13. «Почти у цели»

— Почти у цели, — сказал Хейл. — Мы почти у цели.
Они зашли слишком далеко, когда стало ясно, что еще до встречи с Большим Квидаком могут банально закончиться патроны.
— Ко всему прочему, — добавил Хейл, — у меня скис сканнер.
Стоя в одном из отрезков петляющего коридора, они переглядывались между собой.
— Если мы будем возвращаться... — начал Вольф.
— К черту! — высказался Рамос. — Если мы вернемся, то придется снова просматривать все закоулки.
— Ну, беда небольшая, если мы кого-нибудь и оставим в тылу, — сказал Хейл.
— А если этим кем-то будет Большой Квидак?
— Не думаю, что монстр будет малодушно прятаться в углах, — возразил Хейл. — Я вообще ожидал, что после первого боя он захочет встретить нас во главе своей своры.
— Значит, ты ошибся, — сказал Вольф. — Думаю, он будет ждать нас в самом конце.
— Почему?
— В соответствии с законами жанра, — непонятно объяснил Вольф. — А может быть, он просто ждет помощи.
Выбросив издохший сканнер, Хейл двинулся следом за Рамосом. Коридор тянулся бесконечно. Что больше всего поражало здесь, так это странные подобия сот, сплошь покрывавших стены от пола до потолка. В каждую можно было просунуть два сведенных кулака. При сильном ударе они осыпались с сухим шорохом. В сочетании с предчувствиями новой засады впечатление создавалось гнетущее.
Последний зигзаг коридора вывел к развилке. Один из поворотов заканчивался тупиком, второй сразу выводил в большую прямоугольную комнату, а третий должен был привести к лифтовой шахте, спускающей в следующий круг этого рукотворного ада.
— Кажется, там кто-то есть, — Рамос поглядел в сторону комнаты. — Я проверю.
— Стой! — выдохнул Вольф. — Подожди!
Окрик запоздал. Сделав несколько быстрых шагов, Рамос уже входил в комнату.
Тишину разорвало воем. Помещение было полно тварями, до этого момента сумевшими не выдать себя. Кроме того, здесь были и люди. Рамос хотел отступить, но три автоматные очереди просто сбили его с ног. Больше он не смог подняться.
Твари навалились на него со всех сторон. Рамос почувствовал боль в шее, плече, кисти, куда добирались хищно дрожащие хоботки. Потом боль вдруг исчезла, и пришло ощущение отстраненности. Окружающий мир поблек, пропало чувство перспективы, звуки отодвинулись куда-то вдаль. Последним доступным движением Рамос вырвал кольцо одной из подвешенной к жилету гранат. «Этот парень из тех, — вспомнился услышанный когда-то голос, — кому удается все...» Уже почти ничего не видя, он услышал грохот — и перестал существовать с точки зрения этой реальности.
Его друзья услышали взрыв, отстреливаясь от наседающих тварей. Хейлу показалось, будто содрогнулся пол. Он обнаружил две вещи: во-первых, в его автомате кончилась обойма, во-вторых, нечувствительные к одиночным выстрелам твари оказались уязвимы перед простым ударом ноги, обутой в тяжелый подкованный ботинок. Держа в руке приберегаемый на крайний случай пистолет, Хейл успел четырежды проверить это открытие, когда из другого конца коридора послышался треск сразу двух автоматов. Натиск белесых тварей неожиданно иссяк, и Хейл нашел время вставить новую обойму.
Несколько секунд спустя они увидели Сато. Она стреляла сразу с двух крест-накрест сведенных рук, из стандартного и укороченного автоматов. Последнюю тварь прикончила именно она. Ослепшая, та выскочила из зала, где прогремел взрыв.
— Надо было с самого начала отправляться вчетвером, — заявила Сато, выпустив последнюю очередь. — Мы решили больше не ждать.
Хейл чуть не спросил кто это «мы», но увидел проскользнувшую у ее ног крысу.
— А где Тони? — спросила Сато.
— Там, — сказал Вольф.
Остановившись у входа в зал, в воздухе которого колыхались струйки дыма, Сато оглянулась:
— Как это вышло? — спросила она.
— Он потерял осторожность, — сказал Вольф.
Клочки тел расплескало по стенам, а эпицентр взрыва угадывался по темному выжженному пятну.
— А что пульт? — тихо спросил Хейл. — Если они проберутся туда?
Он бы не удивился резкому ответу, но она сказала спокойно:
— С самого начала надо было просто заварить двери плазменной сваркой. Кстати, я принесла вам патроны.

 

В последние дни старый букинист обнаружил в себе способность, которой раньше не мог добиться ни медицинскими процедурами, ни усиленными дозами снотворного. Чтобы задремать, ему достаточно было просто закрыть глаза и попытаться представить себя обвитым вокруг плоского жесткого диска гигантским змеем, который будет спать, пока не настанет пора проснуться. Может быть, еще века, может быть, еще тысячелетия, а может быть…
Но он не был змеем и поэтому просыпался. Приходя в себя, он снова слышал рев вскипевших океанов, треск раскалывающейся тверди и многоголосый вопль ужаса. Именно эти воспоминания мешали ему наслаждаться новой способностью. Поэтому, едва проснувшись, он тут же брал оставленную незнакомцем книгу и читал, пытаясь забыться.
«...И еще было в них что-то ЗЛОВЕЩЕЕ, напомнившее ему звук черного водопада, — прочитал он, проснувшись в очередной раз. — Малыш заметался. Надо было спрятаться, но храм как будто специально построили с таким расчетом, чтобы в нем не отыскала укрытие даже кошка. Единственным местом — тут уж строители ничего не могли поделать — оказался алтарь с нишей для ключа. Малыш забежал за него, низко присел, а когда едва слышно скрипнула дверь, даже лег. И затаил дыхание.
Он так и не увидел вошедшего, а между тем это был какой-то одетый во все черное человек, сумевший пересечь храм, не разу не попав в полосу света. Впрочем, даже если бы свет на него и упал, малыш из своего укрытия все равно бы ничего не увидел. А вот черный незнакомец увидел бы его обязательно — если бы не кольцо, которое, как уже говорилось, блокировало все магические эманации. Так что оставшийся незамеченным малыш мог слышать шаги незнакомца, как он подходит к постаменту, некоторое время стоит перед ним, что-то рассматривая или задумавшись. А потом садится на одну из нижних ступенек.
Стало тихо. Черный незнакомец чего-то ждал, и минуту спустя малыш услышал, что именно. Послышались шаги, в третий раз за эту ночь бесшумно открылась дверь, и в храм вошел еще один... Ну, скажем так, человек.
Если бы малыш мог наблюдать за происходящим с какой-нибудь более удобной позиции, он бы увидел картину, с разных сторон озаренную четырьмя факелами, и полную колоритных подробностей. Засунув руки в карманы, черный человек непринужденно сидел на уступе алтаря, возле ниши, и твердые поля шляпы бросали на его лицо густую тень.
— Как приятно, что ты не опоздал! — громко произнес он. — Нет лучше вежливости, чем точность. Пусть будут свидетелями все творцы миров — с тобой удобно иметь дело!
Факелы чадили и роняли искры. Дрожали множественные тени.
— Не стоит тратить время на любезности, — прозвучало в ответ. — Зачем ты хотел видеть меня?
— Разумеется, чтобы побеседовать с тобой.
— Очень хорошо. Я готов слушать тебя.
И отстегнув свой меч, незнакомец в сером плаще устроился по другую сторону от реликвии. Свет факела впервые упал на его лицо, и оно могло принадлежать воину, странствующему рыцарю, искателю приключений, трубадуру, бродячему поэту. Его собеседник имел облик иного склада. Седой, длинноволосый, с длинными белыми усами, свисавшими от уголков губ, он походил на чернокнижника, колдуна, черного мага.
Сухое начало разговора совершенно его не смутило.
— Что если для полной ясности я предварил бы беседу одной тебе известной, старой, но не потерявшей интереса историей? — предложил он.
— Я с полным вниманием выслушаю все, что ты мне расскажешь.
— Ты ведь не стеснен временем, ангел?
— До рассвета нам ничего не помешает.
— А как скоро будет рассвет?
— Когда мы захотим.
Черный человек продолжил не сразу. Засунув руку во внутренний карман, он извлек небольшой продолговатый предмет. Сорвав зашелестевшую прозрачную оболочку и оторвав зубами один из его кончиков, он достал затем маленький картонный коробок. Вспыхнул огонек. Брошенная спичка погасла в полете. Затянувшись, черный человек пустил к потолку расширяющееся колечко дыма.
— Я стану рассказывать так, как если бы взял в судьи нашему спору случайного слушателя, — сказал наконец он. — Сначала мне пришлось бы объяснить ему, что в нашу вселенную входят несколько тысяч обитаемых миров. Жители одних полагают свои миры уникальными и единственными, другие знают, что их число множественно, но окончательная истина открыта немногим. Следующее заблуждение состоит в том, что почти все они считают их очень древними на том основании, что мнимая память этих миров уходит в прошлое на многие тысячелетия и больше. На самом деле наша вселенная очень молода. Мы с тобой даже помним тех, кто наблюдал за ее рождением.
Новое колечко дыма уплыло в темноту.
— Мне пришлось бы рассказать, что мы с тобой входим в число хранителей этой вселенной, и я потратил бы немало времени, объясняя, что эта вселенная с ее мнимым почтенным прошлым вторична по отношению к одному-единственному миру, прародителю всех миров, некогда-то давшей им жизнь, а теперь опустевшей планете людей.
— Да, неподготовленному слушателю это было бы непросто объяснить, — согласился собеседник.
Черный человек кивнул.
— Если отвлечься от ее исключительности, планета выглядит довольно заурядно: на три четверти залитый водой шарик, третий по счету от невзрачной желтой звезды, — продолжал он. — Такой же заурядной кажется и ее история, она повторилась на многих планетах нашей вселенной. Когда ее суша, тогда монолитный суперконтинент, была еще усыпана вулканическим пеплом, в океане возникла жизнь, крохотные комочки самопроизводящейся органической слизи. Миллионы лет спустя первые дышащие атмосферным кислородом неповоротливые твари выползли на сушу, еще через сколько-то миллионов лет появились люди. Расселяясь по пригодным для жизни материкам, они за несколько тысячелетий истребили большинство крупных животных и превратили в пустыни цветущие саванны, выжигая их пожарами во время облавных охот. Когда обедневшая фауна становилась неспособна прокормить племена расплодившихся охотников, они регулировали численность населения в междоусобных войнах. Но кое-где, в долинах больших рек, где достаточно было кинуть зерно в удобренную разливами землю, стали возникать поселения земледельцев. Некоторые из них превращались в города, и становились очагами первых цивилизаций. Эти цивилизации возникали в разных районах планеты, одни для того, чтобы некоторое время спустя неприметно исчезнуть, оставив развалины и кучки черепков, другие распухали в империи, спустя время гибнувшие под натиском воинственных соседей или ударами народных восстаний. Не припомню, сколько всего было этих цивилизаций, как они назывались и в каком порядке следовали. Но по-моему, это совершенно неважно. А важно то, что в ходе долгой кровавой истории люди изобрели в конце концов порох, телескоп, книгопечатание, университет, навигацию — вещи, очень изменившие их точки зрения на окружающий мир. За пугающей безграничностью океанов открылись неведомые континенты, мир стал шаром, а не плоским диском, небеса из хрустального купола бесконечно огромной вселенной, под грохот пушек зашатались стены феодальных замков, а под треск печатных станков прежде незыблемые истины. Потом было сделано несколько революций, изобретены железная дорога и двигатель внутреннего сгорания, созданы теории естественного отбора, психоанализа и классовой борьбы. Полагаю, я не слишком затянул свою историю?
— Напротив, — сказал его собеседник. — Ты был изумительно краток. Меня только забавляет, что в своем прекрасном рассказе ты забыл напомнить название упомянутой древней планеты.
— Разве? — спросил черный человек. — Возможно. Эту планету звали Земля. Что?
— Ничего. Продолжай.
— Когда же были изобретены компьютеры, космические ракеты и клонирование донорских органов, — продолжал черный человек, — перед человечеством вновь замаячили призраки золотого века. Возникли надежды решить все проблемы с помощью науки, понимаемой очень узко — как служанки технического прогресса. Разумеется, это было заблуждением. Проблемы людей порождены природой самого человека, их невозможно решить, изменяя окружающий мир, который всегда останется только подмостками вечно повторяющихся человеческих трагедий. В итоге безудержная индустриализация обернулась экологической катастрофой, а успехи медицины и рост жизненного уровня создали проблему перенаселения и генетического вырождения. Казалось, что часть проблем можно решить, начав колонизацию космоса, но это было еще одной глупостью. Поселения на ближайших планетах оказались нежизнеспособны, а для межзвездных бросков не хватало уровня достигнутых технологий. Человечество осталось на Земле, медленно превращавшейся в техногенную пустыню. Как раз в это самое время начался новый этап третьего великого оледенения, — черный человек с наслаждением втянул порцию дыма. — Я еще немного злоупотреблю твоим терпением.
Его собеседник кивнул. Он был безмятежно спокоен, безгранично терпелив и казалось, готов, не перебивая, слушать вечно.
— Снова, как и раньше, оно необратимо изменило лицо мира, — продолжил черный человек. — Первое оледенение началось в ту эпоху, когда на единственном континенте планеты еще хозяйничали динозавры, гигантские ящеры с головным мозгом размером со спичечную коробку. Эти уродливые тупые твари идеально приспособились к застывшему в развитии миру, и готовы были царить в нем, пока не остыло бы солнце. Когда раскололся первичный континент и материковые плиты поползли в противоположные стороны, сквозь открывшиеся под водой разломы земной коры хлынула магма, повысив температуру океана на несколько градусов. Испарившаяся влага образовала над планетой непроницаемую завесу облаков. В экваториальных районах хлестали непрекращающиеся тропические ливни, а в более высоких широтах с сумеречного неба падал снег, накрывая землю толстым, до километра и выше саваном. С вершин гор в долины поползли ледники, навстречу растущим от полюсов ледяным шапкам. Не выдержав перемен, динозавры вымерли, и когда миллионы лет спустя дрейф материков замедлился, прояснились небеса, и в глазах земных тварей снова отразился свет звезд, это были уже другие существа и другой мир, — кажется, черный человек улыбнулся. — Для понимания этой истории следует уточнить, что каждое оледенение перемежалось теплыми межледниковьями. Льды отступали к полюсам, а носороги и львы появлялись в широтах, где прежде щипали мох только северные олени. Затем материковые массы снова приходили в движение, и все начиналось сначала. Вся история человеческой цивилизации пришлась на такой вот теплый промежуток, о чем само человечество по простоте своей сначала не знало, а потом не задумывалось.
Черный человек ненадолго замолчал, чтобы раскурить новую сигару.
— Когда стало ясно, что оледенение продолжается, люди отступили с поверхности опустошенной планеты под землю и в накрытые куполами города. Они отказались от попыток восстановить экологическое равновесие и больше не пытались покорить космос. Это могло выглядеть поражением, но к тому времени немногие остались способны на такое восприятие действительности. Напротив, было достигнуто то, что прежде казалось несбыточной сказкой. Полная автоматизация производства избавила от необходимости трудиться для поддержания своего существования, изобилие стало даровым, было покончено с болезнями и социальными конфликтами. Триумф казался тем более полным, что никто не мог вспомнить цены, которой за него было заплачено. Все давно привыкли к тому, что за стенами городов нет ничего кроме безжизненных пустынь, прозябание в стальных пещерах уже воспринималось как нормальное состояние, огромная, несмотря на многократно сократившееся население, скученность и сопутствующие ей стрессы стали естественной нормой. Не осталось стимулов что-то менять, автоматические заводы в избытке производили вещи, а образовавшийся бесконечный досуг заполнялся достигшей небывалого развития индустрией развлечений.
Это был стерилизованный и стерильный мир, в котором по настоящему не оставалось места для порывов человеческого духа, конец истории, о котором когда-то смутно догадывались философы, не подозревая, как именно он будет выглядеть на самом деле. В нем не было ни нужды, ни страхов, ни тревог за будущее, ни сомнений, хотя еще оставались тоска, комплексы, болезненно неудовлетворенные амбиции и обыкновенная, старая как мир скука. И тогда впереди вдруг замаячила новая неожиданная перспектива, яркая и сияющая как рай.
Было тихо, только…».

 

Вольфа они потеряли на предпоследнем ярусе, где сразу с трех сторон их атаковали рыжие чужаки. Он отстреливался из автомата, когда из глубины коридора полыхнула яркая струя напалма. Вольф исчез во взметнувшемся до потолка пламени. На этот раз Хейл удержал Сато, которая слепо рванулась вперед. Обитатели подземелья явно собрались дать решающий бой. Хейлу даже показалось, что он заметил вдалеке черный силуэт монстра, но это была только игра света. Отступая, он впервые использовал снаряженные в кассету мины. И вместе с Сато едва успел скрыться за следующим поворотом, когда прогремел взрыв. Куда более сильный, чем устроенный на прощанье Рамосом.
— В каком мире ты хотела бы жить? — спросил Хейл, когда, очистив и этот подземный этаж, они присели отдохнуть.
— То есть? — спросила девушка.
Они больше не вспоминали ни о Вольфе, утонувшем в ярком пламени, ни об исчезнувшей одновременно с ним крысе, которая так и не отозвалась на их крики.
— Когда я вернусь на Землю, — объяснил Хейл, — то смогу создать любой мир. На который только хватит фантазии.
— Не хочу думать об этом, — сказала Сато.
Они разговаривали, не выпуская из рук оружия. За поворотом начинался спуск на последний, самый нижний ярус. Где-то там их ждал монстр, у которого наверняка уже не осталось ни людей, ни рыжих тварей.
— Когда ты... когда ты добудешь карту, то сразу отправишься на Землю? — спросила Сато.
— Это будет довольно долгий путь.
Сато поняла, что он улыбается. Очень странно видеть улыбку человека, когда смотришь на него через инфракрасные очки.
— Хочешь, чтобы я прошла его с тобой?
— Я все время хотел попросить тебя об этом.
— Скажи мне, наконец, в чем все-таки разница между этим и вашим миром? Вы несколько раз объясняли, но как будто все время о чем-то не договаривали.
— Помнишь тот шар, в котором ты наяву смотрела сказочные сны? — спросил Хейл. — Представь планету, представь, что все ее жители сосредоточились в нескольких огромных подземных городах, представь, что все они заключены в таких же шарах, и никто не может выбраться наружу.
— Представила. И что?
— И все. Это и есть ответ.
— Ты хочешь сказать, что ты...
— Да. И мне известен лишь один способ разблокировать программу. Для этого надо добраться до места, где находится действующий вход. Тогда... Впрочем, я не хочу сейчас думать, что случится после.
— А я? Я...
— С точки зрения подлинной реальности тебя вообще не существует. Прости меня.
— А как же быть с тем, что я слышу и вижу тебя, чувствую голод и боль, могу ненавидеть и любить? Ведь, по-твоему, меня нет.
— Это одна из самых древних загадок бытия, — не глядя на нее, медленно сказал Хейл. — Что такое сознание? Ответить оказалось так же невозможно, как и достигнуть звезд — ведь на самом деле людям не удалось и этого. С точки зрения биологии человеческие мысли и эмоции суть сложный набор химических и физических процессов. Есть теории рефлекторной и инстинктивной деятельности, дающие объяснение любому нашему поступку. Но есть тут одно «но». Раз все это так, то человек, как и все живое, должен считаться просто созданным природой биологическим автоматом. Но как объяснить не требующий доказательств для каждого факт существования собственного «я»? Того, что когда-то называли «душой». Я знаю только одну гипотезу, дающую объяснение. Это гипотеза Бога, но у нее есть один недостаток — ею можно объяснить все.
— Ты сказал очень много...
— И не дал окончательного ответа, не так ли? Я уже говорил, что сам не знаю истины. А пока такого ответа нет, обхожусь другим: если ты считаешь себя живой, значит, ты жива. Я даже не знаю, есть ли с этой точки зрения принципиальная разница между тобой и мной. Впрочем... — Хейл неуверенно замолчал.
— Что? — быстро спросила Сато.
— Не исключено, что я все-таки ошибаюсь, — резким движением Хейл сорвал с головы сначала подшлемник, потом инфракрасные очки. — Я ведь недаром расспрашивал тебя о твоем маленьком острове. У тебя есть шанс. Когда ты возьмешь в руки карту, попытайся увидеть то, что захочешь увидеть. Если у тебя это получится, значит, ты одна из нас.
Некоторое время они молчали.
— Ты отдохнула? — спросил Хейл.
— Да.
— Тогда пойдем.
И они спустились вниз. Дальше, за лестницей, за поворотом, тянулся прямой и длинный коридор, стены которого покрывали все те же пустые соты. Только почему-то уже потемневшие и осыпающиеся при малейшем прикосновении.
— Это будет самый трудный бой, — очень тихо сказал Хейл. — Даже если он один. У монстра великолепная реакция, обоняние и слух. Может, ему не хватает остроты зрения, но он компенсирует это круговым обзором. И еще боюсь, пробить его оболочку пулями будет не так просто. Помнишь автоклав?
— Да, — подтвердила Сато. — Тише говори! Если у Большого Квидака такой хороший слух, не стоит оповещать его заранее.
— А мы и не сумеем подойти незаметно. Вот видишь?
Из глубины коридора раздалось жалобное «у-у-у!» Хейл выстрелил, но пуля срикошетила. Покачнувшись, белесая тварь снова двинулась вперед. Подпустив ее поближе, Сато свалила тварь в упор.
Переждав эхо, они прислушались. И не уловили ничего.
За поворотом открылось пространство, которое показалось бы огромным, не перекрывай перспективу лес беспорядочно разбросанных прямоугольных колонн. Хейл высветил на мониторе карту. Схема выглядела хаотично, но широкая площадка в центре гранитного леса казалась расчищенной намеренно.
— Мне не нравится, — сказал он. — В этом лабиринте можно устроить бесконечную игру в кошки-мышки. Я поставлю мину на входе, чтобы он не попытался ускользнуть. Не забыть только обезвредить ее на обратном пути.
Вскоре они услышали очередное завывание. На этот раз твари не нападали скопом, они появлялись поодиночке и по двое, с разных направлений. Каждый раз казалось, что это уже последние.
— Он рядом! — вдруг сказал Хейл, снова надвинув на глаза инфракрасные очки. — Где-то близко.
В просветах гранитных столбов угадывалось довольно широкое свободное пространство, когда сбоку, из-за одного из них, прямо на Хейла шагнула огромная тварь. Все произошло очень быстро, из шестиствольной установки полыхнул огонь, и выстрелы слились в один звук. Когда Сато обернулась, Хейл уже переворачивался на полу, отброшенный пулями.
Теперь монстр разворачивался на нее. Сато стреляла, отходя под прикрытие. Ее автомат замолчал, когда кончилась обойма. Тварь промазала и веер пуль вышиб из гранита пучок искр. Обогнув колонну, Сато снова увидела Квидака. Тот стоял почти прямо над телом Хейла, едва ли обращая на него внимание. Слух у твари был великолепный, она сразу развернулась, но почему-то помедлила со стрельбой. Сато не знала, что нагревшийся после первых очередей ствол причинил Большому Квидаку боль, но отчетливо поняла, что ближний бой станет для нее роковым.
Выпустив еще одну бесполезную очередь, она повернулась и побежала. Для начала стоило оторваться от твари. Осталось только две неполных обоймы, сказала она себе, только две — слишком мало, чтобы уложить малочувствительного к пулям монстра. Патроны еще оставались у Хейла. У Хейла... Ей пришла новая мысль. Теперь она знала, что делать.
Сато остановилась. И прислушалась. Из окружающей тишины звукопеленгатор выловил тихое шуршание.
Монстр искал ее. Тихо, очень тихо, Сато сняла сначала один ботинок, потом другой. Ледяной холод каменного пола сначала обжог, потом просто перестал ощущаться.
— Эй! — крикнула она.
Крик отразился многократным эхом. Шаги монстра стали слышней. Сато осторожно перебегала от одного каменного столба к другому, сделав широкий полукруг, чтобы закончить маневр у тела Хейла. Одна из белесых личинок была жива, совсем рядом вдруг раздалось жалобное «у-у-у!» и оборвалось после двух выстрелов. Квидак снова изменил направление. Тогда Сато побежала, почти уверенная, что успеет его опередить.
Хейл лежал на полу. Обращенное к потолку лицо казалось спокойным, как у восковой фигуры. Чтобы достать кассету с минами, Сато пришлось перевернуть его на бок. Автомат Хейла она брать не стала, вместо этого запихнула обоймы в карманы бронежилета, достала из его кобуры пистолет, сунула себе за ремень, подхватила мины и громко крикнула. Собственное эхо доставило ей удовольствие.
Большой Квидак снова приближался. Отойдя чуть назад, Сато выбросила из кассеты первую мину. Теперь она старалась двигаться шумно и с удовлетворением убедилась, что Квидак шагает прямо на нее.
Взрыв показался очень громким, но через пару секунд она снова услышала знакомый шуршащий звук. Монстр не собирался умирать. Его шаги стали осторожней. Он пытался избежать новых сюрпризов. Но удобное для кругового обзора сегментное зрение плохо обнаруживало сливающиеся с фоном маленькие предметы. В этом он убедился минуту спустя, когда, среагировав на органику, следующая мина разорвалась почти у него под ногами. Сато поняла, что звук шагов изменился. Монстр хромал.
— Иди сюда! — крикнула она, появившись в десяти шагах сбоку от него.
Большой Квидак промедлил с выстрелом. Потом он все-таки прогрохотал из своих шести стволов и двинулся на жалобный вскрик. Это была уловка. Мина взорвалась сбоку от него, швырнув монстра к стене.
Эхо успело стихнуть где-то в дальних закоулках, когда Сато услышала голос, когда-то вызывавший в одних дикий ужас, в других трепетное чувство преданности.
— Что тебе нужно? Я готов принять твои условия.
К ее веселой злости примешалось очень много горечи.
— Мне нужна карта! — громко сказала она. — Карта Миров! Ты слышишь меня?
— Я слышу тебя, — прошелестел Квидак. — Она у меня. Ты можешь ее взять. Только не надо больше трогать меня.
Сато не ответила.
— Где ты? — снова спросил монстр. — Ты согласна на соглашение?
— Я иду! — крикнула она, добежав до своего автомата и щелчком вогнав в него полную обойму. — Уже иду!
Монстр выглядел паршиво. Один из его глаз полностью вытек, хитиновая оболочка повисла клочьями, сквозь разрывы сочилась неприятного вида масса, не хватало пальцев на одной из нижних конечностей. Он медленно повернул голову навстречу Сато. И больше ничего не успел сделать.
Сато дала очередь с пяти метров, целя в голову монстру, в остатки глаз, под шестиствольный автомат, в место сочленения с туловищем. Монстр содрогнулся, потерял равновесие, упал, снова поднялся — ему это почти удалось — а потом, в последний раз содрогнувшись, осел на пол и замер. Отскочив под прикрытие, Сато торопливо меняла обойму. Но Большой Квидак был уже мертв.
Карта лежала на полу рядом со скорченной трехпалой лапой. Сато сразу поняла, что это именно она: маленький плоский экран безо всяких кнопок или верньеров, холодный на ощупь и не оживший после того, когда она взяла его в руки. Сато ждала, ждала... Пока не поняла, что ей нечего дожидаться.
Ее возбуждение спало, и на смену ему пришли безразличие и усталость. Сато медленно опустилась на пол. Ее рассеянный взгляд был далеко, с теми, с кем она познакомилась так недавно и кто ушел из ее жизни один за другим, и, скорее всего — принимая во внимание теорию вероятности и число Вселенных —  ушел навсегда. На миг ей послышались голоса, и она подняла голову. Но это была иллюзия, она была одна здесь, в огромном подземном зале, маленькая девушка с мертво молчавшей в ее руках Картой Рая.

 

«…замаячила неожиданная перспектива, яркая и сияющая, как рай, — прочитал старый букинист. — Было тихо, только под сводами носились отголоски эха.
— Эту перспективу подарила человечеству электроника, за предшествующие века проделавшая путь от начиненными вакуумными лампами громоздких шкафов до умещающихся под ногтем чипов, за миллионные доли секунды перерабатывающих миллиарды единиц информации. Началось все с незамысловатых компьютерных игр, действие которых разворачивалось на плоском экране. Хотя такие развлечения быстро завоевали популярность, очень долгое время их воспринимали именно как игрушки, побочный продукт изобретений, сделанных совсем для других целей. Несколько позже появились трехмерные игры, где эффект достигался применением шлемов с оптическими датчиками, сенсорных перчаток и прочих специальных приспособлений. Затем изобрели виртуальные сферы, дававшие полноценную иллюзию трехмерного пространства. Сначала их использовали для очень специфических целей, например в медицине или как тренажеры для обучения водителей и операторов дорогостоящей военной техники, но в индустриальном мире все новинки дешевеют, и рано или поздно становясь общедоступными. К этому же времени можно отнести и перемены во взаимоотношении людей с их электронным окружением, второй природой, созданной взамен породившей их первичной природе. На протяжении всей своей истории люди мечтали о контакте с иным разумом, это принимало форму легенд о сходящих с небес богах, пришельцах из космоса, но иной разум пришел с другой стороны, откуда-то из дебрей электронных сетей, одушевленных кремниевых кристаллов и абракадабры машинных команд. В конечном счете мечты сбылись и тут, но совсем не так, как представлялось. Компьютеры перестали быть просто усовершенствованными вычислительными машинками, электронный интеллект стал частью реальности, и по мере отмирания прежних ценностей люди все меньше общались с себе подобными, все больше времени проводя в виртуальных сферах, техническое исполнение которых становилось все совершенней. Открылся некий новый срез бытия, вереница неотразимо притягательных миров, где каждый мог найти что хотел. Странствуя по этой яркой вселенной, люди искали то, чему больше не оставалось места на Земле: понимающих собеседников, достойных противников, новые впечатления, приключения, пищу для фантазии и ума, самую преданную дружбу и самую пылкую любовь. Это при всем том, что такие вещи как виртуальный секс и искусственное зачатие к тому времени давно воспринимались как нечто очень естественное. Человек больше не нуждался в реальном мире, он мог быть помещен в одну из сфер при рождении и оставаться в ней до конца жизни. Разумеется, никто не думал, что так будет, но к этому вела логика вещей. Люди разбредались по открывшейся им вселенной, и прежде задыхавшиеся от тесноты земные города становились городами призраков, о кипевшей прежде жизни которых напоминала только безукоризненно функционирующая автоматика. Проводя все время в недрах виртуальных сфер, люди все реже выходили наружу, и эти визиты становились все короче. А потом... Собственно говоря, никто не знает, что именно случилось потом. Этого не знаю я, этого не знаешь ты. Не так ли, мой серый ангел?
— Мне, во всяком случае, об этом ничего не известно.
Черный человек сбил с сигары пепел.
— Эта история вообще полна загадок, — сказал он. — Быть может, произошел некий глобальный сбой в работе электронных сетей, или сработал чей-то гениально исполненный зловещий замысел. Или даже верна сумасшедшая догадка, что это было деянием электронного суперразума, который, как некий древний бог, заблокировал людям выход из сотворенного ими рая. С тех пор прошло много лет. Мы не знаем, изменилось ли за это время что-нибудь на Земле, но зато вся история обитаемых миров прошла перед нашими глазами. Мы с тобой ангелы и демоны этой вселенной, мы были созданы, чтобы хранить ее порядок и безопасность, и мы будем существовать, пока существует она. Ты согласен со мной?
Собеседник кивнул.
— Пожалуй, мы даже нечто большее, — подтвердил он. — Прежде всего, я благодарен тебе за рассказ, который стоило выслушать даже ради формы изложения. Осталось только объяснить мне, зачем ты его начинал.
—  Видишь ли, я встревожен, — сказал черный человек. — Как я уже сказал, это было давно. Достаточно давно, чтобы успел умереть последний из людей, видевших Землю. Их потомки, как мне казалось, вполне довольны своим существованием. До недавнего времени я не боялся угрозы существующему порядку вещей.
— Что же произошло в недавнее время?
— Кто-то из людей снова пытается вернуться на Землю.
— Не ты ли утверждал, что это теперь невозможно?
— Нам ли не знать, что ничего невозможного нет?
— И что же тебе нужно от меня?
— Ты это знаешь».
Букинист поднял голову. То, что зовется судьбой, медленно приближалось к нему. Можете назвать это предчувствием. Озарением. Предвидением. И он понял, что узнать, чем закончилась история о Заоблачном замке, увы, не успеет. Его судьба приближалась к нему, а он мог лишь сидеть в своем кресле и читать. Его глаза скользили по строкам:
« — Будем считать, что ты рассказал сказку, — сказал…»

 

« — Будем считать, что ты рассказал сказку, — сказал незнакомец, который был Ангелом Выхода. — Сказку о том, как человечество в очередной раз предпочло иллюзии и похоронило себя внутри механизмов, в которых можно было жить, воспроизводя себя и наслаждаясь. С той только оговоркой, что это существование было все-таки иллюзией полноценного бытия. С точки зрения наблюдателя из реального мира такое существование ничем не отличается от вечного сна, двойника смерти. И вот однажды один из спящих решил проснуться. Почему я должен ему мешать?
— Ты слишком умен, чтобы удовлетвориться простыми ответами, — сказал черный человек. — Все не так просто. Ты сам найдешь возражения. Люди хотели создать иллюзорные миры, но они создали живые, обитаемые миры. Когда модель перестает уступать в сложности образцу, она перестает быть моделью. Например, за этими стенами спит город, выдуманный как-то одним чудаком с оригинальным взглядом на жизнь. Но теперь этот мир стал не менее сложным и непредсказуемым, чем самый реальный из миров, а каждый живущий в нем способен думать, любить и ненавидеть, как и любой из «настоящих» людей. Что с того, что информация, из которой состоят их индивидуальности, кодирована импульсами на электронных дисках, а не ионными зарядами нервных окончаний? А кто ты сам, ангел? Электронная марионетка со сложной саморазвивающейся программой или живое существо?
— Признаюсь, я предпочитаю считать себя живым.
— Ты говоришь, что человек имеет право вернуться на Землю. Пройти по пустынным улицам подземных городов, где, наверное, по-прежнему светят неоновые огни и ползут никому не нужные ленты транспортеров. Войти в оставленные жилища, где безотказная автоматика до сих пор поддерживает никому не нужную стерильную чистоту, взять в руки истлевающие книги забытых библиотек, единственные предметы, способные тлеть в этом синтетическом мире. Может, этот человек захочет подняться на поверхность Земли, увидеть, как клубятся в небесах сумеречные облака, услышать, как свистит ветер в оголившихся каркасах небоскребов, прогнувшихся под тяжестью обледеневшего снега. Потом он спустится вниз, а потом... Что он сделает потом?
— Мы не можем этого предсказать. Ведь он человек.
— Вот именно. В лучшем случае он поймет, что усилия, ушедшие на поиски выхода, потрачены зря. А если он решит, что люди сделали ошибку? Ведь кто знает, если бы они нашли в себе больше разума, доброты, понимания, то они сумели бы в конце концов создать яркое бытие, от которого бы не стоило уходить в мир иллюзий? Он может так подумать?
— Конечно.
— И что он сделает дальше? Возможно, он захочет пробудить человечество и поведать ему свои откровения?
— Такое тоже может быть. Это похоже на людей. Ты ведешь к тому, что...
— Что самым простым способом окажется уничтожение всех обитаемых миров. Ведь ты знаешь, что такое люди. Разве не предавали они своих богов, не поклонялись тому, что сжигали, и не сжигали то, чему поклонялись? Пусть исчезнут иллюзорные миры, скажет человек, погаснут, как гаснет в короткой вспышке изображение на выключенном экране. И что ему за дело до гибели таких, как мы, если с его точки зрения это всего лишь математически смоделированные марионетки, персонажи мира иллюзий?
— Ты не веришь в благоразумие и добрую волю людей?
— Ты сам не веришь в них, ангел. Предвижу другие возражения. Наша вселенная может погибнуть, когда откажет автоматика подземных городов — но кто знает, когда это случится? Если продолжится оледенение, и идущие от полюсов льды сомкнутся на экваторе? Такое может быть, но человечеству даже в лучшие свои времена было не под силу остановить Великое Оледенение. Да, обитаемые миры когда-нибудь погибнут — но такова судьба всякой жизни. А что такое сама реальная Земля, планета людей? Маленький шарик, вращающийся вокруг неприметной звезды, одной из миллиардов звезд своей галактики. А эта галактика тоже один из миллионов разлетающихся обломков Большого Взрыва. Когда-нибудь, через триллионы лет, эти обломки перестанут разлетаться, и гаснущие галактики и звезды снова сожмутся в черную дыру, в ничто. Жизнь это всегда смерть, яркая вспышка между до и после, но это вспышка все, потому что кроме нее нет ничего. Гибель нашей вселенной наступит раньше, это может случиться через триста лет, через двести, через сто, но сколько всего произойдет до тех пор, сколько совершится преступлений и подвигов, приключений и авантюр, сколько ее обитателей смогут сказать "я жил", сколько вспыхнет и погаснет звезд. А будет ли лучше людям? Что их ждет на Земле? Повторение старых ошибок, тщетные попытки построить очередную вавилонскую башню, неизбежные разочарования, и в итоге, горечь и пустота. Их мир погиб и глупо надеяться, что он восстанет из пепла. Подумай, ведь от нас зависит чтобы никто из них не нашел выхода. Пусть все останется как есть. И тогда…»

 

Старик поднял глаза на звук дверного колокольчика.
— Вот я и пришел за своей книгой! — сказал ему незнакомец. — А не ее ли вы читаете?
Букинист кивнул. Он еще что-то добавил, и его слова остались непонятными ему самому. Незнакомец тоже что-то сказал, и эти слова также вошли в уши и миновали сознание. Старик вдруг почувствовал, что из его жизни уходит какое-то важное «нечто», после чего останется только пустота. Всегда ли благо снятие тяжести с души? Вопрос этот странный заслуживает такого же парадоксального ответа, гласящего, что когда с души человека снимается последняя тяжесть, может оказаться, что ее больше ничего не удерживает на земле.
Старик вдруг испытал ни с чем не сравнимую тоску. Он вспомнил давешний сон, в котором был огромным змеем — и верите ли? — в этот момент ему ничего не хотелось больше, чем в самом деле стать гигантской рептилией, обвивший своими кольцами огромный обитаемый диск, непостижимый и чудесный, пусть даже и плоский как стол. Он будет дремать века и тысячелетия, обняв своим телом живой чудесный мир, а в этом мире будут случаться, сбываться и происходить истории удивительные, странные, непонятные, а так же наоборот, простые, банальные, естественные и объяснимые, и все они будут записываться: на камнях, на глиняных черепках, листках папируса, пергамента и бумаги, электронных дисках, искусственных кристаллах и... Когда же будет записана последняя из этих историй, он должен будет проснуться.
Его мысль была похожа на догадку: неведомый творец судеб давал ему шанс, который он упускал, так толком и не узнав о нем. Немногим дано творить миры, но, кроме того, существует удел нести их на себе или внутри себя — странное счастье Атланта, на чьи плечи навалилась невыносимая тяжесть бытия. Но незнакомец уже уходил, он открывал двери, и...
И старик закричал.
— Подождите!
Незнакомец замер. И медленно оглянулся.
— Вы что-то хотели сказать? — спросил он.
— Да! — выдохнул старик. — Я хотел...

 

— И что же теперь? — спросил Вольф.
Этот вопрос, пожалуй, был обращен к самому себе. Сидя на столе возле листа ватмана с начатым рисунком, крыса смотрела на него и молчала. В мире, где они оказались, крысы не умели разговаривать. Это был очень прозаический мир.
Вот уже несколько дней Жустин жил в городе, словно созданном для ожидания и скуки. По крайней мере, так казалось ему, когда, глядя из окна, он видел картину, каждый раз словно приуроченную к определенному часу дня. Он поселился в старинном доме, фасад которого украшали мрачного вида облупленные чудовища, на здешнем наречии именовавшиеся химерами. Жизнь обитателей города была поделена отметками часового циферблата. По утрам он наблюдал, как они сосредоточенно торопятся на работу, а вечером устало возвращаются домой по улице, мимо магазинных витрин. К наступлению ночи загорались фонари и вывески ночных заведений, походка прохожих становилась неверной, и обязательно кого-то били в подворотне. Вольфу не раз приходило в голову, что именно так должно выглядеть преддверие ада, где томятся те, кто не заслужил воздаяния ни за добро, ни за зло.
— Что-то должно случится, — сказал он вслух.
Крыса ответила ему понимающим взглядом, и он подумал, что это лучший ответ на заданный самому себе вопрос.

1999-2000, 2004 гг.

© Дмитрий Веприк

КОНТАКТЫ

Помочь проекту