить проскинезу, то есть, принять позу, с точки зрения их стереотипов более подходящую женщине, и то, в соответствующем месте и в соответствующее время. Потом они, поднимаются на ноги, стараясь не поднимать глаз, в соответствии со строгими велениями персидского этикета.

Голос Дария звучит тихо и устало, и переводчик невольно перекрывает его своим внушительным басом:

- Ионийцы, я доволен вами. Можете возвращаться к себе на родину, на своих кораблях, - пауза. - Что же касается тебя, Кой, и тебя, Гестией, то при случае не забудьте напомнить мне об оказанной вами услуге.

На этом аудиенция завершена, и ионийцы выходят на солнечный свет, как раз, чтобы увидеть, как завершает переправу ассирийская пехота.

Глубокой ночью войско оказывается на другом берегу - достижение не слишком колоссальное, учитывая потери в людях и обозных животных. А к утру моста уже нет. Ленивое течение огромной реки несет обломки сломанных мостков и связок тростника, а ионийские диреры плывут в сторону устья, не сколько подгоняемые, сколько просто направляемые вялыми ударами весел.

Несколько всадников бессильно гарцуют по левому берегу. Увы, самое логичное на первый взгляд решение не всегда оказывается самым правильным. Скифы рассчитывали перехватить персов на самых удобных маршрутах отхода, но мало знакомые с местной географией, те двинулись к переправе тем же путем, только в обратном направлении.

Один из скифов - судя по великолепным бронзовым доспехам, явно не простой табунщик - в бессильной ярости въезжает в реку по самый круп коня. Над водами утренней реки хорошо слышны гортанные крики, в которых искаженные ионийские слова причудливо перемешаны со скифскими:

- Ионийцы, вы не мужчины! - следует какое-то местное, непонятное, но, несомненно, крепкое выражение. - Трусы! Бабы! Рабы!

Стоя на корме своей диреры, Мильтиад мрачно слушает этот поток бессильных ругательств.

- Я не уверен… - произносит он, вроде бы ни к кому не обращаясь, - Но возможно, мы совершили ошибку.

...ловким движением божественных пальцев пряха Мойра сплетает узелки своих неповторимых узоров. Ионийские диреры плывут на юг, вдоль берегов, в сторону Фракийского Херсонеса, и Мильтиад не может знать, что через двадцать один год он навсегда покинет основанный его дядюшкой город, чтобы, едва спасшись от погони финикийского флота, предстать на родине перед судом по обвинению в стремлении к тирании; осыпанный царскими милостями Гестией блаженно дремлет на корме своего корабля, даже в самом кошмарном сне не способный представить, что четырнадцатью годами спустя окажется организатором Великого Ионийского восстания; исходящий бешенством всадник, чье имя поглотит река забвения, станет членом посольства, отправленного в Спарту скифскими царями для организации объединенного антиперсидского похода; поход этот не состоится, но куда более важно то, что в ходе неофициальных контактов скиф приучит царя Клеомена пить неразбавленное вино; а сам Клеомен, который двадцать три года спустя собственноручно изрежет себя на куски в приступе белой горячки, в данное время председательствует на заседании герусии, обсуждающей содержание оракула, повелевающего изгнать из Афин Писистратидов; что же касается царя Дария, об этом городе пока имеющем весьма смутное представление, то он и понятия не имеет, что пятнадцатью годами позже пустит в небо стрелу, поклявшись самой страшной клятвой отомстить афинянам за сожжение Сард; что же касается Клисфена...

 

Эпилог первой книги

…Как всегда бывает, отключение электричества происходит в самое неподходящее время.

- Бли-и-ин!

Я бью кулаком по столу - хорошо, что не по клавиатуре. Первый порыв злобы проходит. Справляясь с эмоциями, я с полминуты сижу, уставившись в потухший экран. "Нет смысла проклинать темноту, - неожиданно звучит на краю моего сознания, - нет смысла проклинать наступившую зиму, надо запасти дров и растопить очаг..." Где-то я это читал... или слышал... только вот не соображу, где именно. Нет смысла впустую проклинать веерные отключения, невольно продолжаю я сам, а лучше найди спички и свечу, и зажги пусть маленький и слабый, но свой собственный огонь...

Свечу я нахожу наощупь, за спичками приходится пройти на кухню. Вернувшись в комнату, я некоторое время на этот огонек тупо смотрю. Спать не хочется, я отсыпался два дня, временно оставшись без работы и пожиная плоды проявленного два дня назад красноречия.

- Ты все так же, мой святой Антоний? - раздается у меня за спиной. - Сидишь в темноте? Задаешь себе бесполезные вопросы? Пытаешься исчислить квадратуру круга? Хочешь положить на музыку звуки, для которых не существует даже ритма? А вот мне всегда было интересно, что же начинают делать люди, когда до них доходит бесполезность попыток пробивать головой стены.

Я медленно поворачиваюсь, ощущая выступающую на лбу испарину.

- Однако... - произношу я, слыша свой голос звучащим на судорожном выдохе. - Тебя не было давно.

 

Ноябрь 2000-июль 2002 года