4. Приблизительно в это же самое время...

Приблизительно в это же самое время проблемой исчезновения древней планеты Земля заинтересовался и наш жуткий монстр. Если помните, мы оставили Большого Квидака, когда тот пытался уяснить для себя ту сумму неоднозначных явлений, для обозначения которой используют обобщающее понятие «юмор». Так и не разобравшись в этом, монстр вернулся к озадачившей его проблеме происхождения и размножения человечества. И снова не обошлось без терминологических недоразумений.

— Откуда браться люди? — вопросил монстр.

Гардинг решил, что тот снова решил выяснить пресловутую проблему деторождения. Чтобы облегчить себе жизнь, он вызвал из недр компьютера справочник по акушерству и гинекологии. Но монстра тот не заинтересовал.

— Мой узнание уже не родится люди, — проскрипел он. — Мое узнание о возникнуть.

В довершение лингвистических затруднений монстра его голос — впрочем, мы, кажется, об этом уже говорили? — был совершенно лишен каких бы то ни было интонационных модуляций. Жестикулировать он тоже не умел, или не догадывался, или считал ниже своего достоинства,  так что понять его временами было сложно.

— Выкх-кугх-авуд-ных! — сказал Гырр. — Ныр-р-р! Гракр-рыв-в-вур! Нырув! Пых!

И еще что-то вроде. Что было переведено так: «Я ведь уже говорил об этом, хозяин. Точно не известно, есть много разных мнений. Есть религиозные гипотезы о том, что первых людей сделали из глины, из дерева, из болотной тины, из капелек слюны и даже из обрезков писчей бумаги. Но они расходятся с основными началами генетики и молекулярной биологии и потому не заслуживают доверия. Что касается строгой науки, то она придерживается гипотезы, согласно которой человек произошел от приматов».

Как стало ясно позже, Большой Квидак спрашивал о другом. Обычно монстр имел обыкновение не уклоняться в сторону от принятой цели. Но сейчас он заинтересовался неожиданно всплывшей темой.

— Что есть приматы? — проскрипел он.

— Но хозяин... — начал было Гардинг.

Рыжий чужак не дал ему продолжить.

— Жр-р-р-рых! — сказал он. — Рукх-рыв-вурр! Ар-р-рах-рух-х!

И добавил еще одну длинную фразу, для полной передачи которой не хватит разнообразия всех известных человеческих алфавитов.

«Приматы — это такие вымершие животные, — перевела электронная коробочка. — Неопрятные, вонючие и млекопитающие. В общем, похожие на моего лучшего друга. В доисторические времена они были покрыты шерстью, питались бананами, жили на деревьях, а если им приходило в голову спустится на землю, ходили на четвереньках. Потом они почему-то окончательно опустились, сбросили шерсть, стали бегать на задних лапах и питаться мясом. А когда мяса стало мало, занялись земледелием и скотоводством, взялись строить города и создавать цивилизацию».

— Ты еще скажи, что они слезли на землю, потому что им стало не хватать бананов! — заявил Гардинг, имевший самые общие понятия о теории эволюции, но все равно в нее не веривший. — И вообще, мне кажется, хозяин спрашивал нас совсем о другом.

— Мне знать о прийти, — скрипнул Большой Квидак. — Путешествовать.

Гырр издал какой-то совсем короткий звук, который электронная машинка интерпретировала как «общее сожаление о неправильно определенном направлении, в скобках — сроке, силе, весе, мнении, половой принадлежности, несвоевременно высказанной оригинальной точке зрения».

— Хозяин хочет узнать... — произнес Гардинг.

Теперь он осекся не потому, что не понял вопроса. Он замолчал потому, что был совершенно не готов к ответу.

— Хр-ру-у-у! — попытался помочь ему Гырр, — Грар-рх! Дур-р-рх! Рыру-ур-ыр! Й?

Что означало: «Хозяин хочет узнать, откуда начала распространение ваша популяция. Район космоса, звезда, планета и так далее. Правда, хозяин?»

Монстр ничего не ответил.

— Сам знаю! — огрызнулся Гардинг. В последние часы он стал испытывать к напарнику нечто вроде ревности. — Хозяин, насколько известно, первую планету людей звали Земля. Но где она находится теперь, точно неизвестно. То есть, я хотел сказать, неизвестно вообще.

Большой Квидак молчал около пяти секунд.

— Я не имею понимание факт, — прошелестел он.

Гырр и Гардинг переглянулись.

— Рур-урур-ур! — высказал первый. — Хар-р-ропры. Рыррап-вар-р-р! Фырра-ррыв! Ур-р-рх! Хрыгр-рыв!

«Это и в самом деле трудно объяснить, — сказал он, обращаясь к своему напарнику. — Если у моей расы не осталось собственной планеты, то это случилось потому, что ваши эскадры превратили ее в оплавленную болванку. Но как вы, люди, с вашей-то сентиментальностью, ухитрились забыть расположение своей планеты, если, как щенок с косточкой, носитесь даже с датами своего рождения? — и он развернулся к Большому Квидаку. — Представляете, хозяин: одним из извращений этой странной расы является хронологический фетишизм! Это обычай регулярно устраивать праздники в честь прошлых событий, единственным поводом для которых является конец очередного промежутка времени, кратного одному периоду, за который их первая планета — та самая Земля — когда-то совершала оборот вокруг своей звезды».

Большого Квидака это сообщение не заинтересовало. Он слишком плохо разобрался даже в основополагающих явлениях, чтобы проявлять интерес еще и к извращениям.

— Я не информирован, — лаконично прошелестел он.

Поняв, что краткими сведениями не отделаться, Гардинг повернулся к компьютеру. «Земля» набрал он в поисковой строке «Единой краткой общей энциклопедии Межзвездной Федерации».

И получил прелюбопытную словарную статью.

ЗЕМЛЯ. Первое значение: слой приповерхностной почвы, содержащий элементы органического происхождения или пригодный для роста фотосинтезирующих растений.

Второе значение: религиозный догмат ряда ведущих религий, трактующих историю человечества как историю Великого Возвращения. Основным ядром священных историй являются повествования об утере Земли, которая трактуется как Планета Света Истины, куда человечество, чтобы спастись, должно вернуться прежде, чем начнется коллапс Вселенной. (Смотри: Фаргус К. Нортон, «Беспристрастный и полный обзор всех Священных историй о Земле».) В свете этих легенд смысл истории человечества состоит в Возвращении на Землю, после чего история человечества (в узком значении слова «история») закончится.

Третье значение: собственное имя планеты, с которой согласно наиболее многочисленным историческим данным началась космическая экспансия человечества. Несмотря на обилие артефактов, а также электронных и письменных источников, точные координаты ее звездной системы в настоящий момент неизвестны, что дает основания представителям некоторых школ исторической науки оспаривать сам факт существования этой планеты (смотри в частности: Остин Фламенко, «Миф о Великом Исходе. Земля: научная хронология, астрономические факты и их интерпретация», Меллер Закомельский, «Миф о Земле — Миф о Великой Матери — психологические корни иллюзий»; профессор Кун К. Клан, «Антропология и астрономия: несостоятельность легенды о едином происхождении человечества».)

Четвертое значение: литературная аллегория, пришедший в литературу из религии образ возвращения к истокам Бытия (смотри второе значение слова).

Все трое выслушали статью в режиме электронного прочтения. Монстр оставался невозмутимым. Гырр тоже. Что же касалось человека, то уже на втором пункте статьи у него начало вытягиваться лицо, а к концу третьего перекосило челюсть.

— Кх-гх! — произнес рыжий чужак.

«Возглас глубокого презрения», — прокомментировала коробочка.

— Рыгарор-рех-рор-рап! — добавил чужак

Что было переведено: «Если бы я верил в существование Земли, то теперь бы засомневался». Впрочем, это был неточный перевод.

 

В это самое время Сато Ишин входила в командирскую каюту.

— Здравствуйте, мисс, — приветствовал ее капитан Никсон. Он сидел в том же кресле, что и час назад, расслабленно откинувшись на высокую спинку и невольно напоминая прикованного к креслу паралитика. — Я думаю, вам у нас понравилось.

О чем именно он думал на самом деле, история умалчивает. Что касается Сато, то для нее первичны оказались не мысли, а ощущения. Капитан Никсон ей не понравился. Его каюта тоже. И даже его первый вопрос.

— Да, у вас хорошо, сэр, — ответила она.

И села в кресло. То, что как человек штатский, она села в кресло без разрешения, было нормально. Но еще никто и никогда не забирался в это кресло с ногами.

— Я рад за вас, — сказал капитан Никсон. — И что вы собираетесь делать теперь?

— Лететь с вами.

Это было сказано так, будто севший на остров звездолет находится в ее распоряжении, каюта заранее готова, и не хватало единственной мелочи — ее собственного согласия.

— Видите ли, мисс, — ровным голосом сказал капитан Никсон, — на самом деле это совсем неочевидно.

И замолчал, вынуждая ее произнести следующую фразу.

— Что «неочевидно»? — спросила Сато.

— Что вы полетите с нами.

— Правда?

— К сожалению, — в голосе капитана Никсона не угадывалось сожалений. — Сержант Бричард рассказывал вам, что представляет собой наш корабль?

— Да. Это федеральный крейсер, сэр.

— Вам не обязательно титуловать меня подобным образом. Вы ведь не состоите на федеральной службе, и нас не связывают уставные отношения. А чем занимается Федеральная Гвардия, сержант вам рассказывал?

— Да.

— То есть, сержант Бричард рассказывал вам, что космос полон всякой мерзости и наша работа состоит в том, чтобы по возможности космос от нее избавлять, при необходимости проявляя решительность и даже жестокость?

— Именно так... сэр, — подтвердила Сато.

Капитан Никсон не нравился ей все больше. Как мы упоминали, был он похож на ящерицу, обладал неприятной мимикой и еще более неприятной привычкой смотреть собеседнику в глаза больше пяти секунд подряд. Еще хуже была манера говорить человеку жесткую правду в глаза, если, конечно, тот оказывался подчиненным. Людям подобной внешности и привычек вообще сложно становиться объектами немотивированных симпатий.

— Сержант не рассказывал вам, как мы оказались на этой планете? — спросил капитан Никсон.

— Да, сэр, — ответила Сато, твердо решив придерживаться официальной формы обращения. — Он сказал, что произошла небольшая авария двигателя, и вы сели на остров, чтобы произвести ремонт.

Взгляд капитана Никсона ее все более тяготил. Бывает такая разновидность взглядов, оказавшись под прицелом которых, вы начнете ощущать себя совершенно голыми — с этой разновидностью ей еще предстояло познакомиться. Но взгляд командира «Эскалибура» принадлежал к куда худшему типу. Сато показалось, будто сейчас он рассматривает даже не ее, а каких-то совсем других людей, в силу программной ошибки бытия находящихся в той же самой точке пространства. Причем самой лишней в этом множестве была именно она.

— И больше ничего? — спросил капитан Никсон.

— Он рассказывал очень много и о разном! — раздраженно сказала Сато. — Сэр! — добавила она.

Взгляд капитана Никсона не изменился. Голос тоже.

— Наверное, он вам рассказывал не все. Возможно, вы не знаете, что наш корабль выполняет важную часть боевой операции. От ее успеха или неудачи будут зависеть тысячи и десятки тысяч человеческих судеб. Очень может случиться, что все мы погибнем, выполняя свой долг. Естественно, что и вы тоже, если отправитесь с нами.

Судя по выражению ее... ну ладно, пускай будет выражение глаз... девушка испытывала досаду.

— Я все равно... — начала она.

— И дело не только в этом, — капитан Никсон сделал вид, будто не расслышал начатой фразы. — Строго говоря, я даже не имею права взять в вас с собой. Я хорошо понимаю, что вы истосковались по человеческому обществу, хотите увидеть новые миры и новую жизнь, но с чисто служебной точки зрения я буду совершенно прав, если просто оставлю вас на острове до прибытия агентов ЦРМФ.

— А когда они прибудут? — быстро спросила Сато, пока не пытаясь выяснить смысл этого сочетания букв.

— Все зависит от того, как мы справимся с операцией. Если все пройдет нормально, то, возможно, в течение ближайших тридцати суток. Если мы погибнем, то, может быть, очень нескоро. Может быть, даже никогда. То есть, я имею в виду «никогда», применительно к обычному сроку человеческой жизни.

— Спасибо за объяснения, сэр, — сказала Сато. — Мне жаль, если я доставила вам неприятности.

— Невольно доставила, — безмятежным тоном подтвердил капитан Никсон. — С другой стороны, оставив вас здесь, я отведу прямую угрозу от своего служебного формуляра, но окажусь под угрозой морального осуждения со стороны людей, которые не поймут, от какого риска я старался вас уберечь. Иначе говоря, это тоже чревато неприятностями, только другого плана. Поэтому я снова спрошу вас: вы хотите лететь?

Если бы этот разговор слышал сержант Бричард, он бы пришел к выводу, что командир «Эскалибура» не только моральный урод, но и тайный садист.

— Я все равно хочу отправиться с вами, — тихо сказала Сато.

При этом в ее глазах сверкнул некий огонек, который у воспитанных в других традициях женщин предвещает битье тарелок и серию истошных криков.

— Очень хорошо! — как ни в чем не бывало сказал капитан Никсон. — Пускай мне придется пожалеть о своем решении, но вы полетите с нами.

Сато пребывала в слишком противоречивых чувствах, чтобы что-то сказать. Она просто промолчала. Взгляд капитана Никсона ее по-прежнему раздражал.

— Тогда зачем вы мне все это говорили? — поинтересовалась она.

— Чтобы вы поняли мою ситуацию. Потому что, взяв вас с собой, я рискую заработать кучу неприятностей, и следовательно, иду на жертвы. А у вас есть возможность избавить меня от некоторых проблем. То есть, это предложение сделки. Если угодно, даже разновидность шантажа.

К чести капитана Никсона, он вовсе не пытался быть приятным. Это ему замечательно удавалось. Возможно, в свое время у него пострадали не только физиологические функции, но и области мозга, деятельность которых заставляет мужчину быть приятным в глазах молодой девушки.

Сато молча на него смотрела, не открыв рот даже для фразы «Я слушаю».

— Дело в том, мисс, — продолжил капитана Никсон, — что мы вообще не имели права садится на этой планете. Согласно «Своду инструкций о контакте», мы должны были, обнаружив обитаемую планету, до получения приказов командования избежать не только любой формы контакта, но и посадки. Этот момент в инструкции обозначен бескомпромиссно и недвусмысленно. Сержант Бричард вам этого не говорил. — Фраза прозвучала не вопросом, а утверждением. — Вам нужно объяснить, чем вызваны эти правила?

Большинство девушек на месте Сато произнесли бы что-нибудь вроде: «Если вам нетрудно», — и ключевой была бы не фраза, а интонация.

— Да, — просто сказала она.

— В истории освоения космоса имели место случаи, — мерным голосом начал капитан Никсон, — когда ничтожная доля посторонней информации давала развитию цивилизаций самые крутые и непредсказуемые толчки. Эта информация с обыденной точки зрения могла быть куда более ничтожной, чем конструкция двигателя внутреннего сгорания. И даже просто представление о принципиальной возможности существования такого двигателя. Дело не столько в том, что эти толчки могли оказаться роковыми для самих цивилизаций . Такое тоже бывало. Просто иногда их последствия очень дорого обходились самому человечеству, — капитан Никсон бросил беглый взгляд на монитор. — Если интересуют подробности, можете обратиться к соответствующим разделам корабельной библиотеки. Я подскажу ссылки.

— Спасибо, сэр.

— В том, что мы сели на остров, вашей вины нет, — продолжил капитан Никсон. — Мы вынуждены были решится на посадку, чтобы не сорвать важную боевую операцию, от результатов которой зависят тысячи человеческих жизней. Ради этого мы пошли на риск получить служебные взыскания и испортить свою карьеру. Но последствия нашего решения усугубились тем, что в силу какого-то аппаратного сбоя поисковые системы не обнаружили на острове присутствия человека. Доказать, что виновата техника, будет не так-то просто. Наша вина сознательного нарушения устава будет усугублена обвинениями в халатности. Если честно, это еще хуже. В этом отношении у вас есть возможность облегчить нам жизнь.

— Каким образом, сэр?

— Очень просто. Если вы согласитесь подтвердить, что мы сели на остров, чтобы спасти вас. Вы дали сигнал бедствия, и мы его услышали. Но рассказать надо так, чтобы вам поверили.

Сато ответила не сразу.

— То есть, я должна солгать? — спросила она.

— Да, — подтвердил капитан Никсон. — Вам ведь раньше не приходилось этого делать? Ну, что я говорю! — его безгубый рот изобразил улыбку. — Конечно же, не приходилось! Уверяю, это совсем не так трудно, как вам сейчас кажется. На свете существует масса людей, испытывающих от самого процесса лжи такое же наслаждение, как другие от вкусной пищи, алкоголя или секса.

Случайно или нет, капитан Никсон подобрал самые неудачные сравнения. Про секс промолчим, алкоголь девушка не пробовала, а насчет пищи она имела самые здоровые привычки. По выражению ее лица можно было подумать, что капитан Никсон уговаривает полакомиться какой-то несусветной гадостью. Тем не менее...

— Я попробую, сэр, — сказала она.

Встретившись с ней взглядом, капитан Никсон понял, что ждать большего на сегодня не стоит.

— В таком случае, — сказал он, — остается только сесть поудобнее и распрощаться с планетой. Мы взлетаем.

— Сейчас?!

— Да, мисс. Техники справились с ремонтом быстрее, чем обещали.

У девушки был растерянный вид. Никсон чуть-чуть подождал, а потом дотронулся до панели.

— К взлету готовы? — спросил он.

— Да, сэр! — послышалось в ответ.

— Тогда команда «взлет».

Сато вдруг вскочила на ноги.

— Что такое? — спросил капитан Никсон.

— Я хочу увидеть!

— Что увидеть? Взлет?

— Да.

— Ну, это можно сделать и отсюда.

Пальцы капитана опять пробежали по панели. Два больших участка на стенах каюты помутнели, а потом вроде даже стали прозрачными. Сато сообразила, что это экраны. Она увидела поляну, стену окружающего ее леса, небо... Толчка почти не почувствовалось. Просто в какой-то момент заросшая диким овсом поверхность поляны стала уходить вниз, сначала лениво-медленно, потом все быстрее и быстрее, так что минуту спустя можно было увидеть весь остров целиком. Сейчас он казался совсем маленьким. Намного меньше, чем на самом деле.

...Лейтенант Гейзер в это время сидел в пилотском кресле, находясь в довольно смятенных чувствах. Дело в том, что когда корабль поднялся над уровнем деревьев, он успел заметить мелькнувшую на краю поляны группу животных, которые показались ему похожими на лошадей.

Разумеется, они очень быстро исчезли. Можно было проверить наблюдения, прокрутив записи, но Гейзер впервые в жизни с ужасом почувствовал, что скорее откусит себе палец, чем нажмет на соответствующую кнопку. Это было ужасно. И даже не потому, что из-за подозрения в подобной слабости комиссия по кадрам способна навсегда перевести корабельного офицера на стационарную должность. Это чувство, как ни крути, называлось трусостью.

Чтобы хоть немного избавиться от кошмара, Гейзер попытался отвлечься, рассматривая покидаемую планету. Корабль поднимался по сложной дуге, и через какую-то минуту он увидел еще один затерянный в океане остров. От предыдущего его отделяло пространство, готовое запросто утопить в себе парочку Атлантид. Затем Гейзер увидел какой-то трехмачтовый парусник. Гейзеру даже показалось, что он похож на позавчерашний галион. Но только тот держал другой курс, имел иной формы корму, и на мачтах иначе стояли паруса. В любом случае, кораблю предстояли передряги, потому что наперерез ему двигался грозовой фронт.

Хотя на самом деле...

 

Хотя на самом деле, это был тот самый галион.

Капитан Магруз не врал, утверждая, что он человек чести. Он был человеком широких взглядов, просто его с детства учили, что кодекс людей чести имеет отношение только к другим людям чести. Взбунтовавшийся помощник корабельного плотника к ним не относился. Так что капитан Магруз мог нажать на спусковой крючок со спокойной совестью. Но он сделал это с чувством горя и ярости. Почему? Ну, это станет понятно позднее.

Выстрел направила твердая рука — у таких людей как капитан Магруз редко дрожат руки — но помощник плотника остался невредим. Дело в том, что капитан второпях схватил ту самую аркебузу, которую, ушибив указательный палец, дон Англаденцио Гегоронциаллес не успел до конца зарядить. Иначе говоря, засыпав в ствол порох, он не затолкал как следует пулю.

Возмущенный таким вероломством помощник плотника укрылся за бочкой и прекратил переговоры. Через десять минут развернутая при помощи ганшпугов каронада издала грохот, и верхнюю палубу заволокло облако порохового дыма. Ядро проделало неровное отверстие в надстройке квартердека, застряв в перегородке штурманской каюты, разбив запасной компас, оглушив и обсыпав обломками дерева капитана Магруза.

Офицеры пытались отогнать прислугу орудия стрельбой из мушкетов и даже кое-кого подстрелили, но к тому времени на палубу подняли одну из последних бочек с вином, так что энтузиастов и добровольцев нашлось более чем достаточно.

Если бы энтузиазма и вина было поменьше, а помощник плотника —  напомним, его звали Рурдхауз — не был так озлоблен вероломством капитана, хватило бы пары залпов. После чего, добившись психологического преимущества, можно было продолжить переговоры. Вся беда в бочках. Вернее, в вине. Перепившаяся команда утратила благоразумие, а помощник плотника контроль над ситуацией, так что в течение последующих трех часов, до самой темноты, две передвинутые на середину палубы каронады гремели как немецкие пушки под Верденом, превращая надстройку квартердека в руины.

Когда же квартердек был основательно разрушен, а порох в малой крюйт-камере кончился, команда ринулась на штурм, но обнаружила, что штурмовать, собственно говоря, некого и нечего. За время затянувшейся артподготовки капитан Магруз, знавший конструкцию своего галиона немногим хуже корабельного плотника, под грохот орудий и рев пьяной команды вместе с офицерами выломал палубный настил и спустился в трюм. А через него пробрался в главную крюйт-камеру. Там он понял, что немного погорячился, поторопившись стрелять в Рурдхауза.

Дело в том, что в главной крюйт-камере капитан Магруз увидел гардемарина Мириго. В одной руке тот держал окровавленную шпагу, в другой безопасный фонарь, огонек которого ярко дрожал под закопченными стеклами. Он повернул голову и увидев капитана Магруза...

При чем тут, вы спросите, этот гардемарин Мириго? О, это совершенно потрясающая, романтическая история! И гардемарин Мириго на самом деле была… в общем, дело сейчас не в ней, а в том, что придя на помощь, капитан Магруз установил твердый контроль над главной крюйт-камерой. Получив возможность единственной искрой, брошенной на пороховую бочку, превратить галион в кучу обломков.

Протрезвевшая от такой перспективы команда стала послушной помощнику плотника. Тот снова предложил капитану начать переговоры, и Магруз, наверно, был бы не против, но к сожалению, первое пущенное в квартердек ядро контузило его, и он стал глух, как... в общем, стал почти абсолютно глух. Офицеры предложили Рурдхаузу самому спуститься в крюйт-камеру, чтобы самолично убедиться в этом и продолжить переговоры, хотя бы письменно или на языке жестов. Они обещали ему полную безопасность, клянясь именем святой Местуазы, но помощник плотника был по горло сыт клятвами людей чести. Он не желал спускаться, Магруз не мог его слышать, никто никому не верил, часы шли за часами, огонек в фонаре горел, солнце шло по своему пути, команда следила только за тем, чтобы галион шел по ветру и...

Вот так обстояли дела, когда лейтенант Гейзер заметил галион. Вы спросите, при чем тут вообще этот галион, капитан Магруз, помощник плотника и загадочный мичман Мириго? Ну, скажем так, это герои побочной линии нашего повествования, которая является вторичной по отношению к первичным линиям. Что эта за первичные линии? Ну, надо полагать, это те самые линии, в которых действуют монстр по имени Большой Квидак, капитан Никсон и несколько загадочная девушка по имени Сато Ишин.

 

Сато следила за взлетом, пока не увидела планету целиком — висящий в космической пустоте голубой шар с туманно-зеленоватыми пятнами континентов и островов, который ,не задумываясь ни о каких моральных и этических проблемах, тихо-мирно плыл себе по своей околозвездной орбите. Капитан Никсон не намекал, что командирская каюта не лучшее место для наблюдений за пейзажами, но как-то вышло, что вдруг посмотрев на него, девушка соскочила с кресла. Кажется, собираясь без лишних разговоров уйти. Она даже успела сказать «Спасибо, сэр!», повернуться к выходу, сделать шаг, но тут ей пришел в голову еще один вопрос.

— Сэр, а что это за операция, о которой вы говорили? — спросила она, повернувшись.

— Вы имеете в виду задачу, поставленную перед нашим крейсером? — уточнил капитан Никсон.

— Да, сэр.

— Я думал, вы уже знаете. В последнее время в секторе эс-шестнадцать-три пропало без вести несколько кораблей. Интерпол провел следствие и сообщил командованию флота, что в скоплении Кроличьей Шкуры предполагается наличие нескольких пиратских баз. В таких случаях принято атаковать все базы одновременно, чтобы как можно меньше бандитов успело ускользнуть, но на этот раз вероятных координатных точек оказалось слишком много. Поэтому командование эскадры смогло выделить не более одного-двух кораблей на каждую из них. Так что не исключена возможность что мы столкнемся с превосходящими силами и погибнем. Поэтому я вас и отговаривал от путешествия, мисс.

— Спасибо, сэр, — сказала Сато. — У меня к вам есть еще одна просьба.

Капитан Никсон мысленно усмехнулся. В голосе Сато чувствовалось напряжение.

— Я слушаю, — сказал он.

— Раз я здесь, я хотела бы кое-чему научиться.

— Например?

Если с искусством прямой лжи Сато еще предстояло знакомиться, то искажать истину недоговорками она уже училась.

— Я очень многое не умею, сэр, — сказала она. — Может быть, я даже не умею носить скафандр.

— Вы правы, — сказал капитан Никсон. — Найдите сержанта Бричарда и передайте ему, чтобы он подобрал вам скафандр и вообще занялся вашим обучением. На ближайшее время он освобождается от несения очередных вахт.

— Спасибо, сэр, — сказала Сато.

— Не за что. Кстати, как вы переносите сжатие континуума?

— Не знаю, сэр. То есть, не помню.

— Ну, в таком случае, считайте, что это первое, чему вам предстоит научиться. До скачка осталось девять минут двадцать секунд. Вам лучше всего спуститься в одну из кают-компаний.

— Спасибо, сэр, — в очередной раз сказала Сато. — Я могу идти?

— Разумеется.

Скачек через подпространство, о котором предупреждал капитан Никсон, оказался коротким. Просто небольшое перемещение на окраину звездной системы. Прежде чем прыгнуть туда, где рисунок созвездий станет почти неузнаваем, предстояло проверить работу техники и уточнить параметры перехода. Как перенесла Сато первое в ее взрослой жизни сжатие континуума, неизвестно, но скорее всего, оно вообще не доставило ей проблем.

Бричарда она нашла в оружейной, прямоугольном помещении, где вдоль стен тянулись стеллажи, уставленные оружием и десантным снаряжением. Вернее говоря, Сато нашла оружейную, а внутрь ее уже впустил Бричард. Стальная дверь сначала потребовала от девушки пароля, а потом все равно отказалась ее пускать, потому что «вы, мэм, не числитесь в списках экипажа и не имеете специального допуска».

— Ну, что ты от нее хочешь? — сказал Бричард, открыв дверь с другой стороны. — Это ведь просто программируемая железка.

Из дверного динамика донесся низкий угрожающий звук.

— Сержант Бричард, о нарушении инструкции допуска к оружию проинформирован командир корабля, — сообщила она.

— Принято, — сказал Бричард.

Дверь замолчала. Сато оглядывалась.

— А зачем нужен специальный допуск? — спросила она.

— Ну, хотя бы потому, что на планете, с которой мы взлетели, получив такой арсенал, дюжина человек сможет завоевать себе империю.

— Зачем? — рассеянно спросила Сато, рассматривая выстроенные на вертикальном стеллаже автоматы.

Бричард не нашелся с ответом. Он даже не выдал какую-нибудь фразу-джокер наподобие «Ну, это уже другой вопрос». Сато не стала повторяться.

— Капитан приказал подобрать мне скафандр, — сказала она. — И научить всему, что мне может понадобиться.

— Ясно, — сказал Бричард. — А он не говорил, что именно тебе может понадобиться?

— Мы сами это решим. Начнем со скафандра.

— Ну, начнем, — сказал Бричард.

Если бы кто-нибудь из них вызвал на экран изображение звезды, вокруг которой вращалась покинутая час назад планета, он увидел бы только маленький тусклый кружок, не особенно заметный на фоне прочих. Но им было не до того. Подобрать скафандр труда не составило, больше времени ушло на адаптацию и освоение встроенной электроники. За это время техники успели убедиться в стабильности бугеля и передать в командный отсек свое «О’кей!», а навигатор Старжеффский определился с параметрами предстоящего прыжка.

— Скоро переход, — сказал Бричард, посмотрев на дежурный экран. — Тебе не кажется, что лучше найти место поудобней?

— Для чего? — спросила Сато.

— Для того, чтобы переждать сжатие континуума.

— А здесь чем плохо?

— Ты так хорошо переносишь сжатие?

— Наверно, да, — сказала она.

Хотя тренировки по адаптации к сжатию континуума составляют обязательную часть подготовки федерального гвардейца, Бричард мог позавидовать ее невозмутимости. Сам он предпочел бы провести ближайшие минуты в противоперегрузочном кресле. Теперь этому мешало самолюбие.

— О’кей! — сказал он.

Сато установила шлем в гнездо стеллажа и принялась снимать внешнюю оболочку скафандра.

— Все время забываю спросить, — начал Бричард, — как это ты за столько лет не разучилась говорить?

— А почему ты думаешь, что я должна была разучиться говорить? — спокойно спросила она, не глядя на него и продолжая стягивать скафандр.

— Я когда-то слышал, что человек, который несколько лет провел в полном одиночестве, теряет способность даже к членораздельной речи, — объяснил Бричард.

Если честно, это «когда-то» случилось пятнадцать минут назад, а источником информации оказался лейтенант Гейзер. Как мы уже упоминали, он был очень начитанным человеком.

Сато немного подумала над этими словами.

— Нет, наверное, — неуверенно сказала она. — Кроме того, у меня было, с кем говорить.

— Да?! —  выдохнул Бричард, которому показалось, что он поймал ключ ко всем загадкам.

У него опять возникло странное ощущение, о котором он понятия не имел, пока капитан Никсон не поведал ему теорию внутренней цельности. Ему снова показалось, что внутри этой девушки упрятаны еще какие-то личности, которые за годы пребывания на острове вели довольно общительный образ жизни, и вот сейчас он узнает, с кем все это время они общались.

— Конечно, — сказала Сато. — Отец настроил мне компьютеры, чтобы они говорили со мной, учили меня, ну и просто общались. Когда я была маленькая, они принимали вид симпатичных зверюшек на экране. Ну, а потом они немного изменились.

Сато не уточнила, как именно.

— А-а! — сказал Бричард.

Это многое объясняло. Даже почти все, за исключением одного: все той же странной манеры речи, к которой он уже начал привыкать, причем настолько, что уже почти перестал ее замечать и...

Бричард вдруг сообразил, что привыкание уже не при чем. Со времени их первой встречи странный акцент исчез, если не почти, то процентов на семьдесят пять.

— А как получилось... — начал он и...

И не договорил.

 

Если вы заметили, в этой истории вообще часто не успевают договорить или дослушать. Одно из двух, или это стечение обстоятельств, или таким образом проявляет себя некий специфический закон мироздания. Уже знакомый нам старый букинист по этому поводу мог бы вспомнить, что на древней Земле существовал великий драматург, строивший сюжеты своих трагедий  именно на предпосылке, что кто-то в свое время чего-то недоделал, недоговорил, недоспросил и недодумал.

Влюбленные разлучались, травились ядом, душили друг друга, и все из-за какой-то мелкой бытовой ошибки, из-за которой они поняли не то и не так. Короли передавали престол кому не надо, изгоняли от лица своего оклеветанных верных рыцарей, друзья становились врагами и резали друг друга отравленными шпагами, отцы проклинали любящих детей, и...

«Ах, если бы я знал это раньше!» — вроде бы сказал по этому поводу какой-то из этих героев, по ошибке прирезав отца своей возлюбленной. После этого она оказалась в сумасшедшем доме, а герой отправился сводить с ума собственных родителей. Позже другой классик печально изречет по этому поводу: «Большинство трагедий происходят из-за недостатка информации».

Вы могли возразить букинисту, что этот закон на самом деле проявляет себя только в драматургии, кино и литературе, да и то не всегда. Но пропитанный ветхой пылью старик ответил бы, что закон этот всеобъемлющ, как закон тяготения. В искусстве его проявление заострено в силу свойств жанра, а в жизни скрыто под потоком будничных событий. Можно не осознавать вращения Земли, и закону не делается хуже оттого, что мы о нем не знаем. Чуть ли не ежедневно, совершенно не имея представления об очередной трагедии, мы проходим мимо каких-то совершенно сказочных шансов, теряем успех, несостоявшуюся дружбу, любовь, сказочные приключения. Кто-то вообще проживает жизнь, получив только жалкие суррогаты этих вещей, и…

К чему все эти рассуждения? А к тому, что...

 

В тот раз Бричард недоговорил потому, что таймер звездолета как раз отсчитал свое «01-00» и корабль канул туда, где не только связный разговор, но даже само произнесение звуков оказывается проблематичным — хотя бы по той причине, что проблематично  там само время. Можно смотреть и даже кое-что видеть, можно пытаться думать и даже что-то понимать, можно чувствовать... Лучше всего в этом состоянии удается именно чувствовать.

Бричарду казалось, что эта была вечность, и в этой вечности оставались только он и она, застыв и глядя друг другу в глаза. Еще ему показалось,  будто они говорили друг с другом, о чем никогда бы не заговорили, и так, как никогда говорить не могли. Разумеется, это были только последствия сжатия континуума. Когда же «Эскалибур» наконец-то материализовался в скоплении Кроличьей Шкуры, все закончилось. Даже заговорили они совершенно о другом. Кажется, Сато спросила, что представляет собой скопление Кроличьей Шкуры.

Если вы тоже не в курсе, скажем так, оно является полной противоположностью Великому Кольцу. Второе — это миф, нереальный, но изящный и простой с точки зрения замысла. Первое, напротив, более чем реально, но зато является местом локализации невероятного количества самых кошмарных легенд. В их число входят перечни канувших в небытие кораблей, повествования о плывущих сквозь пространство безлюдных призраках с полным комплектом катеров и спасательных шлюпок на борту, рассказы о страшных планетах, поглощавших первооткрывателей так быстро, что те не успевали подать сигнал бедствия. И, конечно же, это истории о бандах мерзавцев, которых принято называть пиратами. За отсутствием более точного определения.

— Вот! — сказал Бричард, когда надпись на экране монитора подтвердила, что корабль оказался в намеченной точке пространства. — Готовность по кораблю номер один, готовность десанта номер два.

— Это что означает? — спросила Сато.

— Для корабля означает, что он максимально готов к бою, а для десантников, что одно отделение находится в тамбурном отсеке, а все остальные должны за пять минут в полной готовности собраться у катеров, — объяснил Бричард, мучительно борясь с ощущениями, вызванными последствиями сжатия континуума.

Зато Сато все было нипочем.

— За десять минут? — спросила она.

— Считаешь это много?

Сато подумала.

— А сколько времени у тебя уйдет, чтобы надеть скафандр? — спросила она.

Бричард ухмыльнулся.

— Две минуты.

— Две?

— Давай проверим? — предложил он.

— Сейчас? — спросила она.

— Почему бы и нет? Засеки время. Ну?

— Что «ну»?

— Я жду команды.

— Начинай.

Любой космический скафандр является вещью более сложной, чем кажется тем, кто видел его только в кино, не пытался надеть и не держал в руках. Если думаете, что он такая же простая вещь, как лыжный костюм на «молниях», сначала выйдите в космос в одном, а потом в другом.

— Минута, сорок девять секунд, — сказала Сато, посмотрев на таймер.

Бричард произнес что-то, неслышное за колпаком шлема.

— У меня получалось и быстрее, — повторил он, включив атмосферный динамик и вернув на место выхваченный со стеллажа автомат. — Хочешь попробовать?

— Давай! — охотно согласилась Сато.

Подражая Бричарду, она выпрямилась возле стойки со своим скафандром, дождалась команды «Пошла!», и проделала приблизительно ту же последовательность действий, что и он. Только времени ушло больше. Экипаж галиона как раз успел допить вторую бочку с вином, а монстр по имени Большой Квидак перейти от интересной, но, в сущности, бесполезной темы исчезновения планеты Земля к изучению реально существующих карт обитаемой Галактики.

— Для новичка неплохо, — похвалил Бричард. — Но если бы такое проделал другой, за одно это «старик» списал бы его без всякой жалости на стационарную базу. Между прочим, кроме бронежилета, для полной готовности надо еще и взять автомат.

— Скажи, а почему вы его называете «стариком»? — спросила Сато. — Он же совсем не такой старый.

— Есть такая... ...иция, — сказал Бричард, снимая шлем. Фраза оказалась разорванной, но Сато ее поняла. — Причем, очень древняя, — добавил он. — Это вроде почетного прозвища, знак преданности и уважения. Далеко не всякому удается его заслужить.

— Странно, — сказала Сато. — Почему? Мне ваш капитан вовсе не показался приятным человеком.

— А он и не обязан быть приятным человеком. Главное, чтобы ему верили, если случится попасть в передрягу. И готовы были прыгнуть за ним даже в пасть дьяволу.

На лице Сато мелькнуло удивление. Бричард бы удивился, узнав причину.

— А каким он тебе показался? — спросил он.

— Странным, — сказала Сато.

Бричард хмыкнул.

— Ну, так можно сказать о ком угодно.

Ему вдруг показалось, что она сейчас скажет: «Кроме тебя». Вместо этого девушка отвернулась и сняла со стеллажа автомат.

— Я слышал, он когда-то был абсолютно другим человеком, — сказал Бричард, наблюдая за ее движениями. В руках Сато автомат выглядел предметом, назначение которого известно, но о применении имеется только общее представление. — До того как ему заменили на биопротезы чуть ли не половину организма. Говорят, даже половину черепа.

— А что с ним случилось? — спросила Сато, рассматривая замковую часть автомата.

— Точно не знаю, — сказал Бричард. — Вроде бы во время боевой операции он попал в руки каких-то негуманоидных тварей, которые принялись изучать на нем человеческую анатомию.

— На живом? — спросила Сато.

И оглянулась. Бричарду показалось, что эти глаза ему совершенно незнакомы. Во всяком случае, такими он их еще не видел.

— Ага! — подтвердил он, снова вспомнив безумную теорию капитана Никсона. — И даже без всякого наркоза. Откровенно говоря, если это правда, то я просто не знаю как «старик» сумел получить под командование крейсер. Эй! – встрепенулся Бричард. - Только не снимай его с предохранителя!

— Почему?

— Потому что может выстрелить.

Сато еще раз его удивила. Вынув рожок и быстро сдвинув предохранитель — Бричард не успел ее остановить — она щелкнула затвором, выбросив в пространство остававшийся в казеннике патрон.

— А нельзя узнать точно, что с ним на самом деле случилось? — спросила она.

— Наверное, эта операция была засекречена, — предположил Бричард, проследив, куда откатился патрон. — Иначе мы знали бы.

— Почему? — снова спросила она.

— Что «почему»? — переспросил Бричард.

— Почему засекречена?

— Мало ли почему ее могли засекретить, — сказал Бричард. — Например...

Он замолчал не потому, что не было готового ответа. С ним случилось то же самое, что и сутки назад. Он увидел... Как бы это получше объяснить? Проще говоря, он увидел еще одну девушку. Общие черты имелись — фигура, рост, цвет волос, штрихи лица и прочее — но у предыдущих не было таких спокойных, холодных и жестоких глаз.

Зато удивление выражалось одинаково. С той разницей, что третья девушка не спросила «Что с тобой?»

— Например, потому, — продолжил Бричард, — что операция могла проводиться в районе, координаты которого засекречены. Там могли быть, например, неосвоенные залежи стратегических ресурсов. Или секретная база флота. Или еще что-нибудь. Или потому, что разглашение событий может привести к дипломатическим осложнениям.

— Почему?

— Потому что… — начал Бричард. — Что ты делаешь?

— Снова заряжаю автомат.

— В таком случае, это не так делается, — Бричард взял из ее рук автомат. — Вот так. Тебе не кажется, что ты задаешь очень много вопросов «почему?»

— Разве это плохо?

— Хм... — сказал Бричард. Этот вопрос задала уже не та девушка, которая очень хорошо для первого раза разобралась с основным оружием федерального рейнджера, а та, чьи тонкие пальцы проворно бегали по клавиатуре. У нее это хорошо получалось. — Наверное, не в этом дело.

Он мог продолжить, сказав что вопросы бывают удачным и нет — и она бы спросила, как, по его мнению, отличать удачные вопросы от неудачных. Но ничего такого Бричард не произнес. Ему опять мешало неприятное состояние раздвоенности, о котором еще позавчера сержант не имел понятия. Поглядев на Сато, он понял, что опять имеет дело с девушкой номер три. Она держала автомат с таким видом, как будто не то хотела узнать его вес, используя ладони в качестве измерительного прибора, не то раздумывая, каким образом его применить. И по возможности немедленно.

— Слушай, а пострелять из него можно? — спросила Сато, подтвердив второе предположение.

— В общем-то, да, — сказал Бричард. — Только не здесь. В тире. И не из боевого оружия.

— А почему?

Бричард ухмыльнулся.

— Хотя бы потому, что оно избыточно мощное для такого маленького тира, — тут ему в голову пришла еще одна мысль, кое-что объяснявшая. — А почему у тебя на острове не было огнестрельного оружия?

— Оно у меня было, — сказала Сато. — Просто я им не пользовалась.

— Почему? — спросил Бричард.

Слово «почему» сегодня не сходило с языка. Сато вернула автомат в пустующее гнездо стеллажа.

— Хотя бы потому, что оно для моего леса очень шумное.

— Ну и что? Если тебя раздражал шум, можно было просто поставить на ствол глушитель.

— Пойдем в тир, — сказала Сато.

«Тир» оказался круглой комнатой метров девяти диаметром. Ее потолок и стены были экранами, а «автомат», который Бричард дал девушке, точной копией настоящего. Включая вес, а также звук и отдачу. Подпружиненный пол оказался подвижной дорожкой. Но пока она была не нужна.

В «инструкторской» — маленькой, тесной как конура коморке с единственным жестким стулом и дисплеем — Бричард взял пульт. Войдя в тир следом за Сато, он нажал пару кнопок, сотворив на стене несколько концентрических мишеней. И посмотрел на Сато. Она стояла с ним плече к плечу, с автоматом наперевес.

— Как наводить прицел, тебе объяснять?

— Если у меня не получится. По какой из мишеней стрелять и в какой последовательности?

— А в любой, — ответил Бричард. — Имеет значение только сумма выбитых очков.

— О’кей! — сказала она.

И повернулась к мишеням. Ее движения казались рассеянными. Даже когда она начала стрелять. Искоса следя за гаснущими и вспыхивающими кругами, Бричард отметил для себя, что последние выстрелы легли точней, и паузы между ними значительно сократились.

— Неплохо! — сказал он. — Еще?

 

Приблизительно в это самое время оставшийся без посетителей букинист (фраза «оставшийся без» не очень удачна, потому что абсолютное большинство времени старик проводил в полном одиночестве) взял со стола старинный журнал, от чтения которого его двое суток назад отвлек посетитель в обшитом карманами комбинезоне, и нашел место, на котором он прервал чтение.

«К чему все вышеприведенные рассуждения, если разбираемый роман на большей части своего протяжения вовсе не напоминает очередную разновидность жанра робинзонады? — прочитал он. — А к тому, что начавшись в авантюрном стиле с сильной любовной интригой, линии повествования, как сверкающие грани пирамиды, стремятся сойтись в намеченной автором философской вершине, по мере пути к которой поле действия неумолимо сужается, стремясь в конце превратится в тончайший вектор, направленный в некий абсолют смысла. Во всяком случае, можно догадаться, что замысел автора был именно таким.

Но если грани пирамиды всегда четко очерчены, то главенство сюжетных линий романа вовсе не очевидно. Сначала кажется, что главным героем должен стать именно капитан Магруз, сочетающий в себе все черты эпического литературного персонажа. Это смелый солдат, романтический любовник, сторонник передового мышления и веры в человеческий разум, опытный морской волк, решительный человек, сумевший отстоять перед королевским советом Ленгвирии план фантастически смелой экспедиции к берегам гипотетического южного континента. По сравнению с ним другой персонаж, помощник корабельного плотника Рурдхауз, выглядит, мягко говоря, неважно, и до роли главного оппонента не дотягивает. Человек неопределенных моральных принципов, выходец из глубин человеческого дна, он появляется на страницах романа будто специально для того, чтобы стань негодяем второго плана.

Чего стоит первый эпизод с его участием, когда он появляется в пригороде Ларгвайра, забавляет собравшихся вокруг него детей искусно вырезанными из дерева игрушками, а потом, уличив момент, крадет у одного из них деньги, двухмесячный заработок мальчишки-подмастерья. Причем Рурдхауз считает, что закрепленный родительскими побоями урок пойдет парню только на пользу. Никаких игр с совестью, это искреннее мнение человека, семью которого в детстве выкинули на улицу без гроша в кармане, из-за единственной, заполученной обманом подписи.

У читателя даже не возникает идеи примерить Рурдхауза на роль главного оппонента. Все время кажется, что классический литературный негодяй вот-вот должен выдвинуться из-за кулис текущих событий. А пока он следит, как приехавший в столицу для согласования финансовых проблем экспедиции Магруз ввязывается в дуэль, из-за одного необдуманного слова убивая своего случайного собутыльника, оказавшегося знатным грандом и родственником принцев крови, как не очень ловко, но энергично запутывая следствие, он заставляет провернуться заевшие колесики королевского бюрократического аппарата, как мимоходом ввязывается в любовную историю, причем в силу ряда недоразумений считая преданно влюбленную в него девушку не очень разборчивой потаскушкой. Он уезжает из столицы, так и не узнав, что именно ее самоотверженность отвела от его шеи топор палача. Впрочем, тень этого топора продолжает нависать над капитаном Магрузом и дальше, так что судебный пристав короны прибывает на причал, когда паруса отходящего корабля еще можно разглядеть на горизонте. Апогеем сюжетных линий становится бунт на корабле, когда устрашенная плаваньем в неизвестность команда проливает кровь офицеров и требует от капитана Магруза повернуть корабль на обратный курс. Разумеется, тот согласен скорее умереть, чем подчиниться. И не только потому что он не может вернуться на родину, где его ждет следствие и плаха, но и потому, что отказ от продолжения плавания лишает его жизнь всякого смысла.

Привыкший к классическим поворотам жанра читатель не может не заметить, что автор будто нарочно (скорее всего, он действительно делает это нарочно) каждый раз сталкивает ход событий с накатанной литературной традицией колеи, не давая до конца проявиться контрастам и противопоставлениям, так что герой в результате оказывается не совсем героем, добро не совсем добром, а зло, соответственно, не совсем злом. Можно даже догадаться, зачем он это делает. Дело не в захватившей современную культуру моде на креативность — автор выше этого — а, скорее, в том, что он сознательно ломает сюжетные штампы, стремясь выстроить свой роман в соответствии со своим пониманием реальных законов жизни. Именно в попытке это сделать, а ни в чем-нибудь другом, кроется основная причина неудачи романа.

Попытаемся вскрыть причину. Представление, будто литература должна отображать и исследовать жизнь, является заблуждением, Причем, в хронологических масштабах, заблуждением довольно локального характера. Оно зародилось в пучинах романтизма где-то в первой половине девятнадцатого века, и создало литературное течение, которое отпочковалось от него в восьмидесятых годах девятнадцатого века, и решительно лидировало в литературе на протяжении почти всего двадцатого столетия. Но к его концу это заблуждение в основном было отброшено, если не в теории, то на деле.

Литература не только не может быть инструментом изучения жизни, она не способна даже объективно ее отражать. Потому что…»

Старик оторвался от чтения. В магазин кто-то вошел.

 

— Давай что-нибудь посложнее, — заявила Сато после получаса стрельбы по прыгающим мишеням.

— М-м? — сказал Бричард. — Ладно. Я сейчас.

И вышел. Сато осталась одна.

— Готова? — раздалось минуту спустя.

— Давно! — ответила она. — Только к чему?

Ответ стал ясен через пару секунд, когда стенные экраны преобразились в сложное, почти объемное многокрасочное изображение. Превалировали темные тона. Это был густой лес, даже джунгли, с перекинутыми по всем направлением лианами и яркими пятнами прилепившихся к стволам цветов-паразитов. Одновременно возник звук, низкий и гнетущий. Почувствовав слева от себя движение, Сато отскочила в сторону. Изображение замерло. Это оказалось что-то вроде кошмарно гипертрофированной летучей мыши, только с зубами как у тигра, застывшей с растопыренными крыльями в последний момент нападения.

— А почему не стреляла? — послышался голос Бричарда.

— Я сначала хотела увидеть, что это такое.

— Ответ неправильный, — сказал Бричард. — Сначала надо стрелять, потом разглядывать подробности. Или окажешься в чьем-то желудке. Продолжим?

— Давай! — сказала Сато.

Неожиданно долго ей пришлось приспосабливаться к движущемуся полу. Оказалось, что можно не только стоять на месте, но и идти. Только непонятно, куда и зачем. Сато немного подождала, затем двинулась вперед. Впереди, между темных стволов что-то мелькнуло, исчезло, снова мелькнуло. Сато выстрелила, прежде чем неизвестное прыгучее существо опять скрылось. Послышался чмокающий звук.

— Есть! — сказал Бричард.

— Попала? — спросила Сато.

— Еще бы!

— А что это было?

— Хм! — сказал Бричард. — Тебе хочется увидеть картинку?

Это оказалось скачущее на задних лапах костистое существо, с кошмарными изогнутыми когтями, предназначенными протыкать жертву от ребер до позвоночника.

— А такое на самом деле бывает? — спросила Сато.

— Не знаю, — сказал Бричард. — Может быть, где-нибудь и есть. Вообще-то, эти образы компьютер генерирует на ходу. Продолжим?

— О’кей!

Следующей жертвой оказалась бабочка с симпатичным узором крыльев, но размером с орла и самого зловещего вида жвалами, которые, судя по виду, могли прокалывать кожу носорога. Потом был какой-то лемуроподобный уродец, проворно перемахивающий с ветки на ветку в поисках удобной позиции для аккордного прыжка на голову. Затем в просветах между деревьями возникли две больших птицы, вышедшие в атаку с пике, но не успевшие ее закончить. На землю они не упали, растаяв в воздухе, как... Ну, скажем, как тает электронный документ после команды «очистить корзину».

— Неплохо! — сказал Бричард. — Пожалуй, можно дать сложный уровень.

Ничего не изменилось. Сато подождала и двинулась дальше. Вернее, собралась двинуться. Вероятно, это входило в число сложностей уровня, прежде статичное изображение начало подрагивать и переливаться, как будто в небе над джунглями начался необыкновенной интенсивности звездопад. Сато что-то уловила справа от себя, но, как оказалось, не успела.

— Съедена! — объявил Бричард.

Чудовище оказалось огромной змеей, похожей на анаконду, о которой ни Сато, ни Бричард не имели никакого понятия. Выстрелив в уже застывшую картинку — жало из змеиной пасти торчало более чем натурально — Сато увидела продолжение. Не обращая внимания на выстрелы, змея оплелась вокруг возникшего на земле человеческого тела и стала его заглатывать, начиная с головы. Мелькнули темные волосы и ярко-синий комбинезон. Прежде чем все исчезло, Сато поняла, что видела саму себя.

Ей показалось, что Бричард хмыкнул. Досада помешала ей вовремя среагировать на следующее нападение. На этот раз это оказался волк, выглядевший страшнее, чем на самом деле.

— Не зевай! — услышала Сато.

Она не ответила. Уже не наблюдая, как волк обгрызает валяющийся среди окровавленных костей череп, она развернулась навстречу зеленому существу, выпрыгнувшему из-под скопления коряг. Это было что-то вроде кузнечика размером со взрослого дога. Встретив выстрел, он отлетел обратно и исчез. Потом было еще какое-то кошмарное чудище, все в шипах, с четырьмя глазами и с десятком щупалец, затем нечто человекоподобное по общим очертаниям, но без лица и покрытое не то мхом, не то засохшими водорослями. Оба моментально получили по пуле. Вернее, по попаданию.

Внешность следующего противника Сато осознала, уже нажав спусковой крючок.

— Ой! — прозвучал жалобный голос. — Зачем!? Зачем ты убила меня?

Если это был не федеральный десантник, то кто-то очень на него похожий, в боевом снаряжении, в бронежилете, в шлеме с подшлемным монитором, и с автоматом, который он продолжал крепко сжимать, даже корчась на земле.

— Ты убила своего товарища! — грустным голосом сообщил десантник. — Я умираю! Ах-гх-х-х! О-о!

И в следующую секунду превратился в скелет.

— Да, — подтвердил Бричард, уловив ее досаду. — Надо стрелять в то, что кажется опасным. Но не во все, что движется.

— А почему ты мне раньше не сказал?

— Мне хотелось немного пошутить.

— Спасибо, — сказала Сато. — Надеюсь, тебе было смешно... А в кого еще из тех, кто движется, не надо стрелять?

— Я же говорил, эти образы генерирует компьютер. Так что не удивляйся, если встретишь одноного инвалида в коляске или менеджера с портфелем. Или деву с младенцем на руках.

— В джунглях? — уточнила Сато.

Бричард хмыкнул.

— Да, эту программку делали парни с чувством юмора.

— Так в них стрелять не надо? — уточнила Сато. Как почти всякий раздраженный человек, сейчас она задавала лишние вопросы. — Которые с младенцами и портфелями?

— По условиям — нет, — сказал Бричард. — А вот в жизни, в настоящих джунглях, парень с портфелем показался бы мне опасней всяких змей. Еще?

Он был почти уверен, что она не скажет «нет».

— Да, — сказала она. — А как насчет девушки с луком?

Неожиданно для себя Бричард расхохотался. И все еще хохоча — напомним, он находился в «инструкторской» — снова запустил программу. Потом откинулся в кресло и подвинул указатель уровня сложности на деление вверх.

Сато снова двинулась вперед, сквозь расступавшуюся перед ней мерцающую стену джунглей. Бричард заметил перемену: движения стали более скупыми, было в них что-то от рассеянной точности лунатика. Рванувшегося навстречу тигра она молниеносно застрелила, затем был совсем-совсем киношный орк со щитом и поднятым над головой мечем, потом змея, метнувшаяся из возникшего по правую руку болота, потом...

— Мне в нее входить? — спросила Сато.

Разинутая пасть пещеры зияла темнотой. Свисавшие со сводов сталактиты дополняли сходство.

— Разумеется, — сказал Бричард. — Если хочешь продолжать игру. Включи фонарь. Кнопка на подствольнике.

Последовав совету, Сато двинулась вперед. В течение следующих семи минут ею были застрелены жутковатый вампир, белый полярный медведь и слепой червь, почему-то с зубастой пастью на каждой голове-хвосте. Потом пещера раздвоилась. Сато услышала троекратно повторенный шаркающий шорох. Движущийся навстречу темный силуэт что-то ей напомнил, но не было времени анализировать, потому что незнакомец уже вскидывал оружие.

Фонарь Сато погас, а она сама метнулась куда-то вниз, на секунду полностью исчезнув из поля зрения Бричарда. Выстрелы прозвучали почти одновременно. Бричард торопливо переключил камеры на инфракрасный режим и увидел Сато встающей на ноги. Даже в инфракрасном свете можно было понять, что у нее очень удивленный вид. Удивление не уменьшилось, когда перед ней загорелась мерцающая надпись: «Очень жаль, но вы проиграли, мисс».

— Но почему?! — спросила она. — Я же стреляла первой!

— Наверно, стрелять не надо было вообще, — предположил Бричард. На самом деле он уже догадывался, в чем фишка. — Давай посмотрим?

Сато включила фонарь и прошла вперед. Последний противник был одет в темно-зеленый комбинезон, у него были средней длинны густые темные волосы... собственно, это была девушка. Лица не было видно, тело лежало навзничь, почти накрыв автомат.

Сато еще не успела связать мысли и ощущения, когда раздался низкий, с переливами, неприятный звук, которого она до сих пор не слышала.

— Что это? — спросила она.

«Десантному экипажу готовность номер один», — раздалось в следующую секунду.

— Это тревога! — объяснил Бричард.

— И что теперь?

Ответа не последовало. Бричард просто не услышал последней фразы, потому что уже выскакивал в коридор.

Это не было уходом по-английски. Просто как у хорошего солдата, сейчас на первом месте для него стояли готовность номер один, собственный номер в боевом расписании, ответственность за свое отделение и все, с этим связанное. Для мыслей по поводу Сато в его голове осталось довольно мало пространства. Ей не стоило на это обижаться, потому что для мыслей о судьбе Федерации, галактического человечества, своем долге и родной матери места осталось еще меньше. Если честно, о матери сержант не думал абсолютно.

Тревога была вызвана тем, что «Эскалибур» засек одну из тех пиратских баз, которые согласно приказу генерал-коммодора следовало найти и уничтожить. Вбегая в оружейную и проворно надевая боевой скафандр, Бричард не задумывался, чем будет заниматься Сато — или те три девушки, которые попеременно ею становились. Все три были азартны, страшно любопытны и способны на сильные поступки, но в предстоящих событиях им предстояло довольствоваться ролью зрителей.

Бричард не был бы в этом уверен, если бы вспомнил, что они очень быстро всему учились.

 

Большой Квидак тоже очень быстро всему учился. За короткое время, прошедшее с тех пор, как двум приятелям пришла в голову идея побродить по экзотическим развалинам, монстр успел освоиться с языком инглиш, общими понятиями и составить о человеческой цивилизации некую сумму общих представлений.

Что именно это за сумма представлений, было известно только самому монстру. Чего в сущности, очень жаль. При всех отрицательных сторонах своей личности — главными из которых были жажда власти и абсолютный эгоизм — монстр был существом своеобразным и самодостаточным. То есть, он был носителем оригинального и совершенно независимого взгляда на человечество, а мало на свете информации столь бесценной, как свежий и оригинальный взгляд на нас самих.

Но Большой Квидак ни с кем не делился своими взглядами. Тварь была совершенно лишена потребности в самовыражении. Во всяком случае, в человеческом понимании этого слова. Зато она имела острую потребность в самореализации. М? Вы хотите сказать, что не знаете, что такое самореализация? Ну, тут тоже возможны смысловые разночтения. Остановимся на том, что стремление к самореализации есть стремление к действиям, изменяющим мир в том направлении, в котором нам хотелось бы его изменить.

Поэтому несколько суток спустя — само собой, имеются в виду биологические сутки — тварь дождалась, когда оба представителя космических рас окажутся возле нее и высказалась.

— Мы хотим дать вам знать, — начала она, — что нам надо сделать близкими себе еще и многих других.

Монстр обладал фантастической памятью и редкой способностью к аналитике. Вот что у него отсутствовало напрочь, так это способность к грамматике и умение внятно выражать свои мысли. Человек и рыжий чужак переглянулись. У обоих блеснула одна и та же догадка. Для полной уверенности не хватало небольшого подтверждения.

— Мы будем находить других людей, — пояснил монстр. — Мы будем давать им ясность, — монстр выразительно дернул хвостом, — и они будут приводить к нам других людей, владеющих деньги и власть.

Несмотря на свойственную ему грамматическую корявость, на этот раз монстру удалось выразиться достаточно ясно.

— Я понял! — заявил Гардинг. — Хозяин хочет, чтобы мы с ним отправились в обитаемые районы и нашли людей с деньгами и влиянием.

— Гур-рых-вар-хва-хар! — ответил Гырр.

«И не только, — перевела электронная коробочка. — Смотри на вещи шире. Хозяин хочет, чтобы мы помогли ему захватить власть над миром».

— Так именно! — прошелестел Большой Квидак.

Таким образом, прояснилась тема совещания. В развернутом виде монстр, наверное, определил бы ее как: «Некоторые предварительные меры и первоначальные действия, долженствующие привести нас к господству над обитаемой вселенной». Множественное число не означало, что тварь собиралась с кем-то властью делиться. Дело даже не в том, что она была не менее самолюбива, чем какой-нибудь абсолютный монарх, скверно воспитанный и склонный от природы к неизлечимой паранойе. Просто монстр еще не успел окончательно разобраться в грамматических нюансах множественного и единственного числа.

Гардинг выглядел смущенным. Его не беспокоило, что планы монстра ставят под угрозу суверенитет, а может быть, и существование космического человечества. Загадочное вещество, которое Большой Квидак вводил под кожу своим жертвам, навсегда избавляло от такого недостатка, как эгоизм. Отныне они были осуждены отождествлять свои интересы с интересами монстра.

— Видишь ли, хозяин... — неуверенно начал Гардинг. — Дело в том, что нас разыскивает галактическая полиция. Мы для того и забрались в этот район, чтобы отсидеться, пока не уляжется шум.

Последними словами он нарушил важное правило общения с монстром: избегать всяких аллегорий, отвлеченностей и образных выражений.

— Что понимать «уляжется шум»? — поинтересовался Большой Квидак.

— Ну, я хотел сказать, пока о нас не забудут, — поправился Гардинг, тут же создав повод для следующей ошибки.

Он бы точнее выразил мысль, если бы сказал «о нас перестанут вспоминать». С точки зрения формальной логики память о чем-то или о ком-то исчезает только с гибелью последнего носителя информации. А поскольку информацию не только носят, но еще и ею обмениваются, то срок забвения отодвигается в самые неопределенные дали. Иначе говоря, пусть Гамлет уже замазал щель глиной, в которую превратился Александр Македонский, но память о Македонском все равно жива в сердцах наших.

— Слишком долго время ожидать, — проскрипел Большой Квидак.

Гардинг посмотрел на монстра и задумчиво почесал щеку.

— Хозяин считает, что нам надо рискнуть? — уточнил он.

Монстр не отвечал. Именно потому, что его подчиненные были обречены отождествлять свои интересы с его собственными, у него не было поводов страдать свойственной диктаторам манией самоутверждения. Он вообще предпочитал, чтобы те сами работали головой, а он только направлял их работу по нужному пути.

— Рыры-выр! — произнес рыжий чужак. — Олд-звг!

Что значило: «Надо рискнуть. У хозяина большие планы и великая цель».

— Я понимаю! — сказал Гардинг — Но как? Мы же с тобой до такой степени засветились... Придумал! Надо отправится на одну из независимых территорий, не связанных договором о выдаче.

— Вырр! — сказал собакоголовый чужак.

«Верно!» — перевела коробочка.

— Почему бы нам ни отправится на Северные Канделябры? — воодушевившись, предложил Гардинг. — Там можно набрать сколько угодно людей, за которых никто не будет переживать, и никто не станет удивляться, если они вдруг поменяют род занятий.

— Вы-г-г! — ответил Гырр. — Ау-у-уаргх!

Что было переведено как: «Там у федеральной полиции слишком хорошо поставлена агентура. Мы с тобой в галактическом розыске и нас загребут и переправят на федеральную территорию раньше, чем мы успеем сделать что-то путное. Будет ли это на пользу нашему хозяину?»

— Можно отправится в Аль-ля-рай, — заметил Гардинг. — Там уж точно никаких осведомителей не будет. Я слышал о случае, когда одного такого умника пробовали внедрить в колонию Большого Сэма, и теперь его черепом пользуются в нижней гостиной, как пепельницей, а шкура пошла на...

— Гех-дех! — ответил рыжий чужак.

Что означало: «Там собираются люди конченные. Нужны ли хозяину люди, которые числятся во всех розыскных списках Галактики?»

— Тогда что ты предложишь? — раздраженно спросил человек.

Гырр поскреб себе загривок.

— Агу Дум-дум! — выдохнул он.

— Да-а! — озаренно и завистливо произнес человек. — Дум-Дум — это мысль!

Квидак озирал все происходящее своими сферическими глазами, все видя и ни на чем особенно не сосредотачиваясь. Вообще-то говоря, Большой Квидак долгое время готов был делать ставку скорее на интеллект человека. Голая кожа, отсутствие шерсти и более умное выражение лица внушали монстру догадку о большей продвинутости этого носителя разума по эволюционной лестнице. Теперь же монстр почти убедился, что шерстистость и выражение лица так же соотносятся с уровнем интеллекта, как диплом о высшем образовании с врожденными умственными способностями.

— Что мне надлежит понимать под «Дум-Дум»? — вопросил монстр своим похожим на заезженную пластинку голосом.

— Дум-Дум — это курорт, — пояснил Гардинг.

— Что такое курорт? — прошелестел Большой Квидак.

Слово «курорт» он уже слышал, но оно отложилось в тот раздел словаря, где хранились слова и понятия, не требующие немедленного уточнения. Человек и рыжий чужак озадаченно переглянулись.

— Ну, курорт — это место, куда люди слетаются, чтобы провести время и развлечься, — изрек Гардинг.

Это было неудачным объяснением. Ну, вы сами понимаете, попытка буквальным образом трактовать выражение «провести время» может запросто привести нас в тот уголок сада, где неторопливо попивают чай заяц, соня и сумасшедший болванщик.

— Что понимать под «провести время»? — уточнил монстр.

— Ну, это почти то же самое, что и отдохнуть, — сказал человек. — То есть, не очень совсем...

И замолчал.

— Отдыхать, это значит много лежать и сидеть? — уточнил монстр.

— Гугу-рерр! — произнес рыжий чужак. — Аррух-ын-гур-паррек! Ин-бин-дурог-нех!

Что означало: «Совсем нет, хозяин. Там, наоборот, очень много двигаются. Люди прилетают туда, чтобы пить напитки, содержащие алкоголь, принимать вредное для их голой кожи жесткое излучение, плавать в воде, играть в азартные игры и всячески тратить деньги».

— Зачем? — спросил Большой Квидак.

Гырр затруднился с ответом. Из всех упомянутых способов проводить время у существ его расы были общеприняты только азартные игры. Но отнюдь не напоминающие рулетку. Почему? Ну, скажем так, вы просто не представляете, насколько азартной может быть, к примеру, игра в шахматы. Особенно, если проигравшему немедленно отсекают палец.

— Х-ху-р-р! — издал Гырр.

«Таким образом они получают удовольствие», — перевела коробочка.

— Почему? — снова спросил Большой Квидак.

— Трыр! — сказал собакоголовый. — Вырр! Вапр-вор-дорарв!

Что означало: «Не знаю, хозяин, какое они в этом получают удовольствие. Кстати, кроме всего перечисленного, они прилетают на курорт, чтобы вступать в беспорядочные половые отношения. У них это называется «флиртовать».

Судя по последовавшей паузе, монстр всерьез задумался.

— Курорт является местом обмена генетической информацией? — поинтересовался он.

И со своей точки зрения был довольно логичен. Существу предельно эгоистичному и лишенному сексуальных эмоций трудно представить, что другие разумные существа могут вступать в тесные физические контакты друг с другом иначе, как повинуясь какой-то не очень приятной необходимости.

Гырр почувствовал себя поставленным в тупик. Его можно было понять, потому что со времен Сократа философы нескольких разумных рас не слишком преуспели в многочисленных попытках придумать краткую и емкую формулировку, иллюстрирующую понятие «удовольствия». Он повернулся к человеку.

— Хрыр! — сказал он. — Грыры! Рар!

«Может быть, ты ответишь? — озвучил это переводчик. — Будь добр, объясни хозяину, почему представители твоей расы находят во всем этом удовольствие».

Прежде чем хоть что-нибудь ответить, Гардинг попытался собраться с мыслями и понял, что опять начинает вязнуть в дремучем болоте общих понятий. Он почесал голову. Вот, кстати говоря, еще одна загадка. Всем нам знакома привычка почесывать голову. Но почему это движение стимулирует приход ценных мыслей, понять намного труднее, чем объяснить принцип работы синхрофазотрона.

— Видишь ли, хозяин, — медленно начал он, как следует собравшись с мыслями, — процесс получения удовольствия в человеческой культуре основан на нарушении системы ритуальных запретов.

И замолчал. Последовавшей тишине можно было подобрать определение как «недоуменно-ожидающая».

— Хрырр-храр! — сказал Гырр, вроде приходя приятелю на помощь, но на самом деле уводя разговор в сторону. — Ахурр-пырр!

«В чем-то он прав, — перевела коробочка. — Безусловно. Курорт это место, где находят выход часть подавленных цивилизацией человеческих инстинктов».

 

Кстати, в числе инстинктов, которые вроде бы подавляет уклад человеческой цивилизации, числится инстинкт охотника.

(Хотя подавляет или не подавляет, это еще как сказать. Такие инстинкты как некрофилия, пиромания и садизм вроде бы никогда и не приветствовались в человеческом обществе, но чтобы стать хорошим пожарным, человек должен быть хоть отчасти пироманом, хороший работник морга немного некрофилом, а хороший зубной врач хоть чуть-чуть садистом.)

К чему все это? А только к тому, что в генотипе лейтенанта Гейзера — который опять ухитрился оказаться в нужном месте в нужное время — был заложен ярко выраженный охотничий инстинкт. Достаточно было услышать нечленораздельный вопль, который он издал, когда поисковые системы обнаружили некий источник искусственного излучения.

— Есть! — проорал он после этого. — Я нашел «базу», сэр!

— Спокойно, лейтенант, — сказал капитан Никсон. — Возможно, это вовсе и не она.

Впрочем, Гейзер и так был спокоен, а вырвавшийся из его глотки вопль был просто данью наследственности. Наверное, таким же воплем его далекие предки, прежде чем самоопределить себя в атланты, загоняли в пропасти ошалевших от ужаса динозавров. Кто сказал, что предки атлантов охотились на динозавров? Ну... Пусть это будет тот же самый умник, который пустил в обращение идею о высокоразвитых цивилизациях, существовавших на Земле еще до великого оледенения.

Нет занятия неблагодарней, чем в который по счету раз описывать космическая пустоту. Но с другой стороны, что еще описывать, если черная пустота была основой всего, а отдельные звезды и скопления только деталями пейзажа? Деталью был и матово-серебристый звездолет, беззвучно — впрочем, в космосе все совершается беззвучно — плывший к проблеснувшему источнику излучения, который в этой картине пока не был даже видимой деталью.

Двадцать минут спустя он стал блеклым пятнышком в центре обзорного экрана, небольшой бескислородной планетой, одной из тех, на которые просто не обращают внимания.

Сидя в десантном боте, Бричард как раз задался вопросом, куда девалась Сато. Положенного каждому члену экипажа информационного браслета у нее не имелось, в тире девушки уже не было, в каюте и кают-компании тоже, в командном отсеке о ней не имели понятия. Бричард убедился в этом, связавшись с лейтенантом Гейзером.

— Ты с ума сошел! — тихо прошипел в ответ Гейзер, и в его голосе слышался древний азарт охотника, напавшего на свежий след. — Идиот! Плевать мне, куда эта дура девалась! Мы приближаемся!

 

КОНТАКТЫ

Помочь проекту