- Ты хочешь сказать, он из будущего!?
- ИЗ ВЕРОЯТНОГО БУДУЩЕГО.

Часть первая

В тот день я сидел дома и переводил очередную порцию литературного бреда. Бред был неплохо оплачен, но обусловлен сроками и написан в подражание нелюбимому мной злому старику Лафкрафту. От этого занятия меня оторвал Серега. Он позвонил в мою дверь с видом человека, решившего на днях взорвать Вселенную. Понятное дело, мои мелкие творческие проблемы его не беспокоили.
- Слушай, Коль! - начал он, еще не переступив порога. - Ты ведь не любишь Америку?
Выглядел Серега возбужденным, но вменяемым.
- Хм! - сказал я, прищуривая правый глаз.
И припомнив, что предстоит в срочном порядке перевести еще сотню страниц очередного эпигона, очерствел сердцем.
- Нет! - решительно произнес я. - Не люблю!
- Вот и лады, - прогудел Серега, вторгаясь в мою квартиру. - Слушай, Коль, давай опустим Америку!
- Куда? - поинтересовался я. - То есть, в каком смысле?
Один из маленьких веселых человечков, в моей голове жительство имеющих, азартно закричал: "а я знаю, а я знаю!" И принялся лихорадочно листать странички какой-то пухлой энциклопедии. "Опускать, - прочел он в сем диковинном справочнике, - значит изменять местоположение предмета с вышележащего на нижележащее. В переносном смысле означает унизить, оскорбить, снизить социальный статус". Перед моим мысленным взором предстало зловещее видение американских континентов, медленно погружающихся в пучину океанских вод, подобно платоновской Атлантиде. Очевидно, Серега имел в виду все-таки переносный смысл.
Он подтвердил последнюю догадку, сделав большим пальцем красноречивый жест римского императора, приговорившего к смерти очередного недобросовестного гладиатора.
- А точнее? - попросил я.
Серега захлопнул входную дверь.
- Ты ведь читал Уэллса? - спросил он после этого.
Этот непоследовательный вопрос привел меня в более уместное состояние духа.
- Да, конечно! - подтвердил я, непроизвольно припомнив одного литературного персонажа. - И Уэльса, и Чугунца, значить...
- Цыц! - прервал он, проходя в комнату. - Ты хоть когда-нибудь задумывался о том, что совершил бы, получив возможность путешествовать по времени?
- В детстве, - сказал я вслух, мысленно издав многозначительное “так-так!”. - И много раз.
- А когда вырос? - спросил он.
Все-таки нельзя надолго упускать из виду даже хорошо знакомых людей. Хотя бы потому, что в один прекрасный день они могут оказаться не совсем знакомыми. Выкраивая время, я выдавил "Хм!" вторым изданием. Этого типа я знал почти десятилетие, но про путешествия по времени он никогда со мной не заговаривал. Не приходилось мне также ловить его на ненависти к Америке или специально еще к какой-нибудь другой части суши. Был, правда, случай, когда вместе со мной, и по моему почину, провозглашал он тост за скорейшую погибель корпорации "Микрософт" и персонально Билла Гейтса - не помню уже, чем именно они меня так достали - но Бил Гейтс и Америка суть величины разных порядков.
Серега выжидающе смотрел на меня.
- Да, конечно! - спохватился я. - Как же! И когда вырос. Мне очень хотелось смотаться на восемь лет назад и уговорить дурака не женится.
- Какого дурака? - спросил он, немного сбитый с темы.
- Имею в виду себя, - пояснил я.
- То что ты дурак, это я уже понял, - подтвердил Серега. - Только имей в виду, я серьезно.
Мировая литература незапамятно давно создала образ сумасшедшего изобретателя. Но за свою жизнь единственного воплощение этого образа довелось увидеть в Сереге. Был он толст, пузат, белобрыс, в спокойном состоянии обманчиво добродушен, в увлеченном предельно одержим. Главным предметом этой одержимости, как мне казалось, были только электроника и смежные с нею технические дисциплины. Неужели я ошибался и все эти годы мой друг-приятель нежно лелеял в душе еще одну неведомую страсть?
- Серьезно о путешествиях по времени я тоже не против поговорить, - успокаивающе согласился я. - Но приняв под это дело хотя бы грамм по двести.
Серега молча извлек из-за пазухи бутылку «Ладоги».
- Серый, что с тобой, друг? - проникновенно спросил я.
- Я уже полчаса пытаюсь тебе втолковать, что я серьезно, - сказал он, свинчивая колпачок и игнорируя иронию.
- Ты серьезно хочешь мне сказать, что существует возможность путешествовать по времени? - уточнил я, стараясь не съезжать на тон, которым разговаривают психиатры, выясняя у пациента год его рождения и количество ног у собаки.
- А почему бы и нет? - ответил Серега, в упор не замечая игры моих интонаций. - Но это вопрос тонкий, так как имеются нерешенные проблемы парадокса времени, нарушения закона причинности и им подобные фишки. А как ты относишься к теории, допускающей возможность путешествий по параллельным историческим пространствам?
Будь передо мной кто-то другой, а не именно этот питерский индивидуум, я знал бы, как воспринимать разговор. Но я имел дело с человеком, который, имея такую возможность, запретил бы розыгрыши в законодательном порядке, приравняв их к краже со взломом.
- Прекрасно отношусь, - ответил я. - До сегодняшнего дня эти теории меня не имели, и я их не имел... А у кого она есть? В смысле, теория.
- У меня! - ответил Серега.
Эта была даже не та фраза, в конце которой ставят толстый восклицательный знак. Ее каждую букву стоило отливать из свинца или бронированной стали.
- Это только теория, или ты ее как-то проверял? - спросил я, ненавязчиво заглядывая в серегины зеленые глаза.
- Проверял, - ответил он.
Зрачки у него были совершенно нормального размера.
- Ну-ну! - сказал я.

 

Потом припомнилась мне одна его старая обида. Какую-то из серегиных идей, в области той же электроники, запатентовал на себя какой-то предприимчивый меркан русского происхождения. В самом факте авторства никто не сомневался, но как-то так получилось, что шансов получить выгоды с изобретения злые люди изобретателю не оставили. Возможно, все выглядело не совсем так, или даже не так совсем - подробностей я так и не узнал, в то время у меня хватало своих проблем. Но в результате Серега бросил прежнюю работу, на пару недель ушел в депрессию и тихое пьянство, после чего нашел новый источник существования и снова стал самим собой.
Но если эта история и сыграла какую-то роль, то Серега не желал о ней заикаться. Напротив, после второй по-пятьдесят-грамм он завел речь о материях исключительно высоких:
- Ты подумай, Коль, как обстоят дела. Уже куда больше как шесть десятков лет Штаты доминируют в этом мире. Я тебе даже так скажу. Если удалить из современного мира то, что привнесено в него из Штатов, то что останется?
- Это ты меня спрашиваешь? - уточнил я, испытывая ощущение нереальности происходящего.
- Именно, - подтвердил Серега. - Штаны, в которых ты сидишь, как называются?
- Джинсы, - ответил я.
- Комп, который у тебя на столе стоит, чей?
- Мой! Материнка "Интел", а клава и корпус китайская подделка.
- "Интел"! - повторил он, устремив пламенеющий взор в пустоту. - А программное обеспечение "Микрософт"! Да ты вообще оглянись вокруг себя, если изъять из жизни все, что сделано в Америке, по американским стандартам или носит американские названия, что останется?
Я попытался. Я представил себя без штанов, без компьютера, без телевизора, использующего американский стандарт телевещания, без куртки, как папа Карло, без... без... Зрелище холодило душу.
- Ну, в конце концов, - вежливо возмутился я, - чего ты хочешь? Это самая богатая страна мира, она жрет больше всех электричества, нефти, металла и всего такого прочего, она выпускает больше всех барахла...
- ...и мусора... - добавил Серега.
-  ...у нее есть деньги на разработку новинок, будь то фасоны штанов, ракет, "железа" или... - продолжил я, не давая себя сбить.
- Или фильмов, - перебил он. - Клипов. Шлягеров. Рекламных роликов. Которые слушают и смотрят все. А потом из этого возникают стандарты поведения.
- Ну, допустим, мои стандарты вовсе не из штатовских фильмов, - возразил я.
- Ладно-ладно, - сказал Серега. - Ты сам не всегда замечаешь, какие твои стандарты откуда. Ну ладно твои. Мои... Ну а тех девочек-мальчиков, которые растут на боевиках и мультикомиксах, с ней как?
Я подумал. А, в самом деле, по поводу культурных стереотипов - точно ли в наше время каждый дошкольник сможет вспомнить, что такое жар-птица?
- Наливай, - сказал я, не прояснив этот вопрос. - Я хотел только сказать, что по природе вещей все равно какая-нибудь страна будет лидером. И она будет навязывать всем остальным свой стиль и стандарты. Но вот, к примеру, был бы экономическим лидером Китай. М?
- Китай тем отличается от Америки, что он в принципе не дает такой космополитической культуры как Штаты, - веско сказал Серега, взяв бутылку и продемонстрировав способности прирожденного аптекаря. - Китайская музыка, китайская одежда, китайское кино и все такое прочее остались бы у европейцев преходящей экзотикой. Вроде утки по пекински. За некоторыми исключениями, - сразу поправился он, угадав возможные возражения. - А вот штатовская культура подминает под себя все. Посели в Китае группу европейцев, они останутся европейцами и во втором, и в третьем поколении. А в Штатах их потомки за одно поколение будут перемолоты в истинных американцев.
- М-да... - сказал я.
Во всех этих рассуждениях была какая-то слабина, но вот какая именно, я пока не мог уловить.
- За что будем? - спросил Серега, приподняв наполненный стакан.
- А за что ты хочешь? – уточнил я.
- За успех моего начинания. Как сказал один из великих, это еще не фокус, открыть Америку. Фокус в том, чтобы закрыть Америку.
- Это из кого? - спросил я.
- Кажется, из Марка Твена.
- Наверное, он очень ее любил, - заметил я, отстраненно отслеживая, как сорокаградусный алкоголь тормозит процессы в коре моего головного мозга. - А как ты собираешься опустить Америку? Будем считать, что машина времени это уже свершившийся факт, - добавил я торопливо. -  Торпедируешь каравеллу Колумба?
“Браво! Брависсимо!”, завопили мои веселые человечки. Один из них легко, по-быстрому, намалевал картинку маслом на сюжет торпедирования испанской каравеллы. Очень хорошо вышли на ней водяной фонтан, высоко взвившийся между половинок расколовшегося корпуса, подброшенная в небо мачта с разорванным парусом, на обрывках которого угадывались фрагменты мальтийского креста, кувыркающаяся в воздухе маленькая человеческая фигурка и холодного вида волны, явно скопированные с какого-то полотна кисти Айвазовского. Хуже всего удался сам Серега. Изображенный с нарушением законов перспективы, с водолазной маской на физиономии, он высовывался из вод морских, возвышаясь над гибнущей каравеллой как мифическое чудище со средневековых гравюр.
- Не вариант, - сказал Серега, совершенно не смущенный моим вопросом. - Не он первый, не он последний. До Колумба был Эрик Рыжий и еще кто-то там. Не Колумб будет, так какой-нибудь Васька да Гама.
- Что если организовать индейцев? - сказал я, поражаясь своему полету мысли. - Представляешь, ты где-то в веке так в двенадцатом завозишь в Америку лошадей. Они плодятся...
- Индейцы? - поинтересовался Серега.
- Лошади. И испанских завоевателей встретят орды краснокожих всадников. Всяких там апачей, сиу и э-э-э, этих...
- Чероки, - ехидно подсказал Серега.
- Могикан, - продолжил я, подумав, что говорю что-то резкое не то.
- Да-а, - неопределенно протянул Серега. - Трудно все-таки придумать что-то новое. Но мне жалко самих индейцев.
- Это еще почему? - спросил я не без удивления.
- Потому что индейцы не будут три столетия дожидаться испанских каравелл, - объяснил Серега. - Усевшись на лошадей, они немедленно начнут разборки между собой. А земледельческим империям я вообще не завидую. Ладно, инки, они от твоих конных апачей отсидятся за поясом джунглей, но от всяких там ацтеков индейцы-кочевники оставят еще меньше, чем монголы от Киевской Руси.
Я совсем не знаток истории, и, однако же, перед мысленным взором моим на миг возникло видение - размахивающие томагавками полуголые краснокожие всадники, с перьями в волосах, на фоне ступенчатых пирамид, зловещих оскалов мексиканских статуй, черных дымных столбов, зарева пожаров, и…
- Однако же... - сказал я. - Как это ты хорошо все продумал! Тогда ацтеков надо вооружить порохом.
- Ага! – ехидно сказал Серега. - Еще и порохом.
- Тебе рецепт подсказать? Уголь, сера и эта еще, как ее...
В глазах Сереги промелькнуло что-то вроде злорадного удовлетворения.
- А металлургию мне у ацтеков тоже надо налаживать? - поинтересовался он. - Не забудь, они не знали железа.
- Да... в самом деле, - сказал я.
- И вообще, - продолжил Серега. - Не неси ерунды. Машинка будет у меня в квартире стоять. Как я туда затащу лошадь? Как ее втисну? И где я тебе просто так возьму хотя бы одну лошадь?
- Одну не получится, - сказал я. - Нужно как минимум две.
Мы поглядели друг на друга и громко заржали. Как лошади.
- Все это не вариант, - сказал Серега, без тени угрызений совести поедая мою колбасу, ломтик за ломтиком. - Не канает. Не катит. И индейцы твои, и лошади... Да будет тебе известно, индейцы, в общем-то, были исторически обречены и не помогли бы им никакие лошади. При любом обороте событий Европа сожрала бы Новый Свет. Не испанцы бы начали, так португальцы, не португальцы, так англичане.
Я вдруг поразился, каким историческим эрудитом он стал. Раньше, как мне казалось, ему было глубоко на все это начихать. И на американцев, и на китайцев, и на индейцев, и на лошадей. Когда он успел? И зачем? Я хотел, было спросить это в упор, но Серега так потряс меня неожиданной глубиной своих познаний, что я поневоле втянулся в спор:
- Погоди! Ну, например, Китай Европа не сожрала. Не сожрала Японию и... - и я замолчал, пытаясь вспомнить, чего такого она еще не сожрала.
- Я бы мог сказать, что Индию она проглотила не жуя, - ответил Серега. - Но это не суть. Индию англичане подчинили в основном руками самих индийцев. Всяких там сипаев, гурхов... Китай страна очень огромная и путь до него в несколько раз длиннее, чем до Америки. Ты сравни, там огибать пол земного шара, - Серега взмахнул руками, как бы готовясь объять некую сферическую поверхность, - а там рвануть прямо через Атлантику. Когда европейцы толком взялись за Китай... да и потом, колонизовались-то всегда малонаселенные территории, а не переполненный Китай, в котором сколько голов не руби, много народу останется. Даже мексиканцы, они в основном потомки не колонизаторов, а автохронов, - (он именно так слово и произнес "автохронов"), - ацтеков и прочих. С примесью.
- А вывод? - спросил я, снова пораженный его эрудицией.
- Вывод здесь тот, что никуда от Штатов не деться. Они все равно будут. Надо просто нейтрализовать их. Притормозить... А знаешь, - добавил он после паузы, многозначительно на меня глянув, - насчет торпедирования, это ты, старик, глубокую мысль загнал.
Я снова попытался ненавязчиво разглядеть его глаза и не нашел в них ничего, кроме очевидных признаков растущего алкогольного опьянения.
- Ну-ну! - изрек я снова, пытаясь вычленить изначальную нелепость, вокруг которой с самого начала принялся вращаться этот бредовый разговор.
Вообще-то, с точки зрения банальной физики-геометрии ось вращения у предмета может быть только одна, но так как искомая ось была метафорической, то их у нас оказалось две. Самым сумасшедшим было допущение возможности путешествия по времени… то бишь по альтернативным его пространствам. Но Серега до такой степени загипнотизировал меня своей убежденностью, что я решил пока принять ее на веру. “На сегодня, только на сегодня!”, успокоительно пропели мои веселые человечки. Второй осью нашей беседы, безусловно, была неприязнь к Америке... к Соединенным Штатам Америки.
Вернее нет, тут же поправил я сам себя, не неприязнь, а допущение некоей изначальной вредоносности этого государственного образования. Вот тут я по-прежнему чего-то недопонимал.
- Ты объясни, - потребовал я, отобрав у Сереги последний кусок колбасы. - Чем тебя так достали Штаты?
- Не меня, - сказал он. - Нас. Всех.
И в свою очередь посмотрел мне в глаза.

 

- У него с головой все в порядке? - спросила меня Надька приблизительно тридцать шесть часов спустя.
- Конечно, нет! - уверенно ответил я. - Не все. А если ты знаешь кого-нибудь, у кого она совсем-совсем в порядке, покажешь мне при случае. Хоть буду знать, как такое чудо выглядит. Я-то думал, ты мне что-нибудь полезное на сей счет скажешь. Как бывший педагог, если угодно.
На улице за окном было тихо и темно. Моя Надин появилась ко времени закрытия метро, слопала все, что нашла на столе, допила пиво, а потом мы как-то сразу нырнули в постель. Так что разговор на отвлеченные темы состоялся далеко заполночь.
- Как педагог, я скажу тебе, что ты немного злорадствуешь, - ответила она, сладко потягиваясь. - Самому никогда в голову сперма не стучала?
“Женщина красивая, но вульгарная”, припомнил я. Так характеризовал Надьку один наш общий знакомый. В тот раз я с ним не согласился.
- А сперма тут при чем? – озадаченно вопросил я.
- А из-за чего, по-твоему, он еще дурит? - ответила она вопросом на вопрос. – У парня явно крыша съезжает.
- Хм! - сказал я. - То есть, по-твоему, если у мужика начинает ехать крыша, то только потому что он запутался в проблемах бабаискательства? Начинаю сомневаться, что когда-то ты работала училкой. Во-первых, ты груба.
- А во вторых? - поинтересовалась она.
Я вздохнул.
- Во вторых, нечутка. И вульгарна.
- Правда? - спросила Надька. - То есть, называть вещи своими словами означает быть вульгарной?
Я попытался дать определение понятию “вульгарность”, но не смог, попытался вспомнить готовое, но не сумел. Испуганные недавним накалом страстей, мои веселые человечки попрятались по извилинам серой коры и молчали, как воды в рот набрав.
- Ладно, - сказал я, уклоняясь от лобового столкновения. - Только ты ошибаешься. Это я говорю тебе, как мать и женщина. Я Серегу знаю давно. Лет на десять больше тебя.
- Тогда сам и объясняй, отчего он дуркует, - сказала она.
- Придется, - согласился я. - Есть такая штука, как трагедия несостоявшегося человека. Во! – озарило меня. - Еще школе нас когда-то учили, что были такие люди, которые не нашли себе место в окружающей действительности. Типа там Онегин, Обломов, Печорин... - я сделал невольную паузу, - Раскольников.
Надька фыркнула:
- Ну как же, помню! - сказала она. - Даже сочинения писала. “Трагедия “лишних людей” в русской литературе девятнадцатого века”. Насчет того, что они не нашли себя в царской России, и в этом виновато самодержавие. Типа, при Советской власти они бы горя не знали, работали бы в колхозах, рубили уголь, стерегли границы эрогенной Родины, летали в космос...
Все это я мимоходом попытался представить. Вышло не очень. Знатный хлеборуб... то есть, хлебороб Обломов... прорабатываемый на колхозном собрании за беспочвенные мечты в рабочее время... Лишенный звания бывший младший лейтенант Печорин, мотающий срок сразу по нескольким статьям уголовного кодекса... включая совращение несовершеннолетних... Диссидент Онегин, выгнанный с работы и исключенный из комсомола за проповедь чуждой теории Адама Смита... Безденежный студент Раскольников, с заточенной отверткой в руке отправляющийся грабить сберкассу из-за отсутствия подходящих старушек... Кто бы из них готов был лететь в космос? По-моему, от такой жизни они все были бы готовы туда лететь. Может, именно в этом была причина популярности советской фантастики? Тогда писали об астронавтах, которые отправлялись в космическую бездну, чтобы найти в ней людей, похожих на нас... только на самом деле еще лучше, чем мы... теперь же больше пишут о всяких нелюдях. Разных там эльфах, орках, гоблинах...
- А на самом деле, они просто с жиру бесились, - продолжала Надька. - Места они себе не нашли... Это с несколькими сотнями крепостных на рыло? Кроме Раскольникова, - добавила она. - У него крышу свело на почве жизненных проблем, он взял топор, и пошел рубить вредную старушку.
- Ага! - подхватил я. - Только как кондовый русский интелегент, по-простому он этого сделать не сумел, возвел старушку в символ и сделал из всего мировую проблему.
- А Серега тут при чем? - спросила Надька.
Я подумал.
- Наверное, я не так все объяснил. Есть то, чем человек стал, и есть то, чем он мог бы стать. То есть, он мог бы быть чем-то намного большим, но не состоялся.
Мне самому показалось, что я заговорился. Надька явно меня не поняла.
- Любой из нас мог быть кем-то большим, чем получилось, - сказала она. - Просто одним везет, а другим нет.
- Не везет - это одно, - сказал я. - Я о другом. Представь, люди идут в горы. Ну, вроде как крутой альпинизм. Одни взбираются на вершину, сходят с трассы, срываются вниз, разбиваются – в общем, кому как повезет. А есть те, которым вообще не удалось начать восхождение. Они могут только смотреть вверх и грызть локти.
- А те, которые срываются и разбиваются, они состоялись? - спросила Надька.
- У них нет времени об этом подумать, - отвертелся я.
- Бред, - сказала она. - Большинство людей вообще не думают о том, состоялись они или нет, они просто зарабатываю бабки, отдыхают, веселятся, друг друга любят...
- Угу! - подтвердил я. - А про закон Стерджона слышала?
- Это еще что? – спросила Надька.
- Согласно этому закону, девяносто процентов всего что происходит и существует, есть дерьмо, - объяснил я, припомнив одного, еще живого литературного классика, из уст которого я сие правило услышал. - Те, о которых ты говоришь, правильно делают, что не думают. Потому что они и так состоялись. Как дерьмо.
- Жестокий какой-то закон, - сказала Надька. - Злобный. Фашистский. Или ты занимаешься каким-то там экстримом, или ты дерьмо... А сам...
- Что сам? - подхватил я.
- Ничего, - сказала она. - Философствуешь?
- Есть немножко, - сказал я.
- Расскажи лучше, что он еще тебе говорил.
- Кто?
- Серега.
«Так тебе все и скажи!» подумал я. С Серегой Надька была знакома. Чуть-чуть. Можно сказать что этот преждевременно лысеющий толстяк был ей немного симпатичен. Но это была именно та разновидность симпатии, которую самолюбивые мужчины охотно обменяют на самую явную неприязнь.
- Говорил он много, - сказал я. - Но заметь, за исключением темы путешествий по времени он был вполне разумен. Ну, еще на нелюбви к Америке его зашкаливало.
Дон Кихот тоже был вполне разумен, когда дело не касалось зоны действия рыцарских романов, мелькнуло у меня. К несчастью, зона их действия очень широка и труднолокализуема. И поэтому у него рвало крышу даже при виде ветряных мельниц. Наверное, очень тяжело было жить в средневековой Испании, страдая аллергией на ветряные мельницы.
- Посмотрим, на чем его будет шкалить в следующий раз, - сказала Надька.
Скорее всего, ни на чем, подумал я. Серега вновь появится у меня не ранее чем через месяц, шумный и излишне общительный, но в тоже время он будет прятать глаза и тщательно уклонятся от любой темы, хоть как-то связанной с путешествиями по времени. Хотя, может быть, его по-прежнему будет шкалить на Соединенных Штатах Америки. Очень трудно жить в современном мире, страдая аллергией на Соединенные Штаты Америки.
Я хотел, было пошутить, что в следующий раз мы встретим Серегу в психушке, где он будет сколачивать отделение союза антиглобалистов из местных буйных психов, но вдруг мне перехотелось острить. Это совсем не было смешно.
- Так что он говорил насчет машины времени? - спросила Надька, перехватив инициативу разговора. - Он ее собирается строить, и куда-то на ней летать? Ты не уснул?
- Нет, - ответил я. - Задумался... Он сказал что-то наподобие того... м-м-м... что двигаться по основному потоку времени невозможно. Типа того, что это даже логически невозможно. Но зато можно построить аппарат для движения по альтернативным пространствам времени, - я не старался понятно объяснять ей то, чего сам недопонимал. - У него, как я понял, есть фишка насчет того, чтобы слетать в девятнадцатый век и посмотреть, что бы случилось, если бы в Америке, во время их гражданской войны, южане разбили янки.
- А зачем?
Я мог только пожать плечами.
- Я же сказал - фишка. Он еще говорит, - добавил я, - что если бы в той войне южане победили, то человечество осталось бы в чистом выигрыше.
- Это почему? - спросила Надька, которая о событиях “той войны” знала, в лучшем случае, по когда-то читаному роману "Унесенные ветром".
- Южане требовали конфедеративного устройства Штатов, - пояснил я, припоминая серегину лекцию. - Что-то вроде СНГ в Новом Свете. Если бы им это удалось, то с блестящим будущим Америки было бы покончено. То есть, я хотел сказать, с будущим Соединенных Штатов.
- Ну понятно, - сказала Надька. - Бред... Слушай, тебе не кажется, что все это нам только снится?
- Нет, - сказал я. - Не кажется. Ущипнуть?
- Ай! - ответила она. - Не лезь... Или он нас разыгрывает - но на него абсолютно не похоже...
- Не похоже! - радостно добавил я. - Это еще мало сказано. Скорее я поверю что он свозит меня в Америку, в Швамбранию, в страну Туле, и в Королевство Кривых Зеркал... Серега, занимающийся розыгрышами - ты такое себе представляешь? Я нет.
- Сколько времени? - вдруг спросила Надька.
Поймав висюльку выключателя, я зажег торшер. Стрелки моих антикварных ходиков показывали без десяти два.
- Тебе опять завтра в восемь? - поинтересовался я у нее.
- Как всегда, - ответила Надька, производя какие-то манипуляции с предметом, лежащим в сумочке. Модных городских рюкзачков, столь любимых тинайжерами, молодящимися старыми девами и карманниками, она, по моим наблюдениям, категорически не признавала. - Ты знаешь, тот кто изобрел будильник, на самом деле был садистом.
- Правда? - переспросил я. - А я вот слышал, что когда Бог творил время, он сотворил его достаточно.
- Угу! - подтвердила Надька. - Времени всегда достаточно. У Бога.
И перегнувшись через мой торс, щелкнула выключателем. Интересно, мельком подумал я, в юности она так же избегала яркого света? Едва ли, судя по всему. Как не грустно, но прожив три десятка лет, даже самая очаровательная женщина вдруг начинает понимать, в каком смысле надлежит трактовать народную мудрость, приравнивающую скромность к украшению.
- Послушай! - сказала она затем. - А с чего он это рассказал тебе? Больше некому было?
- Не знаю, - ответил я, мельком припомнив еще один афоризм, согласно которому тайна, доверенная трем людям, останется тайной только в том случае, если двое из них быстренько умрут. - Наверное, я ему для чего-то нужен. Как профессионал.
- Это какой еще профессионал? - подозрительно спросила Надька.
- Как переводчик и почти полиглот, - пояснил я. - Сам-то он в инглиш продвинут на уровне среднего программера.
Некоторое время Надька не отвечала. Приподнявшись на локте, я заглянул ей в лицо. Ее глаза были закрыты. Вряд ли она собиралась дремать, стандартная программа времяпровождения у нас была длиннее.
- Что он там говорил насчет поезда? - не открывая глаз, спросила она.
- Какого поезда? - переспросил я, не сразу сообразив, что Надька имеет в виду. - Ах, да! Что наше настоящее похоже на поезд, несущийся сквозь тоннель, называемый временем. Все думают, что этот тоннель один единственный, а на самом деле от него отходят бесчисленные развилки, создаваемые... э-э-э... нереализованными вариантами событий. Если мы об этом не знаем, то это потому, что тоннель анизотропен, и у нас нет возможности вернуться и проверить, что было бы, если бы... В общем, ты меня поняла.
- Поняла, - подтвердила Надька.
В общем, сама аллегория была достаточно банальной - кроме утверждения что “все думают”, которое следовало оставить на серегиной совести - но сравнение с тоннельным поездом почему-то врезалось в память.
- Бедная Америка! - вдруг сказала Надька, по-прежнему не открывая глаз.
- Это почему еще? - вопросил я.
- Потому что за нее решил взяться Серега. Он настырный.
Она была права. Даже более права, чем сама думала. Той ночью я не рассказал ей самого интересного.

 

Проснувшись утром, я первым делом осязал окружающее пространство. Потом открыл глаза, оглянулся и прислушался. Не только в постели, но и в квартире никого не было. Стрелки ходиков стояли на половине десятого, но на самом деле было больше. Просто я опять забыл подтянуть гирьку. Полежав еще немного, я поразмышлял о том, о сем, потом встал, натянул трусы, вставил ноги в тапочки и отправился на кухню.
Через полчаса, умывшись и приняв мощнейший заряд связанного кофеина, я снова взялся за "Второе кольцо Везельвула". Не очень люблю подобного рода беллетристику, и однако же, до полудня я перевел две главы. Это пока был скорее подстрочник, но кто считает что это мало, пусть повторит подвиг сей. Сделав с запасом свою норму, я принялся мусолить в голове события прошедшие и грядущие.
Параллельно я еще и сварил суп. Ничего особенно умного в голову не приходило. Отрывки позавчерашней серегиной лекции бродили в голове, вращаясь в самой дикой кадрили с моими собственными ассоциациями. В паузе между делами я подтянул к себе телефон, и набрал пару номеров. Один раз я нарвался на нежный голос, сообщивший мне, что “абонент временно отключен или находится вне зоны...”, а во втором на старомодный автоответчик, мужественным голосом представившийся как...
- “База малых подводных лодок. Лейтенант...”
Дослушивать идиотскую шутку я не стал. "Алло, автоответчик, - вспомнилось мне, - передай своему хозяину, что он дурак и скотина, скотина и дурак..." Чуть было не сообщив это вслух, я помотал головой, положил трубку и переглянулся со своим отражением в зеркале, увидев непричесанного и заспанного мэна лет тридцати на вид.
"А ты знаешь, - прозвучал в моей памяти обрывок серегиных речей, - что в той войне Штаты потеряли шестьсот тысяч человек? Это больше, чем все их потери на всех фронтах второй мировой и Вьетнама, вместе взятых. А то, что термин "безоговорочная капитуляция" впервые возник именно тогда? А что в той войне янки впервые применили тактику "выжженной земли"? Помнишь книжку "Унесенные ветром"? Как армия Шермана проходила южную провинцию. Хлопок сжигался, негры уводились, негритянки соблазнялись, телеграфные столбы спиливались, железнодорожные рельсы накручивались вокруг деревьев, а...”
"Ну, и к чему это?" - вопросил я тогда.
Что ответил Серега, я так и не вспомнил. Зато упоминание о романе перевело мои мысли на новую колею. Лежал он у меня где-то, позабытый и позаброшенный. Правда, только первый том. Не везет мне с двухтомниками, почему-то... Суп еще остывал, и я пошел рыться в книгах. Все равно в ближних пределах досягаемости не имелось более ничего такого, что помогло бы освежить мои знания о войне между Конфедерацией и центральным вашингтонским правительством. Можно было бы, конечно, полезть в интернет, но чур меня, чур... Я нашел книгу на самой верхней полке, сдул с корешка пыль, вернулся на кухню и принялся перелистывать страницы.
"Скарлетт О'Хара не была красавицей, но мужчины вряд ли отдавали себе в этом отчет, если они, подобно близнецам Тарлтонам, становились жертвами ее чар..."
Дальше.
"Но Скарлетт нетерпеливо прервала его, сделав скучающую гримасу:
- Если кто-нибудь из вас произнесет слово "война", я уйду в дом и захлопну дверь перед вашим носом. Это слово нагоняет на меня тоску... да и еще вот - "отделение от Союза". Папа говорит о войне с утра до ночи, и все, кто бы к нему не пришел, только и делают, что вопят: "Форт Самтер, права штатов, Эйби Линкольн", и я прямо-таки готова визжать от скуки!"
Ага, вспомнил! И далее:
"- Ты считаешь его дурачком? - спросил Бренд. - Однако на святках ты позволяла ему вовсю увиваться за тобой.
- А как я могла ему запретить? - Скарлетт небрежно пожала плечами. - Все равно, по-моему, он ужасная размазня.
- И к тому же это вовсе не его помолвка будет завтра объявлена, а Эшли с мисс Мелани, сестрой Чарльза! - торжествующе выпалил Стюард.
Скарлетт не изменилась в лице, и только губы ее слегка побелели".
Я налил супу. Ну вот, одна из сюжетных линий, чуть ли не главная, уже высветилась. Кому как угодно, а я до сего дня воспринимал "Унесенные ветром" как величайший в истории литературы роман о женской дури. Историю о том, как энергичная, смазливая баба, сама толком не знающая чего она хочет, может испортить жизнь и себе и другим. Некий хорошо знакомый мне переводчик литературной белеберды после долгого и продолжительного романа однажды добился места в сердце и паспорте одной такой героини, и теперь характеризует этот период своей жизни в выражениях, не предусмотренных учебниками хорошего тона. Впрочем, все обошлось ему куда дешевле, чем трем мужьям Скарлетт О’Хара. Прогресс, как-никак…
Впрочем, подумал я, спустив тарелку в мойку, у романа есть массивный исторический фон. Насколько достоверный, вот вопрос, кстати говоря. Я налил воды в чайник, поставил его на огонь и пролистал страницы дальше.
" - И Эшли тоже был там?
- Эшли был. - Джеральд выпустил руку дочери и, повернувшись, пытливо на нее поглядел. - За этим ты сюда и пришла? К чему же ходить вокруг да около?"
Я принялся листать быстрее.
"- Неправда! Как раз на том пикнике, когда ты меня не напичкала заранее, потому что я была больна, Эшли Уилкс сказал мне, что ему нравится, если у девушки хороший аппетит.
Мамушка зловеще покачала головой.
- Одно дело, что жентмуны говорят, а другое - что у них на уме. Я что-то не слыхала, чтоб мистер Эшли хотел на вас женится".
Два десятка страниц я перелистал в одно мгновение. Ага!
"- Кетлин, кто этот гадкий тип по фамилии Батлер? - спросила Скарлетт, безуспешно стараясь подтянуть край лифа повыше.
- Как, ты не знаешь? - Покосившись на дверь в соседнюю комнату..."
И далее:
"- Ничего не думаю, продолжай! - нетерпеливо потребовала Скарлетт, ожидая услышать самое ужасное.
- На следующий день он отказался на ней женится!
- А-а, - разочарованно протянула Скарлетт.
- Заявил, м-м... что он ее и пальцем не тронул и не понимает, почему должен на ней женится. Ну, и ее брат, понятно, вызвал его на дуэль, а он сказал, что предпочитает получить пулю в лоб, чем дуру в жены. Словом, они стрелялись..."
- И они стрелялись! - сказал я вслух, ополаскивая кипятком заварочный чайник.
Нет, в самом деле, золотые слова, насчет пули в лоб или дуры в жены. Так бы и вставил в рамочку. Только вот сам-то Батлер что потом наделал-то? Умная женщина, не желающая разбираться в том, чего она хочет и что на самом деле ей надо, это дура в квадрате. Или в девятнадцатом веке умные женщины были такой редкостью? Хотя, впрочем, кто сказал, что их много сейчас? И потом, пусть женщины едва ли понимают, чего хотят, но намного ли умней их мужчины?
Я заварил чай, заметив мимоходом, что в коробке его осталось на донышке. Опять забыл купить...
"...Словно он слушал забавлявшую его похвальбу раззадорившихся ребятишек. "Какая неприятная у него улыбка", - подумалось Скарлетт. Он молча прислушивался к спору, пока Стюард Тарлтон, рыжий, взлохмаченный, с горящим взором, не выкрикнул уже в который раз:
- Мы разобьем их в один месяц! Что может этот сброд против истинных джентльменов! Да какое там в месяц - в одном сражении...
- Джентльмены, позволено ли мне будет вставить слово? - сказал Ретт Батлер, не изменив позы, не вынув рук из карманов и лениво, на чарльстонский лад растягивая слова.
В голосе его и во взгляде сквозило презрение, замаскированное изысканной вежливостью, которая в свою очередь смахивала на издевку.
Все мужчины обернулись к нему и замолчали, с преувеличенной любезностью подчеркивая, что он не принадлежит к их кругу.
- Задумывался ли кто-нибудь из вас, джентльмены, над тем, что к югу от железнодорожной линии Мейкон-Диксон нет ни одного оружейного завода? Или над тем, как вообще мало литейных заводов на юге? Так же, как и ткацких фабрик, и шерстепрядильных и кожевенных предприятий? Задумывались вы над тем, что у нас нет ни одного военного корабля и что флот янки может заблокировать наши гавани за одну неделю, после чего мы не сможем продать за океан ни единого тюка хлопка? Впрочем, само собой разумеется, вы задумывались над этим, джентльмены.
"Да он, кажется, считает наших мальчиков просто кучей идиотов!" - возмущенно подумала Скарлетт, и кровь прилила к ее щекам".
Я отхлебнул чаю, припомнив как выглядела эта сцена в культовом фильме. Только там дело шло не на залитой солнцем лужайке, а под крышей усадьбы. В сороковых годах проблемы взаимоотношения киноаппаратуры с естественным освещением были настолько сложными, что Голливуду было проще соорудить любую декорацию в павильоне, чем снимать натуру на открытом воздухе.
"...И я видел многое, чего никто из вас не видел. Я видел тысячи эмигрантов, готовых за кусок хлеба и несколько долларов сражаться на стороне янки, я видел заводы, фабрики, верфи, рудники и угольные копи - все то, чего у нас нет. А у нас есть только хлопок, рабы и спесь. Это не мы их, а они нас разобьют в один месяц.
На мгновение воцарилась мертвая тишина".
И зазвонил телефон. Шлепая в прихожую, я представил, как должна была выглядеть эта сцена, теперь уже не по фильму, а в меру собственного разумения. Такие ситуации случаются не слишком часто, но если случаются, то их стоит увидеть. Когда некий одиночка вольно или невольно противопоставит себя уверенному в своей самодостаточности социуму, этот социум порой ведет себя не лучше стада павианов. Английские аристократы недаром придумали кодекс поведения джентльмена... иначе говоря, неписаный свод правил, блокирующих спонтанные проявления истинного человеческого “я”...
Я снял трубку. Мне подумалось, что это будет Надька - уйти не разбудив, и заняв пару десяток из моего кармана, а потом позвонить через два-три часа было совершенно в ее стиле. Но это оказался Серега, великий изобретатель и потенциальный путешественник по времени.
- Ну что, Николя, - спросил он, - хочешь ты, всерьез что и как?
- Хочу, - сказал я, мигом восстановив небрежно пропущенные фрагменты речи. - Только что именно?
Вторую мою реплику он проигнорировал.
- Ну так зарули вечером, надо кое-что примерить.
- “Кое-что” - это что? - поинтересовался я.
- Костюм, - сказал он. - Брюки. Жилет. Сюртук. Штиблеты. Шляпу.
На сей раз он умудрился-таки ввести меня в обалделое состояние.
- А носки? - поинтересовался я.
- В своих придешь, - ответил он.
И положил трубку.
- М-да! - сказал я. - Бедная Америка!

 

Штиблеты жали безбожно. Единственным их достоинством была прочность. Я был готов поверить, что им полтора столетия, не будь они так вызывающе новы. Брюки были тесноваты в бедрах, а галстук, формой напомнивший мне далекое пионерское детство, я удовлетворительно завязал только с третьей попытки. Сюртук оказался несколько узковат в плечах, но это уже были сущие мелочи. Больше всего мне понравилась шляпа, широкополая фетровая шляпа, навеявшая мне, после того как я узрел себя в покрытом пылью зеркале, ряд кинематографических ассоциаций.
Более всего меня удивило приспособление, которое Серега назвал  “машиной времени”. Я не ожидал встретить уэлсовскую машину с архаичным ретортами, стеклянными трубками, хрустальными призмами и начищенными до солнечного блеска медными деталями. Это уместно только в фильме "Иван Васильевич меняет профессию". Но то что машина времени дизайном будет напоминать дешевый советский сейф, а размерами ящик для пары подсадных ассистентом маэстро Кио, я не предполагал.
Высотой ящик был метр с небольшим. Прочие габариты, хотя и позволяли влезать в него вдвоем, но только согнувшись в три погибели. Мне вспомнился другой цирковой номер, в котором маленькая девочка влезала в неправдоподобно маленькую стеклянную пирамидку, которой остальные участники номера начинали перебрасываться как мячом. Но я ведь не гуттаперчевая девочка. Серега тем более… с его-то животом. Я заглянул внутрь. Там все было оббито мягким и под тканью ощущался толстый слой поролона. Мне это напомнило изолятор для буйных сумасшедших в уменьшенном виде. Для двух сумасшедших. Я с сомнением посмотрел сначала на Серегу, потом снова на ящик. По размерам он не мог пройти в дверь квартиры. Значит, его варили прямо здесь, рискуя сжечь пробки, решил я. И увидел на линолеуме черные прожоги.
- Напрасно сомневаешься, - сказал Серега. - Все будет тип-топ. Я уже проверял.
- То есть? - спросил я, преодолевая симптомы раздвоения личности. - Ты хочешь сказать, что уже летал на нем в прошлое?
Серега имел вид смущенный. Мне даже пришло в голову, что не только летал, но и с этим полетом у него были связаны какие-то неприятные воспоминания.
- Уже не раз летал, - ответил он наконец. - На нем. То есть, в нем. Сначала я не умел совмещать пространственные перемещения с временными. Поэтому в первый раз я грохнулся о землю в том же месте, где теперь стоит этот дом. Хорошо, что живу только на втором этаже. Когда я вылез, в меня принялись стрелять какие-то люди в меховых шапках.
Я все еще пытался как-то примирить услышанное с привычными представлениями и здравым смыслом. Получалось не очень.
- Стрелять? - переспросил я.
Он полез рукой на шкаф - для этого ему пришлось встать на цыпочки - и вытащил оперенную гусиными перьями стрелу со зловеще острым трехгранным наконечником.
- А... - сказал я. - А-а-а... А в кой ты год летал?
- Тыща пятьсот семидесятый.
- Понятно, - сказал я, пока решив принять все это на веру. - Тогда ты еще легко отделался. Потащили бы тебя на костер как колдуна.
- А разве на Руси жгли на кострах? - спросил Серега. - Это ты наверно с испанской инквизицией перепутал.
- Жгли, - сказал я, вызвав из своей памяти экскурсию по Казанскому собору, когда тот был еще музеем религии и атеизма. - Не помню кого, но жгли. Или сварили бы в котле. Или...
Еще мне припомнились медвежьи шкуры, в которые Иван Грозный из педагогических соображений зашивал проштрафившихся бояр, прежде чем напустить на них собак.
Я замолчал потому, что осознал, что уже почти верю всему услышанному. И в полеты по времени, и в людей в мохнатых шапках, и в возможность еще не ведомым образом поставить на место обнаглевшую Америку. Я воззвал к трезвой части своего разума. Это не помогло. К тому же, вдруг сообразил я, приблизительно в тот же год отправлялись и персонажи нашего доброго старого хитового фильма. Я даже смятенно поискал на стене картинку на тему убийства Иваном Грозным своего сына.
- Слушай, Серега, а почему ты выбрал именно тысяча пятьсот семидесятый?
- По совпадению цифр, - сказал он. - Наугад. Я родился первого мая семидесятого года.
- А-а... - несколько обалдело произнес я. - А-а-а...
- Ты так и не сказал, костюм пойдет? - спросил Серега. - Не очень жмет?
- Пройдет... - рассеянно ответил я. – То есть, сойдет. Нет, ну ты серьезно? Насчет того, чтобы что-то сделать с Америкой.
- Более-менее, - ответил он. - Как прикидка. Потом как-нибудь это обсудим. А сейчас давай еще чаю бахнем и расстанемся. Мне еще на этот вечер дела предстоят.
Руки у него были исцарапанные, чем-то вымазанные и чем-то обожженные. Мне вдруг стало его жаль.
- Я там тебе кое-что перемылил, - сказал Серега, разливая чай. - По истории той гражданской войны и вообще. Для общей информации. Просмотри все, хотя бы поперек. Но в конце будь повнимательней.
- Угу! - сказал я, бросая в стакан кубики сахара с чувством языческого бога, мечущего кости судьбы. - Слушай, у тебя не было идей пойти со своим изобретением куда-то?
- “Куда-то” - это куда? - подозрительно переспросил он.
Я поторопился исправить впечатление.
- Куда-нибудь к знающим людям, - сказал я, выдержав его взгляд в упор. - Ну, скажем, к какому-нибудь специалисту по истории.
Последние слова я договорил скорее по инерции.
- А я? - спросил Серега, излишне сильным движением поставив заварочный чайник на стол.
- В смысле? - уточнил я. - Что “ты”?
- Я хотел сказать - на кой черт мне это надо?
Выражение его глаз было недоброе.
- Будешь иметь свою славу. Свои деньги. Думаю, э-э-э... что немалые, - добавил я, смутно чувствуя нарастающую несуразность и нелепость своих аргументов. - Очень немалые.
Для большинства людей это было бы веско и самоочевидно. Деньги как эквивалент радостей жизни и слава как все упрощающий довесок. Или наоборот. Но не для Сереги. Вот за это-то священное безумие и был он мне дорог. Несмотря на его невероятные комплексы, мелкий бытовой эгоизм и привычку вечно жалеть самого себя, в сочетании с толстокожестью по отношению ко всем остальным обитателям шара земного.
- Понимаешь, мне плевать, - сказал он. - Плевать на деньги, а на славу особенности. Не помнишь, кто там, в Библии за суп свои права на наследство отдал? А ты мне предлагаешь поступиться большим. Понимаешь это как... - он поглядел на меня совершенно круглыми восторженными глазами, его поднятый на уровень бровей указующий перст был уставлен в облупленный потолок. - Это как право на вакансию бога. Почему я должен это кому-то отдавать?
Вот так вот. Как там пелось где-то, "есть частичка черта в нас"? Вполне возможно. И уж точно по изрядному куску паранойи. Великий бог Сережа. Или более современно, Серега, повелитель времени.
- Атомная бомба, - продолжал он, в упор на меня глядя. - Это вообще, по-твоему, добро или благо?
- Для кого как, - сказал я, и тоже посмотрел на него в упор. - Слушай, что мы с тобой несем?
- Это ты несешь, - ответил он с явственно проскользнувшей ноткой раздражения. – На трезвую голову. А я тебя всерьез спрашиваю, всегда ли новые изобретения идут на пользу человечеству?
- Пожалуй что нет, - ответил я, глотнув холодного чаю. - Хотя в детстве нас с тобой учили, что все, что дает наука, рулез, есть только отдельные нехорошие люди, которые эти открытия употребляют во зло.
- Правильно нас с тобой учили, - сказал Серега. - Только нам тогда забыли объяснить, что эти отдельные нехорошие потенциально составляют основное большинство человечества. Думаю, что те покойники, которые сгорели в Хиросиме, были бы другого мнения насчет безусловной полезности науки. Я тебя снова спрашиваю: если бы атомная бомба не появилась, было бы для человечества лучше?
Я было мысленно заметался, но вдруг как-то сразу сформулировал ответ:
- Наверно лучше. Но вся штука в том, что ее не могли не придумать. Это открытие просто стучало в двери. К нему подходили самые разные люди, в разных странах.
Мне вдруг пришло в голову, что это еще вопрос, было бы лучше, обойдись человечество без атомной бомбы. Не будь страха ядерной катастрофы, после сорок пятого года несколько раз могла начаться третья мировая война. Которую вели бы обычным оружием. Но Серега не дал мне высказать эту мысль.
- Да, конечно! - сказал он. - Ну, а вот представим, что атомная бомба могла состояться только как случайное открытие какого-нибудь уникального одиночки. Ну, скажем, Эйнштейна. Что он предпочел бы, по-твоему - прославится как отец супербомбы или провести жизнь смотрителем маяка?
- Ну, насколько я помню, он насчет маяка высказывался... – начал вспоминать я. - Наверно, все-таки, он предпочел бы маяк.
- Совершенно верно, - сказал Серега. - А теперь представь еще, что работая на маяке, у него есть возможность собрать в свободное время атомную бомбу. Кустарным способом. Как по-твоему, он ее соберет?
- Зачем? - спросил я, подумав вдруг, что имею основательно обалделый вид.
- То есть, как зачем? - переспросил Серега. - Чтобы была. Ты этого не понимаешь?
- Знаешь, - признался я, - как-то не очень.
Перед моим мысленным взором вдруг возникла картинка. Эйнштейн, работающий смотрителем маяка. На острове. В перерывах прочих дел, между ужением удочкой рыбы и заправкой фонаря керосином, он заходит в лодочный сарай, полюбоваться на свою собственную атомную бомбу. Собранную кустарным способом. Бомба стоит совершенно готовая к употреблению, толстая, черная, на треугольных стабилизаторах, точь-в-точь сошедшая с памятных по детству карикатур в стиле Кукрыниксы. Над островом кричат чайки и шумит прибой, время от времени прибивающий к берегу трупы, одетые в мундиры воюющих стран. Так как атомное оружие человечеству неизвестно, то на земном шаре идет очередная мировая война. Эйнштейн ехидно усмехается и, повернувшись в сторону цивилизованного человечества, показывает ему язык.
Я отогнал безумное видение.
- Потом как-нибудь поймешь, - сказал Серега. - Со временем. Поэтому, думаю, человечество обойдется как-нибудь без машины времени. Ты уж поверь, на самом деле она куда хуже атомной бомбы.
И посмотрел на часы тем особым взглядом, который возникает у человека, испытывающего проблемы со временем.
- Может быть, - сказал я, в знак недоумения пошевелив бровями. - А как же твое намерение разобраться с Америкой?
- Пристал ты ко мне со своей Америкой! - в сердцах сказал Серега, уже заметивший что его антиамериканские поползновения внушают мне неясную тревогу. - Это была так… Прикидка. Фантазия. Рисунок пером. Не обращай внимания.
- Постараюсь, - пообещал я, подумав о том, что с этого дня Америка мне кое чем обязана.
- И в конце концов! - напомнил мне Серега. - Речь идет только-то об изменениях в параллельных исторических пространствах. Ну, наподобие... Ты только будь добр, когда вернешься домой, сразу сядь и прочти до корки все то, что я перемылил. И завтра к вечеру жди моего звонка. О кей?
- О кей! - уверенно пообещал я.
Я все-таки был уверен что никакого звонка не будет. Во-первых, Серега вообще не страдал обязательностью - хотя всегда обижался, обнаруживая отсутствие ее у других. Во-вторых, главным образом потому, что мой скептицизм вступил в очередной период возрождения. Какая такая машина времени, какие такие путешествия? Люди, скажите мне, где я и кто я!
И к тому же, припомнилось мне такое славное старое слово - “шизофрения”.

 

в ее тылу будет морской рукав. Попытавшись удержаться на захваченных позициях, она либо будет уничтожена превосходящими силами противника, либо для ее спасения мы вынуждены будем начать генеральное сражение, причем на очень невыгодных для нас условиях.
В сущности, тридцатипятилетний генерал совершенно прав. Стоит посмотреть на карту - хотя бы на ту, которая лежит на столе - и становится видно превосходство более коротких операционных линий конфедеративной армии, позволяющих ей быстрее перебрасывать свои силы на правый или левый фланг - к Акуя-Крик или к Хаперс-Ферри.
- В таком случае, каким вы видите решение проблемы деблокады Потомака?
- Поскольку основой вражеской позиции является станция Манассас, мы можем заставить противника покинуть его, начав наступление на правом фланге, со стороны долины Шенанндоа. Тем самым мы поставим под угрозу коммуникации противника. Но для такой операции требуется иметь подготовленную армию. А не ту, которую мы имеем сейчас.
- Иначе говоря, генерал, вы считаете что в ближайшее время снять блокаду Потомака мы не сможем?
- Да, мистер Линкольн.
Линкольн откидывается в кресло.
- Ну, в таком случае, на сегодня этот вопрос закрыт, - это произносится тоном совершенного равнодушия, - Что у нас еще, джентльмены? Если не ошибаюсь, мы с вами собирались обсудить предложение генерала Батлера о формировании новых полков в Новой Англии.

 

Главной особенностью орудий конструкции Паррота является спирально изогнутый шестигранный канал ствола, ранее немыслимый в истории артиллерии. Несколькими толчками пробойника заряжающий проталкивает в него масляно блестящий снаряд. Третий номер расчета стоит наготове с протравником в руках.
- Сэр, орудия готовы! - раздается через двадцать секунд.
- О кей!
Как и в предыдущий раз, одно из орудий майор Вуд наводит собственноручно.
- Левее... - командует он. - Еще! Четверть выше...
Третий номер тем временем торопливо протыкает картуз, вставляет в запальное отверстие капсюль и проворно отскакивает.
- Огонь!
Четвертый номер дергает за запальный шнур. Выплюнув из дула сноп огня, пушка резко откатывается. Присутствующие пытаются что-нибудь разглядеть сквозь пороховой дым.
- Попадание?
- Да, сэр! - раздается с дерева. Наблюдатель не только забрался на несколько веток выше, но и, что совершенно излишне, восторженно размахивает руками. - В корму!
Вторая пушка гремит несколько секунд спустя. Ее снаряд, не разорвавшись, пролетает над палубой “Пауни”. Расчеты снова принимаются, суетится, прочищая банниками дымящиеся стволы. Рассыпанные по берегу стрелки поддерживают нестройный дробный огонь, о результатах которого можно только догадываться. На палубе “Пауни” даже в бинокль практически не видно движения, люди передвигаются, прижимаясь к фальшборту и линии коечных сеток. Шлюп продолжает идти против течения, выбрасывая из трубы густые клубы черного дыма. Через несколько секунд над его носовой частью взлетает белое облако.
На палубе “Пауни” стоят гладкоствольные орудия системы Дальгрена. Даже звук их снарядов совсем иной, чем  у нарезных “парротов”. Сначала раздается низкий пронзительный гул, заставляющий ваши внутренности искать более укромные места, чем предписано анатомией. В течение нескольких затянувшихся мгновений этот гул претерпевает целую гамму изменений - с менее низкого на еще более низкой и более громкий - после чего, в неуловимый миг пронесясь над головами слушателей, бомба оглушительно рвется где-то среди деревьев. На фоне затихающих отголосков разрыва слышны звуки врезающихся в препятствия осколков: “бип-бип-бип”...
На пару секунд расчеты орудий прекращают работу. Наиболее слабонервные падают на землю, но большинство остается на ногах. Правда почти у всех пригибаются коленки и сутулятся спины.
- Эй, ты! - орет Вуд, адресуясь к наблюдателю. - Не скачи там, как обезьяна! И вообще, слезай вниз!
Артиллеристы снова суетятся у орудий. В общий ритм движений добавлена дополнительная доля нервозности.
- Через пару минут станет погорячее, - говорит Вуд, адресуясь к адъютанту Чаттарда.
И без дальнейших слов понятно, что он имеет в виду. Предыдущий снаряд был брошен из поворотного орудия, а поднявшись выше по течению, “Пауни” сможет дать залп всем лагом. Но перед этим артиллеристы Вуда успевают угостить пароход еще тремя порциями выстрелов. В первый момент оценивать результаты попаданий мешает дым. Позже становится ясно, что одно из ядер “наполеона” оставило вмятину в фальшборте, а снаряд “паррота” проделал в носовой части корабля правильной формы отверстие.
Равняясь с позициями батареи Вуда, “Пауни” замедляет ход, пропуская следующий за ним колесный пароход. В неуловимый миг его борта окутываются пушечным дымом, звучит грохот и уже знакомый, но помноженный на восемь низкий гнетущий гул.
Одна из бомб проносится настолько низко над позицией Вуда, что расчет орудия явственно ощущает воздушную волну, от прикосновения которой человеческие внутренности опять пытаются найти более глубокое убежище. Но эффект залпа оказывается хоть и внушительным, но чисто зрелищным. Две бомбы разрываются под обрывом, ощутимо содрогнув землю, а остальные, пролетев над головами артиллеристов в сером сукне, рвутся в зарослях.
Между деревьев стелится дым. В течение нескольких секунд слышно уже знакомое “бип-бип-бип”. Когда последний осколок улетает в неизвестное далеко, присевшие на землю люди начинают выпрямляться. Даже Вуд, демонстративно оставшийся стоять, делает вид, будто у него не подгибались коленки. А вот адъютант Чаттарда обнаруживает себя простершимся в довольно молитвенной позе. Из его кармана даже вываливаются подвешенные на цепочке часы. Первое, что попадается ему на глаза из этой позиции, это тяжелые кавалерийские ботинки с креплениями для шпор, оказавшиеся перед самым его носом. Они принадлежат майору Джону Тейлору Вуду.
- К орудиям! – кричит тот.
Совершенно машинально адъютант Чаттарда отмечает время: десять часов, тридцать пять минут.

 

- Итак, джентльмены, у нас с вами еще что-нибудь осталось?
Поскольку ответных реплик не следует. Линкольн бросает взгляд сначала на стенные часы, потом на генерала Мак-Клеллана.
- Генерал, мы собирались сегодня увидеть укрепления на виргинской стороне Потомака, - напоминает он.
- В два часа, - подтверждает Мак-Клеллан. - Вы хотите осмотреть какое-то определенное место, мистер Линкольн?
- Нет, - обрамленные бородкой губы президента Соединенных Штатов на миг приобретают совершенно обезьянье выражение. - Мы отправимся в место, выбранное по вашему усмотрению. Ну, что же, джентльмены, - обращается он ко всем остальным, - раз все вопросы мы с вами решили, пора закрывать наш государственный совет. Или вы что-то хотели сказать мне, мистер Чейз?
- Нет, - говорит министр финансов, и в самом деле сделавший какое-то неоконченное пред-ораторское движение. - Ничего, мистер Линкольн.
- Ну, в таком случае, джентльмены, закрываем лавочку.
Шорох и стук отодвигаемых стульев. Тяжко опершись о подлокотники, генерал Скотт медленно приподнимается в кресле. Вернее, пытается приподняться. Бросается в глаза, насколько он дряхл, немощен и безобразно жирен. Линкольн вскидывает руку к шнурку звонка. Секретарь появляется в дверях и тут же исчезает. Секунду спустя входят адъютанты Скотта. Будто не имея к этому эпизоду никакого отношения, Линкольн поворачивается к Густаву Фоксу:
- А теперь, мистер Фокс, пришла пора заняться нашими бронированными пароходами.

 

Через двадцать минут боя на батарее Вуда открыт счет потерям: двое, раненных разрывом одной и той же бомбы. Кроме того, у одного из  “парротов” при вылете снаряда сорвало последний виток резьбы. Но стрелять из орудия по-прежнему можно. Не бросая якорей, шлюп замедляет ход, пропуская идущие следом корабли. Канонада для того и затеяна, чтобы дать им время более-менее  безопасно подняться по течению. После чего, обменявшись с батареей Вуда еще тремя залпами, “Пауни” тоже дает полный ход.
Через минуту батарея Вуда оказывается вне зоны действия его бортовых пушек. Зато для “парротов” еще остается возможность напоследок угостить федеральные корабли. Орудийные расчеты торопливо суетятся. Разворачивать пушки им помогают артиллеристы уже бездействующих “наполеонов”. Вуд припадает к прицелу непострадавшего орудия...
- Стоп... Огонь!
Получив еще одно попадание, “Пауни” выходит из зоны действия батареи Акуя-Крик. Теперь три федеральных корабля движутся в сторону мыса Тай-Пойнт, где их ждет еще одна горячая встреча.
- Это самое большое развлечение здешней жизни, - вдруг говорит Вуд, адресуясь к адъютанту Чаттарда. - Боюсь показаться хвастуном, но, наверное, во всей Конфедерации трудно отыскать лучшие расчеты береговых батарей, чем тут, в низовьях Потомака. Обычной береговой батарее редко приходится практиковаться в стрельбе, особенно когда нужно беречь порох. А если неожиданно появившийся противник оказывается в больших силах, неопытные артиллеристы сразу попадают под ураганный огонь и сдают позиции. Может быть, именно из-за этого были потерянны гаттерасские форты.
На часах десять минут двенадцатого. В одном из кабинетов Белого дома сейчас разложены на большом столе модели и развернуты чертежи присланных на конкурс проектов броненосных кораблей, и  Корнелиус Бушнелл, предприниматель из Коннектикута, объясняет присутствующим достоинства представленного им проекта броненосного шлюпа. А в форте Бленкер дежурный офицер как раз отправляется будить лейтенанта Уордена, все еще отсыпающегося после возвращения из “страны Дикси”.
- А вообще говоря, самое главное для береговых батарей это хорошие нарезные пушки, - продолжает тем временем Вуд. - По сравнению с гладкоствольными орудиями у них есть только один серьезный недостаток. Имею в виду невозможность вести огонь рикошетом, - что-то отыскивая в кармане мундира, Вуд делает паузу. - Я вообще думаю, что пройдет еще несколько лет и береговые батареи будут вооружать только нарезными орудиями.
Благодарный за то, что майор не заметил его недавнего конфуза, адъютант Чаттарда охотно разговор поддерживает.
- Мне рассказывали, что при Манассасе снаряды “парротов” батарей Рикетса и Гриффина не принесли особого вреда нашим позициям, - вдруг вспоминает он. - Встречаясь с землей даже под небольшим углом - пятнадцать-двадцать градусов - они зарывались в землю и рвались на такой глубине, что их осколки даже не выходили наружу. Земля в расположении наших батарей к концу дела была перекопана, как будто ее взрыхлило стадо боровов, но вред от обстрела был очень небольшим. Имею в виду вред от обстрела “парротов”, сэр.
- Несовершенство конструкции снарядов, - говорит Вуд. - Гладкоствольная артиллерия существует века, а нарезными пушками по настоящему занялись едва ли десять лет назад. Кроме того, я ведь говорю именно о морской артиллерии. Если бы у нас была пара десятков шестидюймовых нарезных орудий, мы бы прочно закупорили устье Потомака. И пройти от Кренки-Эйланда до Александрии для янки было бы не легче, чем забраться на Северный полюс. Нам бы хватило и того что есть, имей мы дело только с парусниками. Пароходы если и не способны долго противостоять огню береговых батарей, то вполне могут пройти мимо них, отделавшись небольшими повреждения.
Последняя мысль на самом деле стоит очень много. Но у Вуда нет времени ее развить. Хотя бы потому, что к нему подходит один из офицеров виргинских рот.
- Как мы их сделали, сэр! - сообщает он.
Вуд ухмыляется.
-  А тебе известно, Томас, что в Европе придумали защищать корабли броней из толстого железа? - вдруг говорит он, еще раз обнаруживая знакомство с последними веяниями военной науки. - Корабль обшивается железом поверх крепкой деревянной подкладки, чтобы его не пробивали ядра. Нам очень везет, парни, что янки пока не обзавелись такими штуками.
Томас недопонимает:
- Сэр, но ведь железо тяжелое?
- Ну и что?
- И корабли после этого не тонут?
Вуд ухмыляется.
- Ты хочешь сказать, что корабли будут тонуть только потому, что железо тяжелее дерева? - не получив ответа, он оглядывается, одного за другим отыскивая глазами участников незаконченного обеда. - Кстати! Который час, джентльмены?

 

- …Джон В. Нистром, Филадельфия, - коммодор Поудинг берет в руки очередной лист. - Должна быть вооружена счетверенной орудийной установкой, план которой не представлен, и следовательно, не может быть рассмотрен. Судя по измерениям судна...
В начале правления Линкольна, принимая должность морского секретаря, Гедеон Уоллес оговорил себе собственный кабинет в Белом доме. Но сейчас Уоллес отсутствует. Как упоминалось, газетный магнат из Коннектикута отправился на родину, провентилировать отношения с политической клиентурой. Ничто не указывает на то, что кабинет принадлежит морскому министру страны, до начала гражданской войны претендовавшей на звание если не третьей, то четвертой морской державы. Наличествует тяжеловесная мебель из мореного дуба, кресла, высокая конторка, половина ящиков которой заперта на ключ, тяжелые плюшевые портьеры и не очень четкий пейзаж на стене, в котором без особой уверенности можно предположить вид долины Шенандоа.
Впрочем, как раз сейчас о назначении кабинета кое-что говорит. На большом столе разложены листы с чертежами и картонные модели кораблей. Выглядят они довольно странно с любой точки зрения.
- ...Судя по измерениям судна, оно не способно нести защиту, которая удовлетворительно выдержала бы обстрел, - продолжает Поудинг. - Мы не рекомендуем этот проект. Заявленная цена приблизительно сто семьдесят пять тысяч долларов, длина судна сто семьдесят пять футов, ширина по траверзу...
С коммодором Поудингом мы уже знакомы. Это он на днях давал показания сенатской комиссии по ведению войны. Кроме него в комнате присутствует еще один седовласый морской волк: коммодор Смит, начальник бюро адмиралтейств и доков. В соседних креслах можно видеть Густава Вазу Фокса, президента Линкольна, и наконец, Корнелиуса Стивена Бушнелла, еще одного янки из Коннектикута. Каким образом, не состоя на государственной службе, и будучи одним из участников конкурса, он попал на это заседание, морские офицеры понятия не имеют.
- ...скорость двенадцать узлов…
Пауза. Отложив предыдущий лист, Поудинг берет следующий:
- Уильям Перин, Нью-Йорк, почтовый ящик 2777. Представлено три проекта. Спецификации и рисунки - не полны. Последнее предложение тяжело  забронированного судна - номер три, страница два - единственное, которое мы рассмотрели. Схема наложения брони отсутствует, модели нет. Судя по водоизмещению судна, оно едва ли сможет нести указанную броню и предложенное вооружение. Цена шестьсот двадцать одна тысяча долларов, длинна судна двести двадцать...
Судя по лицу Линкольна, он всерьез этим заинтересован. Откладываемые Поудингом листы тут же переходят в его руки. Но дополнительных вопросов президент пока не задает.
- Джон Эриксон, Нью-Йорк. Его проект плавучей батареи совершенно оригинален. Автор утверждает, что спроектированное им судно способно без вреда для себя выдержать обстрел береговых батарей и достойно на них ответить. Мореходность судна, его остойчивость и способность держаться на воде в бурную погоду вызывают сомнения. Цена двести семьдесят пять тысяч долларов, длинна судна сто семьдесят два фута, ширина по траверзу сорок один фут, высота корпуса одиннадцать футов, время постройки сто дней, осадка десять футов, водоизмещение тысячу двести двадцать пять тонн, скорость девять узлов.
- Всего сто дней?
Офицеры не без удивления обнаруживают, что Линкольн безошибочно находит на столе приложенную к проекту модель.
- Это она?
- Да, мистер Линкольн.
- А этот Эриксон и есть это тот самый швед, который изобрел новый гребной винт, калорическую машину и построил для нашего флота первый винтовой фрегат?
Поудинг подтверждает что...
- Именно тот самый, мистер Линкольн. Но в сорок четвертом году его репутация получила сильный удар, когда взорвалась пушка на “Принстоне”.
- Я читал эту историю в газетах. Но плохо помню подробности.
Случайно или нет, но на этот вопрос отвечает уже не Поудинг, а Густав Фокс.
- Пушка взорвалась во время показательного плавания по Потомаку, - напоминает он. - Президент Тиллер спасся почти чудом. Погибло несколько человек, в том числе государственный секретарь, морской секретарь, и сенатор Гардинер.
- А пушку, которая взорвалась, спроектировал сами Эриксон?
- Да, мистер Линкольн.
- А почему она разорвалась?
- Этого мы никогда уже не узнаем.
- А от чего вообще взрываются пушки?
- По разным причинам, мистер Линкольн. Во-первых, от излишне сильного заряда. Во-вторых, в результате внутренних раковин, возникших при отливке ствола...
- Иначе говоря, причиной взрыва мог быть недосмотр литейщика?
- В общем-то да.
- А обнаружить наличие внутренних раковин возможно? Я имею в виду, до того как пушка разорвется?
- Далеко не всегда, мистер Линкольн.
- Ну вот видите! Значит, пятно на репутации Эриксона, может статься, совершенно незаслуженно. Не так ли?
Фокс вынужден признать что...
- Вполне возможно, мистер Линкольн.
Президент Соединенных Штатов снова берет в руки картонную модель корабля. Поскольку она снова оказалась в центре внимания, попытаемся ее описать. Представьте толстый плот с неуклюже заостренными оконечностями. Снизу к нему прикреплено что-то вроде корабельного днища, оно значительно уже «плота», угловатые оконечности которого далеко нависают над "днищем". Почти в центре палубы стоит сооружение, напоминающее консервную банку. Кроме него, на палубе имеются две стоящих бок о бок низких квадратных дымовых трубы, и что-то вроде прямоугольного ящика в носовой части. Возможно, это рулевая рубка.
- Мне все-таки не очень понятно, - делится своими сомнениями Линкольн. - Ведь при больших волнах корабль с такой маленькой высотой борта будет просто оказываться под водой. Эриксон не боится, что судно затопит попавшая внутрь вода? Что вы по этому поводу думаете?
Фокс медлит. Неожиданно для Поудинга и Смита слово берет уже упоминавшийся Корнелиус Бушнелл, предприниматель из Филадельфии.
- Мистер Линкольн, Эриксон твердо уверен, что его судно способно выдержать достаточно сильное волнение, - произносит он. - Высокие волны, образующиеся при сильном шторме, способны захлестывать палубы даже самых высокобортных кораблей. И если они гибнут, то не из-за того, что вода попадает с палуб внутрь корпуса - с тем количеством, которое попадает внутрь, успешно справляются даже ручные помпы. Корабли гибнут или перевернувшись при слишком сильном крене, или оттого, что удары волн расшатали связи корпуса, отчего начинают открываться течи...
Коммодор Смит переглядывается с Поудингом. То, что на этом заседании Бушнелл представляет не только свой проект, но и интересы Джона Эриксона, для них абсолютная новость.
- ...а корабль конструкции Эриксона будет почти не подвержен качке. Благодаря незначительной высоте борта он не станет мишенью для ударов волн, которые будут просто перекатываться по палубе. А то незначительное количество воды, которое попадет внутрь корабля через щели задраенных люков или вентиляционные трубы, будет откачиваться при помощи паровой помпы.
На лице Линкольна появляется одно из его неподражаемых выражений.
- Я плохо разбираюсь в морской архитектуре, - сообщает он присутствующим. - Мне остается только ждать компетентного суждения специалистов.

 

- Мистер Уорден?
С трудом возвращаясь из страны снов, лейтенант Уорден открывает глаза. Стоящего у койки лейтенанта он не знает, но кажется, это один из офицеров одиннадцатого нью-йоркского полка.
- Сэр, пришла телеграмма из Вашингтонского адмиралтейства. Она подписана коммодором Дальгреном.
Стоит поинтересоваться, что написано в основном тексте телеграммы. Видимо Уорден еще не до конца проснулся.
- Я могу отправляться? – спрашивает он вместо этого.
- Разумеется, сэр. Генерал приказал мне сопроводить вас. И передать его извинения за то, что он не может лично попрощаться с вами.
На гласисе форта Бленкер сейчас малолюдно. Пространство между палатками пусто, плац тоже, только штрафник с бревном на плече стоит на прежнем месте. Но, может быть, это уже другой солдат. Откуда-то из-за пределов видимости доносятся удары топоров. Уорден умывается, наклонившись к подвешенному к столбу рукомойнику. После чего оглядывается на стоящих у коновязи лошадей. На одной из них ему предстоит проделать последний этап возвращения из затянувшейся шестимесячной командировки. Кони как кони, не самое лучшее из того, что может быть, но вполне допустимые с точки зрения стандартов, принятых в армии Соединенных Штатов.
Через пять минут, сидя в седле, Уорден уже едет рядом с офицером по проселочной дороге, петляющей между высокими старыми соснами. За шесть месяцев заключения он многое пропустил, и теперь ему предстоит узнать подробности событий, случившихся после того, как батареи генерала Борегара открыли огонь по форту Самтер. О тех смутных днях, когда для защиты фактически блокированной федеральной столицы оказалась в наличии одна единственная рота солдат, когда правительственные чиновники и офицеры десятками подавали заявления об отставке, и о том, как прорвавшиеся с Севера отряды волонтеров взяли под охрану полупустые правительственные здания, и о том как...
- Я надеюсь, такое никогда больше не повторится в этой стране, сэр, - завершает эту часть рассказа лейтенант полка зуавов.
В то самое время, когда президент Линкольн делает смотр дивизии Мак-Калла, два всадника выезжают к реке. Отсюда виден Длинный мост через Потомак, противоположный берег и панорама Вашингтона, забавно сочетающего в себе черты претендующего на солидность и стиль столичного города и разросшейся провинциальной деревни.
Через пять минут они подъедут к самому мосту. Здесь придется чуть задержаться, дожидаясь, пока бородатый волонтер из Коннектикута позовет начальника караула. Наконец, тот приходит, следует короткий обмен фразами, и вот два всадника снова едут по мосту, по деревянному настилу которого гулко отдаются удары копыт.
- А это правда, будто после Манассаса мятежники могли с ходу взять Вашингтон? – вдруг интересуется Уорден.
Он выглядит на редкость спокойным. Во всяком случае, для человека, полгода просидевшего в тюрьме
- Было много беспорядка, сэр. Многие части просто распались, а их солдаты после бегства отправились сразу в свои штаты. А те, которые остались, находились в полном беспорядке. Я думаю, сэр, что мятежники сами были дезорганизованы своей победой.
- Они ведь могли послать в преследование сохранившие порядок части.
Из ответа офицера полка нью-йоркских «зуавов» следует, что он, как и другие, может только догадываться, что творилось после сражения в расположении вражеской армии. Во всяком случае, преследовать федералистов должны были достаточно сильные части. Учитывая, например, что даже в последовавшей за сражением панике мосты через Потомак не переставали охраняться…
В последующие десять минут Уордену доводится узнать о том, как в дезорганизованной поражением столице появился генерал Мак-Клеллан, как восстановившие порядок части были вновь отправлены на позиции в окрестностях города. Приблизительно на те же самые позиции, которые они занимают и сейчас.
- …генерал Мак-Клеллан очень много сделал за эти два месяца, сэр. Он и сейчас проводит по двенадцать часов в седле, создавая армию. Еще пара месяцев, и у нас будет настоящая армия. Не хуже тех, что Европе.
Эти слова звучат уже на одной из улиц Вашингтона. Два всадника рысят между облупленных домов, минуя непросыхающую лужу и лениво разлегшуюся в грязи свинью, взирающую на человеческую суету с невозмутимостью истинного философа. На людей, впервые прибывших, этот город вообще производит странное впечатление. А теперь федеральная столица открывает Уордену новые черты, возникшие уже после начала войны.
На пути попадаются тяжело груженные обозные фургоны, вереницей двигающиеся в сторону Капитолия, На следующем перекрестке приходится придержать коней, пропуская мимо себя роту федеральных волонтеров. Уже по одному виду до отказа набитых ранцев и причудливо перекрученных ремней можно безошибочно определить, что шагают зеленые новобранцы. Что же касается стука, который издают соприкасающиеся друг с другом патронные коробки, штыки, кружки, манерки и железные части винтовок, то он извещает о подходе колонны задолго до ее появления на перекрестке.
- …А в Старом Капитолии сейчас тюрьма, сэр. Там содержат подозреваемых в помощи мятежникам и шпионаже. Среди них находится даже мэр Балтимора. И немало женщин.
- Кого-нибудь из них уже судили?
- Еще нет, мистер Уорден. Их пока держат без суда. В округе Колумбия отменен «хабеас корпус», так что людей можно подолгу держать в тюрьме, не выдвигая против них никаких обвинений.
Улица, по которой они едут, совершенно разбита колесами армейских фургонов. Снова свернув и проехав несколько перекрестков, всадники выезжают к высоким кирпичным воротам. Они выкрашены белой краской и украшены дорическими колоннами. Над воротами, на возвышении парапета, высится барельеф: зловещего вида орел с распростертыми крыльями, со становым якорем в когтях. На заднем плане, над воротами и стеной высится пара высоких заводских труб, пускающих в небо клубы черного дыма.
Створки главных ворот закрыты, а у калитки стоят два морских пехотинца в парадной форме: темно-голубых мундирах с начищенными до блеска медными пуговицами, в синих штанах, с высокими киверами на головах, в белых перчатках.
- Сэр? – произносит один из них.
Лейтенант нью-йоркского полка оглядывается на своего спутника.
- Я Джон Уорден, - представляется тот. - Лейтенант флота Соединенных Штатов. Мне приказано явится в распоряжение капитана Дальгрена.
- Капитан Дальгрен уже уехал, сэр, - ответствует один из морских пехотинцев.
- Когда он вернется?
- Не знаю, сэр.
- Тогда проведите меня к дежурному офицеру.
Морские пехотинцы переглядываются. Во всяком случае, лейтенанта Уордена эти парни не знают. А то, во что он одет, не слишком похоже на повседневную форму морского офицера Соединенных Штатов.
- Я вызову начальника караула, сэр, - говорит один из них.
Минуту спустя, навсегда попрощавшись с сопровождающим, лейтенант Уорден пройдет во двор, и прошагает по каменной дорожке, по сторонам которой лежат в желтеющей траве медные стволы трофейных пушек. Прежде чем он встретится с новым командиром Вашингтонского Адмиралтейства, произойдет ряд событий. Например, уже посетивший церемонию вручения знамен отрядам Пенсильвании, Линкольн сделает смотр дивизии генерала Мак-Калла. Затем, в обществе Камерона и Мак-Клеллана объедет укрепления на виргинской стороне Потомака. К семи часам вечера он вернется в Белый дом. Приблизительно в это самое время над правым берегом Потомака, над Арлегтонскими высотами…

 

Под днищем корзины воздушного шара, поднявшегося над Арлегтонскими высотами, можно увидеть двухэтажный особняк, построенный в так называемом колониальном стиле. Между прочим, этот особняк носит название "Монт Вернон". Это именно тот самый «Монт Вернон», в котором окончил свои дни Джордж Вашингтон. Сейчас в нем размещается штаб одного из федеральных полков, а хозяева усадьбы находятся далеко отсюда. Почему? Ну, хотя бы потому, что хозяина дома зовут Роберт Эдвард Ли. Да-да, это тот самый Роберт Ли, сын легендарного «легкоконного Гарри» Ли, который, по мнению генерала Уинфилда Скотта, способен заменить собой пятьдесят тысяч солдат. Если честно, сейчас это характеристика скорее способна вызвать недоумение. Особенно учитывая неудачи генерала Ли в горах Западной Виргинии.
Чуть покачиваясь на веревочных вантах, корзина поднимается выше. Можно оглянуться в сторону Вашингтона, снова увидеть сетку улиц, ряды крыш, между которыми торчат деревья, строительные леса над недостроенным куполом Капитолия, корабельные мачты у берегов… А потом повернуться и снова увидеть все те же леса, над которыми, как и в предыдущие дни, поднимаются дымы конфедератских костров. Все те же дымы, все те же безлюдные прогалины, где следами присутствия человека остаются только пятна свежевыкопанной земли.
Под днищем корзины тоже будет зелень, кроны деревьев, длинные вечерние тени. В какой-то момент безлюдье и идиллическую тишину разорвут сигналы горна. Зазвучит военная музыка, и лесные прогалины, на которых сверху с огромным трудом можно было найти признаки военных лагерей, вдруг наполняться людьми в голубой форме. Неоформленные группы быстро упорядочиваются, выстраиваясь в ряды батальонов, с двумя знаменами каждый: одно национальные “звезды и полосы”, второе с эмблемой штата и номером полка. Печатая “гусиный шаг”, оркестр проходит вдоль рядов, знамена склоняются, офицеры салютуют взмахами сабель, слышны зычные голоса команд…
А через пять минут после прохода оркестра наступает тишина. Лесные прогалины снова пусты. Вечерняя поверка закончена. Еще один день этой странной войны подходит к концу. Еще через час начнет темнеть и...
Если честно, самое любопытное событие этого дня произойдет после наступления темноты.

 

Начало одиннадцатого. Стук в дверь. Все еще остающийся в своем кабинете Линкольн отрывает взгляд от лежащих перед ним бумаг и оглядывается на часы.
- Разве вы еще не ушли отдыхать, Джон?
Судя по виду секретаря, тот вовсе не против отдыха, и даже собирался уйти, но...
- Мистер Линкольн, только что явилась миссис Джесика Фремонт. Супруга генерала Фремонта, - уточняет он. – У нее с собой письма от генерала, и она хочет встретиться с вами лично.
Рассеянным движением Линкольн откладывает бумагу. Новость, безусловно, производит впечатление.
- Где она?
- Здесь, мистер Линкольн. В Красном зале. Вместе с судьей Эдвардом Кользом.
- Я приму ее.
- Когда?
- Сейчас же!
Миссис Джесике Фремонт около тридцати пяти лет. А на вид ей можно дать и меньше. Двадцать лет назад, когда дочь сенатора Бентона тайно сбежала из родительского дома со вторым лейтенантом корпуса Топографических Инженеров Джоном Фремонтом, она была пленительной красавицей. Но и сейчас эта дама достаточно хороша: овал лица, напоминающий образы античных кор, густые волнистые волосы, быстрый, живой взгляд и платье от одного из лучших парижских портных.
- Здравствуйте, мистер Линкольн. Я супруга генерала Фремонта. Я только что приехала из Сент-Луиса.
Президент США рассеянно ерошит и без того растрепанную шевелюру.
- Приятно познакомится, миссис Фремонт, - ответствует он, одарив супругу Фремонта безупречной адвокатской улыбкой. - Вы не могли бы рассказать мне, что побудило вас приехать в Вашингтон?
Миссис Фремонт тоже улыбается - и это соперничество в улыбках предвещает что-то очень любопытное. А с чего бы, в таком случае, эта дама пересекла почти треть страны, и проникла в Белый дом чуть ли не ночью?
- Мистер Линкольн, генерал придает такое значение своему письму, что я доставила его сама, чтобы быть уверенной, что оно действительно достигнет адресата.
Линкольн берет протянутый пакет и взламывает печати, не обращая внимания на просыпающееся между узловатых пальцев сургучное крошево. Потом достает из кармана очки и подойдя к газовому рожку, принимается внимательно читать. Миссис Фремонт и судья Кольз переглядываются.
Дочитав до конца, Линкольн опускает письмо и смотрит на супругу командующего армией Запада.
- Миссис Фремонт, мое отношение к прокламации генерала Фремонта полностью изложено в моей телеграмме от второго сентября, - произносит он. – Генерал совершено напрасно думает, будто эту войну можно прекратить расстрелами. И он тем более, он напрасно впутывает в эту историю негров. Это война ведется ради великой национальной идеи, ради восстановления Союза. Если это все, то боюсь, миссис Фремонт, вы напрасно проделали такой долгий путь.
- Мистер Линкольн, мне кажется что вы слишком доверяете людям, которые хотят очернить генерала Фремонта.
- Кого именно вы имеете в виду, миссис Фремонт?
- Самых разных людей. Мистер Линкольн, вы должны утвердить прокламацию моего мужа!
Где-то далеко гремит ружейный выстрел. На несколько секунд еще цветущая очаровательная женщина и совсем немолодой усталый президент США - в этот момент в самом деле редкостно похожий на обезьяну с конфедератских карикатур - замолкают и прислушиваются. Три дня назад недалеко от Белого дома часовой пристрелил всадника, не пожелавшего или не сумевшего придержать свою лошадь. А несколько дней раньше, в случайной ночной перестрелке на аванпостах, три солдата погибло от пуль собственных товарищей.
На этот раз продолжения стрельбы не следует. Наверное, какой-то часовой нечаянно разрядил ружье.
- Мистер Линкольн, мой муж убежден что дело восстановления Союза будет долгим и тяжелым делом, в котором мы не сможем победить только оружием. Мы должны получить поддержку европейских стран. Вы знаете, что английский народ настроен в пользу дела освобождения. Но английское правительство имеет причины поддерживать Юг, потому что оно заинтересованно в хлопке, и не хочет видеть нас страной единой и сильной. Франция и Испания тоже предпочитают поддержать Юг, потому что император не любит нас.
Можно предположить что этот набор аргументов извлечен Джессикой Фремонт из разглагольствований ее мужа за обеденным столом и в супружеской спальне.
- Миссис Фремонт, вы весьма очаровательный политический деятель.
Супруга генерала отвечает неопределенной улыбкой. Следует пауза. Линкольн сосредоточенно подбирает какие-то слова, а судья Кольз имеет время припомнить толки о том, что президент Соединенных Штатов побаивается красивых женщин.
- Миссис Фремонт! - продолжает Линкольн. Его голос приобретает твердость. - Мне часто приходится слышать в свой адрес, что я нарушаю законы и союзную конституцию. Но именно из уважения к этим святыням я не могу санкционировать прокламацию генерала Фремонта. Если мы будем расстреливать взятых с оружием в руках мятежников, мы нисколько не ускорим окончание этой войны, а только вызовем ответную волну жестокостей. Если мы объявим об освобождении негров, даже на том основании, что те являются собственностью мятежников, то мы нарушим не только законы Соединенных Штатов, но и основополагающие права частной собственности.
- Мистер Линкольн, но если вы такой строгий законник, то... разве не вы приостановили “хабеас корпус”?
Корнелиус Бушнелл трясется в поезде, следующем по маршруту Вашингтон-Нью-Йорк, лейтенант Уорден вторично за сутки засыпает на диване в одной из служебных квартир Вашингтонского адмиралтейства, а президент Линкольн по адвокатски обстоятельно объясняет миссис Фремонт, что если он и вынужден был нарушить букву некоторых законов Соединенных Штатов, и даже некоторые положения федеральной конституции, то сделал это именно для их спасения, подобно…
- ...подобно тому правоверному католику, который вынужден был выбросить за борт статую Девы Марии, чтобы заткнуть ею дыру в днище корабля.
Если судье Кользу ситуация практически ясна, то увлекающаяся миссис Фремонт еще не готова признать провал своей миссии.
- А как насчет милосердия, мистер Линкольн? - бросает она следующий аргумент. - Мы не только ослабим мятежников, заставив их бросить своих солдат на охрану плантаций, но и подарим миллионам несчастных негров свободу. Без всякого ущерба для федерального бюджета и государственных интересов.
- Неграм, миссис Фремонт? - вежливо уточняет Линкольн.
Она подтверждает что да, неграм.
- Видите ли, миссис Фремонт, этот вопрос намного сложнее, чем может показаться. Будет ли честно давать обещания, которые, возможно, будет не в силах сдержать ни генерал Фремонт, ни я? Очень может быть, что когда эта война закончится, Конгресс снова подтвердит право рабовладения. И негры, едва почувствовав вкус свободы, будут возвращены своим хозяевам. Я уже не говорю о том, что давая подобные обещания, мы неминуемо вызовем эксцессы мести как с другой, так и другой стороны. Что же касается государственных интересов, то превращая войну за сохранение Союза в войну за освобождение негров, мы рискуем, в частности, тем, что половина офицеров и солдат тут же покинут армию. А пять пограничных штатов, которые еще придерживаются нейтралитета, присоединятся к Конфедерации. Средство, которое генералу Фремонту показалось легким решением проблемы, может привести страну к катастрофе.
Супруга генерала Фремонта вдруг обнаруживает, что у нее не осталось аргументов. Кроме самого последнего.
- Мистер Линкольн, если вы не одобрите прокламацию моего мужа, он объявит себя диктатором Запада, соберет конгресс западных штатов, и создаст собственную конфедерацию!
Судя по физиономии президента, этому потрясающему заявлению он удивлен. Хотя и не так сильно, как можно было ожидать. Еще в большей степени он доволен. Из области политического шантажа разговор плавно перетекает в область политической фантастики.
- Миссис Фремонт, я говорил вам, что вы очаровательны?
- Кажется да, мистер Линкольн.
- В таком случае, я повторю это еще раз! - продолжает президент Соединенных Штатов. - Вы совершенно очаровательны, миссис Фремонт. Но мне припоминается история о другой очаровательной женщине, о которой я прочел в Святом Писании. Эта женщина умела очень хорошо танцевать, и однажды пожелала в качестве вознаграждения за танец не более, не менее, чем голову одного святого пророка. Вы помните эту историю?
Как получившая благородное воспитание девица, миссис Бентон-Фремонт этой пикантной истории не может не помнить.
- Но так как я не иудейский царь, - продолжает Линкольн, - а только законно избранный президент суверенного народа, я должен сказать вам, миссис Фремонт, что если ваш муж, или любое другое ответственное лицо, попытается отделить от Союза те или иные штаты или территории, он окажется мятежником. И будет ничем не отличатся от тех мятежников, которые находятся в Ричмонде.
Произносящий эти слова голос вдруг приобретает своеобразную патетическую величественность, никем по достоинству не оцененную. Судья Кольз испытывает досаду. Миссис Фремонт корчит гримаску.
- ...и вы больше ничего не хотите сказать мне, мистер Линкольн?
- Очень немногое, миссис Фремонт. Вашингтон очень скучный город. Он намного скучнее Сент-Луиса. Я бы посоветовал вам вернуться в Сент-Луис и передать генералу Фремонту, что я очень жду от него успехов на театре боевых действий. Я слышал, будто со временем он собирается выставить свою кандидатуру на президентских выборах. Передайте ему, что него есть все шансы на успех. Хорошо ли, плохо ли, но в нашей стране установилась традиция выбирать в президенты генералов, прославивших свое имя военными победами. Но для этого генералу Фремонту необходимо будет заслужить известность чем-то большим, чем громкие прокламации. Вы понимаете меня, миссис Фремонт?
Миссис Фремонт выглядит обиженной. Но оказывается, это еще не все. В голосе президента Северо-Американских Соединенных штатов возникает новая, и очень жесткая нотка:
- Что же касается этой злосчастной прокламации, то генерал не должен был этого делать! Прежде ему следовало бы проконсультировался с Френком Блейром. Я послал Френка на Запад, чтобы он был советником генерала и держал меня в курсе истинного положения вещей. Френк никогда не позволил бы сделать этого! Генерал не должен был приплетать негров к этой войне. Она ведется ради восстановления Союза - и негры не имеют к ней никакого отношения!
- Тогда нам действительно бесполезно говорить дальше, - произносит миссис Фремонт. - За одним исключением. Мистер Линкольн, мы не знали, что Френк Блейр представляет вас. Он не вел себя настолько открыто.
Линкольн молчит.
- Мистер Линкольн, когда я могу получить ответ?
- Вероятно, завтра, миссис Фремонт, - по лицу президента пробегает мимолетная гримаса. - Впрочем, боюсь, завтра у меня будет много дел. В таком случае, или завтра, или на следующий день.
- Я приду за ответом.
Фраза звучит полувопросительно.
- Нет, мэм, я сам пришлю его вам. Завтра или на следующий день. Где вы остановились?
- В отеле Вилларда.
- Очень хорошо. Вы будете любезны, если дождетесь моего ответа генералу. Не смею задерживать вас, миссис Фремонт.
Следует заключительный обмен улыбками. Одна из них вежливо-официальная, другая растерянная. Миссис Фремонт поворачивается к двери...
Еще один день войны подходит к концу. Полчаса спустя заспанная горничная расшнурует миссис Фремонт завязки корсета. В разбросанных в окрестностях Вашингтона военных лагерях, как вчера, и как завтра, будут гореть огни дежурных костров. Утром горнисты протрубят зарю, а в Нью-Йорке на вокзальный перрон сойдет Корнелиус Бушнелл, янки из Коннектикута. Сразу с вокзала он направится на улицу Фрэнклин-стрит, чтобы...

 

- Я вам весьма обязан. Благодаря объяснениям, которые я представил, комиссия Смита приняла мой проект.
На столе лежит вчерашняя газета. В ней можно прочитать, что в низовьях Потомака опять обстрелян подымавшийся по течению парусник, что цены на продовольствие в Вашингтоне резко взлетели, ввиду трудностей снабжения столицы и армии по железной дороге, что укрепления южан на Муссонском холме хорошо укреплены, вооружены тяжелой артиллерией, и чуть ли не вовсе неприступны, что...
Корнелиус Бушнелл и в самом деле выглядит довольным.
- А вот от вашего проекта комиссия Смита отказалась, - продолжает он.
В контрасте с ним собеседник находится в настроении скорее меланхолическом. Это рослый и широкоплечий шестидесятилетний человек, с залысинами и проседью в редких волосах, так же седеющими бакенбардами, широкими плечами и спокойными, уверенными движениями.
- А как они сформулировали отказ? – интересуется он.
За окном можно увидеть застроенную многоэтажными домами широкую улицу. По булыжной мостовой стучат пролетки извозчиков, гремят грузовые фуры, и катится вагон конки, влекомый двумя, не лучшего вида лошадьми.
- Сначала коммодор Смит сказал, что у него вызывает сомнения остойчивость подобной конструкции, - объясняет Бушнелл.
- Ну, это уже полная ерунда! – заявляет хозяин дома. - При своих размерах, метацентрической высоте и отсутствию надстроек корабль будет обладать устойчивостью плота. Да вот, посмотрите...
Отчасти основательная неторопливость движений, еще в большей степени акцент, выдают в нем уроженца Скандинавии. Он оборачивается в сторону конторки, достает какой-то чертеж, но развернуть его не успевает. Оказывается, Бушнелл только начал свой отчет.
- Мне удалось поколебать предубеждение коммодора Смита и коммодора Поудинга, но капитан Девис остался непоколебим, - продолжает он. - Когда я положил перед ним вашу модель, он вместо ответа процитировал мне стих: «Отнесите малютку домой, и поклонитесь ему, потому что не будет это идолопоклонством, ибо нет ничего подобного ни в небесах, ни в водах, ни под землей».
Положив на стол неразвернутый чертеж, скандинав делает энергичный выдох. И несколько секунд молча смотрит на Бушнелла. Менее сдержанный человек на его месте ударил бы кулаком по столу.
- Объясните мне, будьте добры, - интересуется он, - почему в комиссию по рассмотрению проектов броненосных судов не вошло ни одного человека, который по настоящему разбирается в судостроении!? А не отвечает библейскими стихами?
Как вы наверное догадались, это и есть тот самый капитан Эриксон, натурализовавшийся американец, изобретатель новой формы судового винта, строитель первого винтового фрегата, конструктор оригинального теплового двигателя, а также автор ряда других изобретений и усовершенствований.
Вопрос не получает прямого ответа. Гримасу Бушнелла можно истолковать в том смысле, что вопрос не лишен интереса - в самом деле, почему в комиссию из трех достойных, но не имеющих специального образования офицеров не включен хотя бы один компетентный инженер? - но, во-первых, он этого не скажет, а во-вторых, это и не так уж важно.
- Скажите, мистер Эриксон, а почему бы вам самому не съездить в Вашингтон? Я протолкнул свой проект благодаря аргументам, которые мне подсказали вы. Мне кажется, что самому выступив перед комиссией, вам легче будет убедить ее в ценности вашей броненосной батареи. Намного легче, чем мне.
В приоткрытое окно врываются звуки улицы. Эриксон, изобретатель, издает невнятный горловой звук:
- Видите ли, мистер Бушнелл, после истории с “Принстоном” у меня нет желания иметь дел с людьми из Морского департамента.
На лице Бушнелла возникает понимающее выражение.
- Но ведь это было очень давно! – проникновенно говорит он. - С тех пор состав департамента полностью сменился. И вам не обязательно иметь дело именно с моряками. Хотите, я сведу вас с Гедеоном Уоллесом? Или с Монтгомери Блейром?
Эриксон задумывается. Железнодорожный делец из Коннектикута возник в его доме приблизительно две недели назад. В своем саквояже он принес проект броненосного шлюпа, уже практически отвергнутый комиссией Смита, а также рекомендательное письмо от мистера Деламетера, губернатора штата Нью-Йорк. Требовалось изыскать доводы, которые убедили бы комиссию, что защищенный трехдюймовой броней паровой шлюп является именно тем самым “бронированным судном”, которое требуется флоту Соединенных Штатов. С точки зрения Эриксона трехдюймовое железо, даже на толстой дубовой подкладке, окажется слишком слабой защитой против снарядов современных тяжелых орудий. Но зато рекомендация мистера Деламетера была аргументом достаточно внушительным. Подходящие аргументы шведский изобретатель изыскал - и кто скажет после этого, что кораблестроение точная наука? - а теперь возвратившийся из Вашингтона Бушнелл предлагает познакомить его с людьми, связями с которыми еще неделю назад он не мог похвастаться.
- Скажите-ка мне, - снова начинает Эриксон, обдумав все услышанное с уже упомянутой шведской основательностью, - какое отношение генеральный почтмейстер имеет к конкурсу проектов броненосных кораблей?
Бушнелл не успевает ответить. В дверь кабинета кто-то негромко стучит.
- Войдите!
Дверь приоткрывается. На пороге оказывает дородная женщина в переднике, с виду типичная экономка:
- Мистер Эриксон, вы просили принести кофе без четверти два.
- Поставьте на стол! - произносит шведский изобретатель.
И снова смотрит на Бушнелла. Тот умело пользуется паузой.
- Более того, вашим проектом заинтересовались Джон Грисволд и Джон Винслоу, - продолжает он, уклоняясь от вопроса о генеральном почтмейстере.
Взгляд Эриксона снова становится задумчивым. Надо думать, фамилии двух дельцов железолитейного бизнеса ему известны.
– Эти джентльмены не против использовать свое влияние для проталкивания вашего проекта. Дело только за моряками. Главное убедить этих джентльменов принять проект… Да, забыл сказать: Линкольн тоже заинтересовался им. Я сказал ему, что будь ваше судно спущено на воду сейчас, оно оказалось бы идеальным средством для борьбы с батареями мятежников на Потомаке.

 

- Вот еще один посетитель, мистер Линкольн, - войдя в кабинет, один из двух личных секретарей президента Соединенных Штатов кладет перед шефом визитную карточку. – Он заходил вчера, но немного опоздал.
На визитке, которую Линкольн читает, держа за уголок двумя пальцами, вытеснено крупным шрифтом: «Чарльз Х. Фостер, конгрессмен, Северная Каролина».
- Да, спасибо, Джо. Пропустите его. Потом… Потом отправьте-ка ко мне еще вот эту леди и вот этих двух джентльменов… Неважно, в какой именно последовательности. А перед остальным посетителям сегодня придется извиниться.
- Хорошо, мистер Линкольн.
- И еще… Мистер Фокс здесь?
- Да, мистер Линкольн. Он сидит в кабинете мистера Уоллеса.
- Попросите его задержаться, если у него нет каких-нибудь важных дел. Я зайду к нему, когда побеседую с этими людьми.
Порядок приема посетителей, установленный бывшим спринфилдским адвокатом, не совсем обычен. Визитные карточки и записки из рук швейцара без всякой фильтрации попадают прямо на стол хозяина «Исполнительного особняка». Но после этого им приходится проходить своеобразную лотерею, от хода которой будет зависеть, просидит ли проситель в вестибюле пять минут, или будет добиваться встречи пять суток. Имеет значение и настроение президента, и наличие времени, и внятность изложения причин визита, и конечно то, знаком ли визитер хозяину Белого Дома. Своим успехом мистер Фостер обязан званию конгрессмена от штата Северная Каролина.
Джон Николаи отправляется за мистером Фостером, а Линкольн читает бумагу, принесенную несколько минут назад из государственного департамента. Войдя в кабинет, посетитель видит хозяина кабинета набрасывающим какие-то заметки на полях листка.
- Как ваши дела, мистер Фостер? – интересуется он, переложив карандаш в другую руку и поднимаясь навстречу.
- Спасибо, мистер Линкольн.
Следует рукопожатие. Мистер Фостер присаживается в кресло, в котором накануне восседал генерал Уинфилд Скотт.
- Если позволите, я допишу несколько слов.
- Разумеется, мистер Линкольн.
- Благодарю вас.
Взгляд посетителя рассеянно пробегает по зеленой обивке стен, укрепленной на одной из них карте Среднего Запада – ее повесили сегодня утром – посредственной кисти портрету президента Джексона на каминной полке, стопкам документов и газет на столе, задрапированным плюшевыми занавесями высоким окнам, открывающим вид на Потомак и ряды армейских палаток.
Линкольн откладывает карандаш:
- Итак, чем могу быть вам полезен, мистер Фостер? Если не ошибаюсь, мы с вами немного знакомы.
- Да, я был у вас два месяца назад. Я и еще двое конгрессменов из южных штатов.
- Я помню этот разговор.
- Мистер Линкольн, четыре дня назад я беседовал с генералом Вуллом. Как и я, он тоже считает, что действия армии и флота у берегов Северной Каролины должны быть продолжены. Генерал не раскрывал мне своих планов, но сказал, что отправил в военный департамент письмо по этому поводу.
Линкольн кивает. Конгрессмен от отколовшегося штата не может знать, что копия донесения генерала Вулла уже побывала на его столе.
- Мистер Линкольн, мое положение достаточно двойственно, - медленно продолжает Фостер. - Будучи представителем мятежного штата, я не участвую в заседаниях Конгресса. Моя возможность получать известия от своих избирателей очень мала. Политически я не более чем частное лицо. Но, так же как и вы, я желаю восстановления Союза, - следует пауза. – Мистер Линкольн, захватив гаттерасские форты, наша армия овладела первым клочком территории моего штата. Сейчас в моих руках десятки писем от земляков, сторонников Союза, которые нашли убежище в форте Гаттерас, под защитой федеральной армии. Я могу показать вам эти письма. Из их содержания следует, что очень многие мои соотечественники по прежнему верны Союзу. Как вы знаете, в отличие от Южной Каролины, с самого начала многие граждане моего штата были решительно против сецессии.
В то самое время как в Нью-Йорке Эриксон и Бушнелл садятся на поезд, отправляющийся в Вашингтон, мистер Фостер зачитывает президенту отрывки нескольких писем, подтверждающие, в частности, то, что…
- …В течение десяти дней после захвата Гаттераса почти все мужское население острова принесло присягу Союзу. Мистер Линкольн, если бы эти люди были уверенны в том, что их семьи и близкие будут в безопасности, многие из них уже вступили бы в федеральную армию. Об этом мы тоже говорили с генералом Вуллом.
- И что, по-вашему, нужно сделать для создания этой уверенности, мистер Фостер?
- Я считаю, что мы должны продолжить действия армии и флота у берегов штата, мистер Линкольн. Если мы захватим проходы между островами, займем остров Роанок и твердо укрепимся на нем, мы можем рассчитывать что большое количество моих граждан, уверенных, что мы больше не уйдем, вступит в ряды армии.
До этой минуты совершенно спокойно слушавший, Линкольн вдруг меняет позу. Его нога перекидывается через подлокотник кресла, а указательный палец поднимается к потолку.
- «Большое количество» – это сколько? – интересуется он.
- Сколько? – переспрашивает Фостер. – Я полагаю, мистер Линкольн, добровольцев будет достаточно, чтобы сформировать бригаду.
- Бригаду?
- Да, бригаду. Кроме того, утвердившись на островах Северной Каролины, федеральная армия затруднит действия пароходов мятежников, которые, как известно из газет, оснащаются в лагунах внутреннего моря и наносят удары по нашему прибрежному судоходству.
Линкольн кивает:
- Да, мистер Фостер, это достаточно веский аргумент. Насколько я помню, именно эти вылазки и послужили поводом для экспедиции против гаттерасских фортов.
- Да, мистер Линкольн. Но гаттерасские форты прикрывают только один из трех судоходных выходов из нашего внутреннего моря. И поэтому…

 

- Скажите, мистер Эриксон, а что все-таки вышло с пушкой на “Принстоне”?
Колеса стучат на стыках рельс. Разговор, состоявшийся в доме номер девяносто пять на Фрэнклин-стрит, получает свое естественное продолжение в поезде Нью-Йорк-Вашингтон. Опрокинув еще по стаканчику, оба собеседника становится фамильярней и проще.
- Ну, вы ведь знаете эту историю, - без энтузиазма замечает Эриксон.
- Да, конечно, - подтверждает Бушнелл, управляющий железными дорогами Штата Массачусетс, а теперь еще и судостроитель из Бостона. – Слышал не раз. Только до сих пор не знаю, кто же на самом деле был виноват.
- Судите сами. На “Принстоне” стояло две двенадцатидюймовых поворотных пушки: “Миротворец” и “Орегон”. “Орегон” отливали в Ливерпуле по моему заказу. А “Миротворец” отливался в Нью-Йорке, под присмотром самого Стектона. При этом он еще и что-то изменил в чертежах. Какая именно из этих пушек взорвалась, вы знаете, - следует пауза. - Если бы дело было доведено до суда, - продолжает Эриксон, - я смог бы ответить на обвинения. Но чем я мог противостоять официальной линии морского секретариата и газетным инсинуациям? Мне даже не заплатили денег, которые правительство оставалось мне должно по контракту.
Бушнелл сочувственно кивает. За окнами вагона мелькают пустыри, деревянные заборы, неопрятные крыши и, время от времени, высокие кирпичные или жестяные трубы. В окрестностях больших городов красивые придорожные пейзажи становятся скорее исключением, чем правилом. Эриксон переводит взгляд на пустой стаканчик.
- Если бы один из осколков убил президента, меня бы сделали государственным преступником, - говорит он. - Если бы пушка не взорвалась, может быть, я стал бы главным конструктором флота США.
Можно добавить: если бы она даже и взорвалась, но не в присутствии высших лиц государства, то натурализовавшийся швед и в самом деле продолжил бы проектировать корабли для американского флота. И в прихожей его особняка толкали бы друг друга локтями подрядчики с частных верфей. А если бы президент подошел бы к пушке поближе, разделив судьбу государственного секретаря, морского министра и сенатора-миллионера, то конструктор, чего доброго, зазвенел бы цепным ядром где-нибудь на Ки-Уэсте...
Впрочем, это пустые фантазии. Бушнелл извлекает из саквояжа флягу с плоским донышком, и встряхивает ее всем известным движением.
- Еще? - спрашивает он.
Эриксон кивает. Опрокинув свой стаканчик, Бушнелл даже закрывает глаза, как бы прислушиваясь к своим внутренним ощущениям.
- А Монтгомери Блейр, - вдруг интересуется Эриксон, - насколько он влиятелен?
Бушнелл отвечает медленно, не открывая глаз, так со стороны что это даже напоминает чревовещание:
- Его отец, Френсис Блейр, контролирует голоса пограничных штатов и Мериленда. За Монтгомери на съезде Республиканской партии шла делегация из Миссури, и все их голоса при третьей баллотировке после закулисного торга были отданы старику Линкольну. Бейтс, генеральный прокурор, его ставленник. Гедеон Уоллес - старый коллега по политике. Густав Ваза Фокс - с ним тебе непременно придется иметь дело - его зять. Другой зять Френсиса Блейра это коммодор Ли... Я думаю, этого достаточно?
- Пока да.
Эриксон снова изучает проплывающий за окном пейзаж, а вышедший из блаженного состояния Бушнелл принимается шелестеть газетой, купленной у входа в вокзал. Кстати, если поискать, в ней можно обнаружить набранную мелким шрифтом короткую заметку, сообщающую о возвращении из плена Джона Уордена, лейтенанта флота Соединенных Штатов.
- Гляди-ка! - произносит Бушнелл минуту спустя. - Тебе это может быть интересно.
Эриксон переворачивает протянутый газетный лист. Это перепечатка заметки из конфедеративной газеты “Нью-Орлеанс трибюн”. Безымянный автор статьи восторгается строящейся в Новом Орлеане “бронированной черепахой”, которая, возможно, в очень скором времени заставит блокирующих устье Миссисипи янки «угоститься черепаховым супом».
Тон заметки совершенно невыдержанный и вздорный. Не находя абсолютно никаких технических подробностей, Эриксон быстро пробегает глазами текст.
- Гм... - произносит он.
И смотрит на Бушнелла.

 

Как уже говорилось, на европейских наблюдателей эта война производит впечатление какой-то не совсем настоящей. Особенно на тех, кто приехал после битвы при Манассасе и не забирался вглубь страны западнее Аллеганских гор. Видимо, сравнения делаются с итальянскими компаниями Гарибальди. Или с Крымской войной, где союзники тоже долго топтались под Севастополем, но где каждый день гремели пушки и люди убивали друг друга всерьез.
Нет слов, какие-то события происходят, но в целом сухопутная война напоминает застывшую шахматную партию. Как и действия у берегов мятежных штатов, вдоль линии провозглашенной Линкольном, но пока еще достаточно "бумажной" блокады. Федеральные корабли крейсируют вдоль берегов, терпя капризы погоды, прибавляя и убавляя паруса, поднимая пары, когда предстоит погоня за подозрительным судном, и событиями недели становится захват приза, случайная перестрелка с береговой батареей, или встреча с прибывшим транспортом снабжения. Хлопковая торговля продолжает процветать, и доходы контрабандистов стоят того, чтобы рисковать своими бригами и клиперами.
Впрочем, в двух участках 2200-мильной "линии блокады" ее звенья кажутся почти железными. Это в дельте Миссисипи, в устье которой стоят четыре корабля коммодора Поупа - "черепаховый супчик" им хоть и обещан, но еще далеко не приготовлен - и на Хемптонском рейде, надежно блокированном стоящими у форта Монро кораблями Атлантической эскадры.
Два из этих кораблей выдвинуты на передовую позицию, к мысу Ньюс, стоя возле которого, они мешают вооруженным в реке Джеймс пароходам прорваться в Норфолк, и далее, в океан. Мы как-то упоминали о них - это шлюп "Кумберленд" и фрегат "Конгресс". Жизнь на этих кораблях еще монотоннее солдатских будней в вашингтонских фортах. В пять часов утра звучит труба, и понукаемые старшинами обитатели кубриков выбираются из постелей и скатывают подвесные койки. Следует уборка корабля, производимая под плеск выливаемой на палубу забортной воды, шорох песка и скрип пемзы, чистка орудий, завтрак, учения…
Впрочем, неожиданные события временами разнообразят жизнь. Например, утром следующего дня…

 

Утром следующего дня - остановившиеся в отеле Вилларда Эриксон и Бушнелл еще будут спать - наблюдатель со шлюпа "Кумберленд" видит клубы угольного дыма, поднимающиеся над северо-западным горизонтом.
- Сэр, дымы со стороны реки Джеймс!
Чуть поколебавшись, лейтенант Сельфридж подзывает юнгу:
- Беги и передай мистеру Ливингстону: над Джеймсом показались дымы пароходов.
Это безусловно пароходы, хотя изгиб берегов и растущий вдоль них высокий лес пока позволяет видеть только дым. Капитан Ливингстон появляется на квартердеке минут через пять. Его взору предстает группа матросов, вычищающих стальные направляющие кормового орудия. Посмотрев на дымы, он переводит взгляд на Сельфриджа.
- Доброе утро, лейтенант! Как думаете, что это за пароходы?
- Думаю, что те самые, сэр, - предполагает Сельфридж.
- Я тоже. Надо полагать, их перевели поближе под прикрытием темноты.
- Да, сэр.
- Распорядитесь побыстрее закончить уборку и раздать завтрак.
- Есть, сэр!
Сегодня на "Кумберленде" уборка будет короче обычного, а завтрак раздадут раньше. Приблизительно то же самое произойдет и на фрегате «Конгресс». Ленивый ветерок треплет «звезды и полосы» на северном берегу, поднятые над палатками «лагеря Батлера». Конфедератские батареи на противоположной стороне устья практически не видны, в бинокль можно разглядеть только флагшток со «звездами и брусками». Все эти флагштоки, палатки и корабли не более чем новые детали огромной панорамы, состоящей из огромного водного пространства, песчаных холмов и лесов, мало изменившихся со времен краснокожих аборигенов, не устоявших против «предначертания судьбы».
До того, как пароходы конфедератов появятся в пределах видимости, на квартердеке "Кумберленда" произойдет разговор, который было бы интересно послушать вашингтонским сенаторам, которые несколько дней назад настойчиво интересовались подробностями первых дней мятежа.
- Мистер Моррис, вы не уделите мне несколько минут? - голос капитана Ливингстона звучит неофициально.
- Разумеется, сэр!
Первому лейтенанту «Кумберленда» Джорджу Моррису около тридцати. У него высокий лоб, нависающие над верхней губой густые усы, и спокойный, открытый взгляд. Нам еще предстоит поближе познакомится с ним, при обстоятельствах величественных и роковых.
- Насколько я помню, лейтенант, вы участвовали в уничтожении Норфолкского адмиралтейства?
- Не совсем так, сэр. В ту ночь я не покидал  палубы «Кумберленда». Так что, при уничтожении адмиралтейства я скорее присутствовал.
Капитан и первый лейтенант проходят в сторону грот-мачты, мимо отодвинутых от портов рядов девятидюймовых гладкоствольных орудий системы Дальгрена.
- Что там получилось с фрегатом «Мерримак»? Я слышал, его вполне можно было увести из Норфолка. Вместо того, чтобы сжигать.
Капитан Ливингстон назначен командовать «Кумберлендом» всего три дня назад. Плохо знакомый с подчиненными и обстановкой, он вынужден советоваться со своим старшим офицером. Но о событиях, случившихся полгода назад, разговоров пока не заходило. Моррис немного удивлен.
- Это печальная история, сэр. Было вообще большой ошибкой оставлять Норфолк. После прихода «Пауни», в нашем распоряжении оказался отряд морских пехотинцев и рота солдат из форта Монро. Мы могли использовать корабли в качестве плавучих батарей и отбить любую попытку захватить адмиралтейство.
- И оказаться в ловушке, когда мятежники закрыли бы фарватер?
- Чем именно закрыли бы, сэр?
- Затопленными судами и береговыми батареями.
- У мятежников не было ни одного тяжелого орудия. То, что стоят на берегах сейчас, взяты из норфолкского арсенала. А что касается фарватера, то достаточно было поставить на его охрану какое-нибудь небольшое судно. Например, бриг "Дельфин".
- Вы и тогда так считали?
- Да, сэр!
- И вы высказывали свое мнение?
Моррис подтверждает, что да, он высказывал:
- …Коммодору Мак-Колею и коммодору Поудингу, сэр. Когда пришел «Пауни», ситуация резко изменилась в нашу пользу. Нам по-прежнему противостояли плохообученные милиционеры, имевшие только несколько мелкокалиберных пушек. Имея «Пауни», солдат и морских пехотинцев мы смогли бы, если и не удерживать адмиралтейство бесконечно, то продержаться достаточно, чтобы уничтожить все орудия и запасы. Так считаю не только я один, сэр. А вышло, что мы подарили мятежникам почти всю артиллерию арсенала, и собственными руками уничтожили четверть корабельного состава американского флота.
- В самом деле четверть?
- Считайте сами, сэр. Были сожжены три линейных корабля: "Пенсильвания", "Колумбус" и "Делавэр", четыре фрегата: "Мерримак", "Брендвун", "Колумбия" и "Пуритан", шлюп "Джурмантон" и бриг "Дельфин". А что касается орудий, то я слышал, что мятежники их захватили не меньше трех тысяч. Этого вполне достаточно, чтобы вооружить все береговые батареи от Виргинии до Флориды.
Слова лейтенанта Морриса звучат достаточно веско, и привлекли бы внимание любознательных вашингтонских сенаторов, заседающих в Комиссии по ведению войны.
Капитан Ливингстон бросает на Морриса задумчивый взгляд.
- А что произошло с "Мерримаком"? - спрашивает он.
Моррис не удивлен. Несмотря на внушительный список, им перечисленный, по настоящему более-менее современным кораблем в нем был только "Мерримак". Этот оснащенный тяжелыми орудиями паровой фрегат пять лет назад вызвал пристальный интерес британских специалистов, и даже послужил прототипом для их собственной серии кораблей.
- Что до «Мерримака», то на следующий день после сецессии Виргинии коммодор Мак-Колей отдал приказ затопить фрегат, открыв подводные клапаны. Я и капитан Марстон пытались убедить Мак-Колея, что «Мерримак» следует оставить на плаву до последнего момента. В крайнем случае, его можно было поджечь, потратив пару бомб. Но коммодор Мак-Колей отказался отменить приказ. «Мерримак» сел на дно, оставшись торчать из воды по орудийную палубу. А вечером того же дня пришел «Пауни», - Моррис грустно усмехается.
– А насколько серьезно «Мерримак» подожгли? - спрашивает Ливингстон.
- Не хуже, чем любое другое судно. Когда мы уходили, он горел как огромный факел. Только с той разницей, что другие корабли были подожжены на плаву, а «Мерримак» был затоплен еще днем.
Ливингстон кивает. Пора кое-что объяснить.
- Я слышал от одного из офицеров из штаба генерала Вулла, что мятежники подняли корабль со дна и собираются переделать его в броненосный таран, - сообщает он.
Хотя ни в одном из корабельных списков флотов мира не числится судна такого типа, Моррис сразу понимает, о чем речь.
- Я тоже слышал, что мятежники подняли «Мерримак», сэр, - подтверждает он. – Только я не знал, что они собираются с ним делать.
Пауза.
- Вы точно помните, что «Мерримак» осел по орудийную палубу?
- Да, сэр.
- В таком случае, поспешность коммодора Мак-Колея обернулась еще большей ошибкой. Если бы он оставил «Мерримак» на плаву, корабль сгорел бы по ватерлинию и был бы мятежникам бесполезен.
- Думаю, сэр, его не потребовалось бы жечь. Его смогли бы вывести на буксире, как вывели наш «Кумберленд».
- Возможно, - соглашается Ливингстон. – Ну что же, я услышал от вас то, что хотел.
Через несколько минут раздается крик наблюдателя:
- Виден пароход, сэр!
Моррис задирает голову к фор-марсу:
- Можешь разглядеть, что это за пароход?
Наблюдатель отвечает не сразу.
- Это «Патрик Генри», сэр! – сообщает он, наконец.
- А второй?
- Кажется, это «Лесингтон».
Моррис переглядывается с командиром.
- Видимо, это очередной визит вежливости, - уверенно предполагает он. - Просто пришли обменятся парой выстрелов.
- Возможно. Но тем не менее, следует поставить корабль лагом против течения.
Моррис кивает:
- Я распоряжусь, сэр.
В тот час, когда Эриксон и Бушнелл пьют свой утренний кофе, первый лейтенант начинает отдавать приказы:
- Боцман! Надо поставить корабль на шпринг поперек течения. Мистер Кеннисон! Мистер Рендалл! Приготовьте поворотные орудия к бою.
Раздаются быстрые удары корабельного колокола и свистки боцманских дудок. Час спустя, когда "Конгресс" и "Кумберленд" будут прочно стоять на якорях поперек течения, над "Патриком Генри" взовьется первое облачко порохового дыма. Пущенный под высоким углом десятидюймовый снаряд безвредно войдет в воду, с недолетом, в значительном отдалении от федеральных кораблей. Ответом ему станет выстрел из поворотного орудия "Конгресса". Выпущенный из нарезного ствола снаряд пролетает дальше, и почти без всплеска исчезает в воде.

 

- Джентльмены, если вы еще не знакомы, то позвольте представить вам мистера Джона Эриксона.
Члены комиссии по броненосцам переглядываются. В то время как вооруженные пароходы конфедератов обмениваются первыми выстрелами с федеральными парусниками, в морском министерстве Соединенных Штатов начинается очередной виток борьбы за правительственные контракты. Войдя в кабинет следом за Бушнелем, Эриксон через пару минут убеждается, что в этих стенах он, во-первых, не ожидаем, а во-вторых, просто нежелателен.
- Очень приятно, мистер Эриксон, - седовласый коммодор Смит даже приподнимается навстречу. – Но боюсь, вы зря прибыли в Вашингтон. Ваш проект уже отклонен нашей комиссией.
- Позвольте узнать, на каком именно основании?
- По несколькими причинам.
Эриксон безуспешно ловит взгляд Бушнелла.
- Будьте любезны, назвать мне хотя бы одну, - просит он, уже догадываясь, что уговаривая вместе отправится в Вашингтон, янки из Коннектикута несколько сгустил розовые краски.
- Мистер Эриксон, что у нас имеются веские сомнения, что ваше судно будет достаточно остойчиво.
Скандинав с шумом набирает в грудь порцию воздуха.
- Позвольте спросить, мистер Смит, у кого именно имеются подобные сомнения?
Голос подает коммодор Поудинг:
- В частности, у меня, мистер Эриксон. Я боюсь что после спуска на воду ваш корабль быстро станет подводным судном. К большому несчастью для его экипажа.
Объяснение действует на шведа как хорошая порция кислорода, выдутого на раскаленный уголь.
- Коммодор, вы вообще видели чертеж и модель!? - интересуется он.
- Да, мистер Эриксон.
- А вы когда-нибудь в жизни видели, чтобы перевернулся плот?
- Нет.
- Если что-то и делает мой корабль с его предельно низким бортом похожим на плот, так это именно его неспособность опрокинуться.
- Мистер Эриксон, это только общее сравнение.
Кажется, Эриксон готов всерьез вспылить. Его лицо наливается кровью, кулаки сжимаются. Но вместо того, чтобы взорваться, он быстро поворачивается и выходит из кабинета. Присутствующие переглядываются.
На Хемптонском рейде тем временем продолжается вялотекущая перестрелка. Поскольку сближение с федеральными кораблями было бы безумием, конфедератские пароходы держатся на предельной дистанции, лениво маневрируя в широком устье. В обе стороны улетает еще по паре снарядов, когда изобретатель возвращается в кабинет. Его лицо почти неподвижно.
- Джентльмены, мне придется начать свои объяснения с общего изложения элементов, обеспечивающих устойчивость судна. Во-первых, это…"

 

«…Во-первых, это…»
Вопреки ожиданиям, чтение навязанного Серегой текста оказалось достаточно интересным. Но мои часы уже показывали четверть первого и начинало клонить в сон. Поэтому я зевнул, закрыл «винду», дождался надписи, извещающей что «питание компьютера можно отключить», сбросил с себя лишнюю одежду, залез под одеяло и отдался объятьям Морфея.
Мне что-то снилось той исторической ночью, но плохо припоминаю, что же именно. Кажется, ничего особенного. Так что, проснувшись на следующее утро, я проглотил завтрак, выпил здоровенную чашку кофе и принялся за работу. К полудню была сделана еще почти глава “Везельвула”. Это было куда меньше вчерашнего, но я вдруг понял, что если заставлю себя продолжать в том же духе, меня просто-напросто начнет тошнить. Поэтому я встал из-за стола, посмотрел на себя в зеркало, и отправился в ванну.
Приняв душ и побрившись, я позвонил кому-то из знакомых, и немного поколебавшись, набрал надькин рабочий номер. Сделано это было без особой надежды: как смутно помнилось мне, сегодня была не ее смена. Убедившись, что так оно и есть, я пошел на кухню. Там я успел перемыть почти все тарелки и чашки, когда зазвонил телефон.
“У меня зазвонил телефон!” - продекламировал один из моих веселых человечков, радостно размахивая книжкой с яркими картинками. Возвращаясь в комнату, я мельком подумал, что несмотря на ядовитые порции рифмованной белиберды, которую меня порой заставляют глотать знакомые поэты, еще ни разу не довелось встретить стишок, начинающийся чем-то наподобие: “пришла мне мессага на емайл”... И слава богам!
- Привет! - сказала Надька. - Чем занимаешься?
- М-м-м! - сказал я. - Творю. Думаю о вечном. Витаю в высших сферах.
- Молодец, - сказала она. - Только не разбейся.
- А ты почему меня не разбудила? - спросил я.
- Когда?
- Вчера.
- А было очень нужно? - спросила она.
Мысленно сардонически усмехнувшись, я так же мысленно шаркнул ножкой.
- Ну, это как бы… - начал я. - Я смог бы тебя, так сказать, проводить.
- Какой шарман! – сказала Надька. - За что мне такое счастье?
- Да так... - сказал я. - Слушай, что ты сегодня делаешь?
- А что? - моментально переспросила она.
- Ну... - сказал я, - мы могли бы организовать какую-нибудь культурную программу.
- Ой! - умильным голосом произнесла Надька. – Ты, наверное, хочешь еще раз сводить меня в музей, правда? Да!?
- М!? – произнес я. - Неожиданная мысль. Нет, вообще-то я хотел ограничиться каким-нибудь хорошим кафе. Но если ты хочешь в музей... Хотя сегодня мы уже не успеем.
- Угу, - подтвердила Надька. - Не успеем. И в кафе не успеем. И вообще, никуда не успеем.
- А что? - спросил я. - Опять будешь убирать нечто?
- Мог бы, кстати, запомнить мое расписание, - сказала она.
- Наверное, - ответил я. - Но я и свое-то собственное не всегда помню... А завтра ты что делаешь?
- Дела, - сказала Надька. – Нас вывозят на стрельбище, а вечером мне надо будет привести в порядок один офис.
- А послезавтра? – спросил я.
- Послезавтра у меня сутки, - ответила она.
Я вдруг почувствовал себя уязвленным. Меня даже не хватило настроения на какую-нибудь шутку. И Надька, надо отдать ей должное, это поняла.
- Вот что, Коль… - сказала она. - Я пока ничего не обещаю. Но если мне высветится уйти сегодня пораньше, я тебе звякну. Не обижайся.
- Ну, хорошо... - произнес я. - Да нет, я же все понимаю…
- Вот и славно, - сказала она. - Не сердись на меня. Я тебе позвоню по любому. Целую, зайчик!
- Целую! – с готовностью ответил я.
И дождавшись гудков, положил трубку. После чего вернулся в кухню, зачем-то постоял на ее середине, опять вернулся в комнату, сел за комп и рассеянно закрыл окно с переводом. Потом посидел немного, поглядывая на потолок и барабаня пальцами по столу, встал, переоделся, поменяв домашние штаны на джинсы, прошел в прихожую, обулся, открыл входную дверь и отправился вниз, за пивом.
Где-то на площадке второго этажа я вдруг сформулировал, что именно не дает мне покоя. Я расстался с Надькой чуть более суток назад. У нас была ночь, в течение которой два ничем не обязанных друг другу человека делали друг с другом все, что им хотелось, к полному взаимному удовлетворению. Надька никогда не намекала, будто ей нужно от меня нечто большее, чем секс и дружеское отношение. Я тем более.
И вот, через сутки после расставания мне не по себе. Я не знаю, когда увижу Надьку снова, терзаюсь из-за мысли что она может взять и да и провести следующую ночь у кого-то неизвестного мне «другого». Вроде бы в такой ситуации естественным шагом должна быть попытка сократить дистанцию. В том-то и дело, что я не хотел делать такого шага. Даже минимального. И уж тем более, я не хотел рассматривать вариант, в котором мы вступаем в брак и живем вместе долго и счастливо. А между тем...
- “Балтику-четверку”, пожалуйста, - сказал я, подойдя к киоску.
В нем сегодня хозяйничала черноволосая дама летами между тридцатью пятью и сорока, почти идеально подходящая для исполнения роли чеченки из какого-нибудь горного аула. Из которого в течение дня, время от времени, вылетают на проворных конях лихие джигиты в черном. Или наоборот, в который с наступлением ночи проникают спустившиеся с гор боевики в пятнистых камуфляжах. Может быть, она и была чеченкой. А может дагестанкой. Или абхазкой. Хотя вряд ли. Не знаю.
Откупорив пиво, я сделал первый глоток. Мысли мои пошли по новому кругу. Как это называется, когда тебе плохо без женщины, но не вообще какой-нибудь, а именно определенной, но при всем том ты не хочешь ни называть ее женой, ни сделать ее таковой по факту совместного жительства? Логично было бы ожидать какой-нибудь подсказки со стороны моих веселых человечков, но те застенчиво помалкивали. Так что, приходилось размышлять самому.
Если считать с момента первой встречи, то с Надькой я был знаком уже больше года. Мы познакомились в один из тех славных дней, в которые, уже собираясь менять зелень на позолоту, лето незаметно превращается в осень. Поздно вечером, практически ночью, меня занесло в Адмиралтейский район. Я брел вдоль набережной Мойки, благодушный, не очень трезвый, мысленно мурлыкая мелодию наподобие: “я мужчина хоть куда, все проблемы ерунда...” Фонари, как в старой песне, действительно горели ярко. Но в остальном расположение звезд в тот день не благоприятствовало пешим прогулкам. Хотя бы потому, что как раз состоялся футбольный матч.
Все-таки были в чем-то правы средневековые церковники, налагавшие отлучения и проклятия на любителей футбола. Дело, конечно, не именно в футболе. Просто таково свойство всех азартных игрищ, что они непременно становится брешью, сквозь которую прорываются в наш грешный мир разные дьявольские эманации. Отцы в рясах не только против футбола высказывались. К примеру, досталось от них и рыцарским турнирам. А задолго до святых отцов был Сенека, который протестовал против гладиаторских игр. Ему вовсе не было жалко гладиаторов - для него они были отребьем общества, и лучшего не заслуживали. Ему было жалко сограждан-зрителей. Вернее, их души.
Тем поздним вечером фонари ярко горели, но на набережной в какой-то момент вдруг не оказалось никого, кроме меня и группы молодых людей в синих шелковых шарфах. Кто-то из веселых человечков, сбегав в отдел мозга, ведающий инстинктами самосохранения, стал нашептывать мне что-то предостерегающее, но шепот его прозвучал не очень убедительно. Кроме того, мне мешали культурные стереотипы, называвшиеся “гордостью” и “чувством собственного достоинства”. В общем, подавив недоброе предчувствие, я двинулся дальше, рассчитывая спокойно разминуться с поклонниками бесовской беготни за мячом. И просчитался. Поравнявшись со мной, молодые люди вдруг остановились, без всяких лишних перестроений взяв меня в полукольцо. Учитывая что с тыла меня подпирало ограждение набережной, окружение можно было считать полным.
- Слышь, мужик? - спросил один из них. - Ты знаешь, что такое “Зенит”?
На шелковых шарфах молодых людей значилось то же самое слово.
- Ну как же ребята!! – бодро сказал я, стараясь сохранять полное спокойствие. - Мне ли не знать, что такое «зенит»!? Это я вам всегда скажу. Как несостоявшийся астроном. Зенит - это полная противоположность надиру.
А вот последующие мгновения я помню намного хуже. Один из них сделал взмах рукой, который, по идее, должен был своротить мне челюсть. Вместо этого кулак злодея только чувствительно скользнул по скуле. Потом как-то вышло, что один противник возник сбоку от меня, причем в такой неудобной позиции, что мне оставалось только подтолкнуть его плечом. Что я и сделал, уклонившись от длани еще одного любителя футбола, чья агрессивная энергия, не найдя иного применения, ушла прямиком в стратосферу.
Но их было семеро, а я не был ни Брюсом Ли, ни Стивеном Сигалом. Кроме того, как не кратки были те незабвенные мгновенья, но мне показалось что в руке у одного из нападавших мелькнуло что-то, напоминающее круглую палку с неприятно торчащим гвоздем. Я бы с радостью обратился в бегство, но меня снова прижали к перилам. Задержись я в этой позиции хоть на секунду, мне пришлось бы худо. Плохо представляю, что именно сделал я в следующий миг. Но как-то так вышло, что подпрыгнув, я перелетел через перила и плюхнулся в речку. Хотелось бы знать, как именно я это сделал! И, если можно, не только знать, но и увидеть в замедленной съемке. Запись можно было бы прокрутить в каком-нибудь фильме на тему “Экстремальные способности человеческого организма, спонтанно проявляемые в экстремальной ситуации”.
На этом мои несчастья заканчиваться не собирались. Милиция по-прежнему не появлялась, и до ближайшего спуска к воде было довольно далеко. Туда мне пришлось бы плыть как товарищу Чапаеву, под градом предметов, которые поклонники футбола не поленились бы подбирать с набережной. Пара таких метательных снарядов уже плюхнулась в воду, но тут мне опять повезло. Навстречу мне по каналу неторопливо плыл большой прогулочный катер. С него гремела музыка, а на открытой палубе веселились какие-то люди. Вовсе не было фактом, что они захотят меня заметить и мне помочь. Но катер вдруг сбавил ход, молодые люди в синих шарфах куда-то исчезли с набережной, а в мою сторону через борт протянулись две человеческие руки, за которые я и схватился.
Явственно помню, одна из этих рук была широкой, мощной, волосатой и даже татуированной. Другая тонкой, даже изящной, с подкрашенными ногтями. Потом появилась третья могучая длань, которая без всяких тонкостей обаяла меня прямо за шиворот. При такой бездне человеческого участия я моментально перевалился через борт судна.
- Ты кто, заяц? - спросила меня обладательница тонкой руки с подкрашенными ногтями.
Многие женщины ее сложения, почувствовав уже произошедший уход юности, делают неимоверные вещи, чтобы им давали лет на десять меньше. Главное, что сами они больше себе давать не желают. Результаты стараний могут быть разными, но что характерно, возраст этой женщины я определил сразу. Может потому, что выглядела она усталой, и морщины под глазами не смогла бы замаскировать никакая косметика. Но скорее всего, было что-то в ее взгляде. Такой она и осталась в моей памяти в первый раз: по девичьи стройная, тонкая - слишком тонкая для женщины за тридцать, если это не профессиональная балерина - с живыми глазами, рыжеволосая, насмешливая, и совершенно уверенная в себе.
Ну да, это и была Надька - в джинсах, футболке и чуть ли не во вьетнамках. Почему-то больше не разу не видел ее в таком прикиде. Я не успел ответить на ее вопрос, когда другой из новоявленных дедушек Мазаев уже протягивал мне щедро наполненный стаканчик, в котором плескалась водка. Я выпил, чем-то закусил - на катере играла какая-то бешеная музыка - выпил еще, смутно услышал новый вопрос, и что-то на него ответил, как получилось.
Сочетание всех этих впечатлений, всплеск эндорфина как следствие схватки и чудесного спасения, купание в холодной воде, хорошая доза водки, плюс взводящие аккорды гитар и грохот ударников, быстро привели меня в эйфорическое настроение. Я что-то нес, наверное, достаточно веселое, если меня слушали и смеялись, и наверно не слишком идиотское, если мне после этого не начистили морду. Парни из ее компании выглядели не слабо: хорошо одетые, крепкие, похожие на... ну, например, на легализованных бандюганов, или на сотрудников какой-нибудь охранной фирмы, которая работает под крутыми “братками” и где платят хорошую зарплату.
В общем, меня хорошо напоили. Мы курсировали "по рекам и каналам" не меньше часа, и за это время я успел полностью высохнуть снаружи, хорошо разогреться изнутри, отойти от переживаний и развеселится. Наш катер как раз подрулил к спуску у телебашни, когда обладатель могучей татуированной руки вопросил - как я? Или их экскурсия подходила к концу, или в ее программе намечались какие-то пункты, в сценарии которых мое присутствие не значилось. Я ответил что нормально, и он поинтересовался, доберусь ли я домой сам. Поймав надькин взгляд - черт его знает, с каким чувством она смотрела на меня на самом деле, но мне померещилось любопытство и некоторая толика сожаления - я сказал что само собой, доберусь. Ну, тогда пошли, брат, ответствовал он, возьмем еще по пиву и порулим по домам.
Оказывается у подножия телевышки находилась автозаправка с магазинчиком. Усталый охранник в пятнистом «городском» камуфляже с черными от недосыпания глазами открыл прозрачную дверь на стук. Мы взяли пиво, я бутылку, татуированный полдюжины, потом попрощались друг с другом, и отправились, каждый в свою сторону. Так как мосты через основной фарватер уже развели, в процессе ожидания пришлось отыскать еще одну бутылку пива. Вернувшись как раз вовремя, я прошел мост, разведенный получившими свою мзду мостовиками - или как там еще называется эта специфическая профессия. Больше не нарываясь на приключения, я прошел по улицам, вошел в свой подъезд, поднялся по лестнице, открыл дверь, сбросил кроссовки, прошлепал в носках к кровати и рухнув на нее, сразу заснул. А проснувшись, справился с похмельем и вернулся к своей обычной жизни. В этой жизни, как я понимаю, были свои прелести, но в ее основном содержании не значились ни придурки в голубых шарфах, ни мускулистые полубандюганы с татуировками, ни тридцатитрехлетняя женщина со светло-рыжими волосами и глазами кающейся Марии Магдолины.

 

Самое время было задать вопрос, что же именно представляла из себя эта жизнь, но я уже был дома и почти допил пиво. Оставалось определиться, что делать дальше. Я вдруг понял, что никуда не хочу идти. Кроме того, могла позвонить Надька. И опять же, имелся недочитанный текст послания, которое меня Серега прочитать настоял и обязал...
Так что выбора, как выяснилось, у меня и не оставалось. Я прошел к компьютеру, вывел окно с серегиным посланием, рассеянно пролистал его к нужному месту и принялся снова читать.
Поскольку первое время читал я довольно рассеянно, мимо моего сознания благополучно проскользнули подробности лекции по остойчивости судов, которую Эриксон прочитал трем седовласым морским волкам из Морского департамента. И, какой разговор вечером того дня состоялся между Линкольном, капитаном Дальгреном и Густавом Фоксом. И как встретившись с Эриксоном на следующий день, Фокс сразу попросил шведа напомнить, сколько именно будет стоить постройка «броненосной батареи», и получив ответ "двести семьдесят пять тысяч долларов", посоветовал начать строительство немедленно, не дожидаясь составления текста контракта. И как отправившись в Нью-Йорк, Эриксон поочередно посетил мистера Деламетера, офис металлургической компании Новелти, офисы компании братьев Клит и компании Скенектади, и… Еще более рассеянно прочитал я о том, как в Вашингтон приехал принц Жуанвильский. И какие новости через несколько дней пришли с театра войны на Среднем Западе. И как было встречено генералом Скоттом известие о падении Лесингтона. И как…
В общем, вышло так, что сознательно воспринимать текст я начал с фразы:
«Посреди океана, с высоты «вороньего гнезда», да еще во время тропического ливня...»

 

«Посреди океана, с высоты «вороньего гнезда», да еще во время тропического ливня, в голову невольно приходят библейские сравнения - не то относительно хляби небесной, не то насчет всемирного потопа. Поскрипывает мачта, не слышно голосов, и вполне можно представить, что ты оказался совсем один, наедине со вселенной, почти целиком состоящей из бурлящего океана и небес, изрыгающих из себя сплошные потоки воды.
Когда дождевая пелена опадает с западного горизонта, сидящий на марсе наблюдатель сбрасывает с головы пропитанный каучуком капюшон. На всякий случай еще раз протерев ладонью глаза, матрос обеими руками цепляется за ванты и проворно свешивается вниз.
- Парус по левому борту, сэр! – орет он. - Зюйд зюйд-вест!
В последние десять дней, на протяжении которых бывший паровой пакетбот болтался между бразильским побережьем и мысом Святого Рока, впервые замечены мачты другого корабля. Дремавший в своей каюте, капитан Сэмпс оказывается на ногах единым рывком. Не расслышав крика, значение поднявшейся суеты он определяет безошибочно.
Ему лет пятьдесят или около того. Худощавый, с зачесанными назад волосами, с большими ухоженными усами, уголки которых щегольски загнуты вверх, с первого взгляда напоминает он не то байроновского героя, не то светского хлыща. На глухой стене его каюты, чем-то напоминая дикарскую коллекцию черепов, висят десять хронометров. Из них только два тикают, показывая правильное время, остальные остановлены. А с висящего возле них дагерротипа на капитана Сэмпса глядят четыре пары глаз. В центре он сам, в мундире военно-морского флота США. Рядом женщина средних лет и две девочки, лет семи и двенадцати. Лица девочек застыли в удивленно-испуганном выражении.
Повесив на пояс кобуру с “кольтом” и застегнув сюртук, Сэмс открывает дверь каюты. И едва не сталкивается с юнгой.
- Сэр, там корабль! - выпаливает тот, запыхавшись от избытка чувств.
И встретившись с критическим взглядом капитана, непроизвольно вытягивается по стойке “смирно”.
- “Там” - это где? - уточняет Сэмпс, не упуская случая сделать выволочку.
Губы юнги шевелятся...
- Зюйд зюйд-вест, сэр!
Усмехнувшись в усы, Сэмпс отстраняет подростка с дороги.
- Прибери здесь! - бросает он на прощанье.
Раньше эту каюту убирал негр, но два месяца назад, едва сойдя на берег в Гаване, черномазый немедленно сбежал под защиту консула Соединенных Штатов. На палубе Сэмпс видит матросов, небольшими группами собравшихся вдоль носовой части левого борта. Невидимая линия, пролегающая через основание грот-мачты, отделяет их от офицеров. Строители судна не предусмотрели кормового возвышения, но его новый командир с первого же дня постарался внедрить в мозги даже самых тупых подчиненных глубокий смысл понятия “шкафут”.
- Что там, мистер Чапман? – интересуется он.
- Какая-то бригантина, сэр.
Сэмпс быстро оценивает обстановку. Приказ “к повороту” уже отдан. Налегая на рукояти, рулевые проворачивают двойное колесо штурвала. Сэмпс встречается со взглядом второго лейтенанта.
- Развести пары! – приказывает он.
- Я уже распорядился, сэр.
- Тогда идите отдыхать. Вы устали.
- Есть, сэр!
Отдав честь, второй лейтенант исчезает в проеме кормового люка. Хотя никаких сигналов к сбору не подавалось, почти вся свободная вахта уже собралась на палубе.
- Кстати, джентльмены! - произносит кто-то из офицеров. - Еще в Аннаполисе нам прожужжали уши, будто «звезды и полосы» покрывают собою все пространство океанов. А на самом деле, как оказалось, в океане очень много места вообще без всяких флагов.
- И пусть его станет еще больше, - невразумительно произносит Сэмпс. - Кстати, джентльмены, не пора ли поднять наши собственные “звезды и полосы”! Мистер Чапман, распорядитесь!
Флаг Североамериканских Соединенных Штатов неровными рывками взлетает на гафеле бизань-мачты. Через несколько минут над высокой дымовой трубой начинает дрожать воздух. Ветер смещается на несколько румбов к западу. Еще раз рассмотрев неизвестную бригантину, первый лейтенант Чапман опускает подзорную трубу.
- “Звезды и полосы”! - объявляет он окружающим.
Слышны торжествующие возгласы.
- Джентльмены, вот наш новый приз!
Пальцы капитана Сэмпса отбивают неслышную барабанную дробь.
- Дайте холостой выстрел, - распоряжается он. – Мистер Эванс, распорядитесь подготовить второй катер.

 

Два часа спустя шкипер бригантины “Джозеф Парк” делает пренеприятнейшее открытие. Первая догадка возникает по мере приближения шлюпки, экипаж которой обмундирован не так, как это принято во флоте Соединенных Штатов. Еще пять минут спустя шкиперу становится ясно, что он крепко влип. Голова лейтенанта Эванса показывается над фальшбортом…
- Приветствую вас от имени Конфедерации Южных штатов! – объявляет он для начала.
Звездно-полосатый флаг на гафеле “Самтера” спадает вниз, а на его место стремительными рывками взлетают “звезды и бруски”. Ответное приветствие шкипера застревает на полпути между желудком и горлом.
- Позвольте представиться, - продолжает лейтенант, спрыгнув на палубу. - Уильям Эдвард Эванс, лейтенант военно-морского флота Конфедерации Южных штатов. А вот это - шлюп “Самтер”. Вы что-нибудь слышали о таком корабле?
Судя по ошарашенному виду шкипера, о таком корабле он слышал. Следом за Эвансом на палубу бригантины взбираются шесть морских пехотинцев и четверо матросов. Все вооружены винтовками, револьверами и зловещих размеров тесаками.
- Откуда идете? – интересуется лейтенант, не дожидаясь, пока шкипер окончательно придет в себя.
- Из Пернамбуко, - отвечает тот, немного овладев голосовыми связками.
Над конфедеративным крейсером взлетает облако вытравленного из котлов пара.
- К какому порту приписано судно? – продолжает Эванс.
- Нью-Йорк.
- Ваш груз?
- Идем на балласте.
- Сколько у вас денег?
- Двадцать семь долларов США в судовой кассе.
Эванс вытягивает губы, будто собираясь присвистнуть.
- Ну, что же, мэтр... Прошу вас пожаловать в гости к нам, на “Самтер”.
Глаза шкипера смотрят на него из-под выгоревших седых бровей.
- Что мне делать на "Самтере"?
- Как наверное вам известно, мистер...
- Джон Ферни.
- Мистер Ферни, вы не можете не знать, что штат Нью-Йорк находится в состоянии войны с Конфедерацией Южных Штатов. Таким образом, ваше судно является нашим призом, согласно международному морскому праву.
Строго говоря, согласно международному праву бриг станет призом только после того, как его приведут в порт, где особый суд подтвердит законность захвата. Но Эванс не пускается в подобные тонкости.
Дрогнувший голос шкипера его подводит.
- Что будет со мной... и с моими людьми?
Согласно тому же международному праву их должны переправить на первое попавшееся нейтральное судно или высадить в первом же порту. Эванс не упускает случая поиграть на нервах собеседника.
- Это будет зависеть от вас самих, мэтр, - намекает он.
Взгляд шкипера с тоской пробегает по палубе бригантины.
- А что будет с кораблем?
Эванс выразительно пожимает плечами. Шкипер еще более мрачнеет. Прежде чем стать капитаном этого судна, он почти два десятилетия топтал корабельные палубы, начав карьеру простым юнгой.
- Я пойду, заберу свои вещи, - полувопросительно говорит он.
- Конечно. Только... - лейтенант флота Конфедерации делает движение, будто собираясь удержать собеседника за плечо, - только я вам помогу.
И вместе со шкипером спускается в капитанскую каюту. Сохраняя траурный вид, мистер Ферни принимается укладывать вещи в сундук, вызывающе новый, хотя и имеющий общие черты всех матросских сундуков - тридцать шесть дюймов длинны, шестнадцать высоты, восемнадцать ширины, на низеньких ножках для предохранения от сырости. На внутренней стороне его крышки изображен идущий под всеми парусами бриг, весьма напоминающий “Джозеф Парк”.
- А это извольте отдать мне! - рука лейтенанта перехватывает судовой журнал. - И это тоже, - добавляет он, показывая на хронометр, уже готовый улечься между выходным костюмом и потертой Библией.
Шкипер еще более мрачнеет. Журнал ему понадобится для отчета перед судовладельцами. Кроме того, на его страницах имеются записи лирического и дневникового характера.
Поскольку сундучок оказывается недостаточно вместительным, остальные вещи находят место в потертом чемодане, обшитом телячьей кожей. Чапман тем временем добавляет к судовому журналу найденные в каюте газеты. Одна из них отпечатана на испанском языке. Остальные нью-йоркские, более чем месячной давности.
Встретившись со взглядом лейтенанта Эванса, шкипер капитулирует.
- Вы знаете, капитан... - начинает он, рассеянно повысив своего собеседника в звании. - У меня еще есть некоторые деньги…
Эванс смотрит на него взглядом сытого кота, наблюдающего за застрявшей в мышеловке мышью.
- Сколько? - интересуется он.
Пауза. Хотя, собственно говоря, отступать уже некуда. Да и незачем.
- Тысяча долларов.
- Бумагами?
- Золотом.
- На вашем месте я бы поделился ими с Конфедерацией Южных Штатов. Иначе они пропадут совершенно зря.
- Сколько вы мне оставите?
От прямого ответа Эванс уклоняется. Пять минут спустя они снова появляются на палубе. Назначенные к отправке на “Самтер” матросы стоят у левого борта, не смешиваясь с призовой партией. Взгляд Эванса быстро пробегает передовицы найденных газет.
- Есть новости, джентльмены! - громогласно сообщает он. - Столица Конфедерации теперь в Ричмонде. Штат Миссури наш! Лайон убит! Генерал Борегар разбил янки у станции Маннасас. Армия Виргинии идет на Вашингтон!
Сведения не только устаревшие, но и не совсем верные. Генерал Лайон действительно убит, но его смерть вовсе не определяет исход борьбы за штат Миссури. Что же касается федеральной столицы, то в штабе генерала Джонстона уже намечается отвод частей с передовых позиций на Мунсонском холме.
Порадовав своих подчиненных новостями полуторамесячной давности, Эванс поворачивается к шкиперу.
- Ну, что же мистер Ферни, добро пожаловать на шлюп “Самтер”.
Пребывание в центре Атлантики диктует иное ощущение времени. С тех пор как бриг «Джозеф Парк» покинул Нью-Йорк, оно успело отшелестеть бездной газетных страниц. Свое место на них заняли и сообщения о капитуляции конфедеративных фортов в проходе Гаттерас. Но это было двадцать девять дней назад и эти номера не успели попасть на «Джозеф Парк». Со стратегической точки зрения разрекламированная северной печатью победа у Гаттераса не идет в сравнение с тем же боем у Уильсон-Крик. Но она может послужить грозным симптомом для Конфедерации. Хотя, похоже, смысл этого симптома пока мало кем понят.
На календаре двадцать пятое сентября. С того дня, когда в присутствии президента Линкольна были обсуждены присланные на конкурс проекты "бронированных пароходов", прошло ровно пятнадцать дней. Несмотря на это, пока строительство всех трех заказанных кораблей не продвинулось дальше чертежных досок. Пожав свою скромную долю похвал и славы - в высшей степени скромную для человека, заплатившему за исполнение служебного задания шестью месяцами заключения и здоровьем - лейтенант Уорден отдыхает в Нью-Йорке, в кругу семьи. "Кумберленд" и "Конгресс" по прежнему стоят на позиции у мыса Ньюпорт-Ньюс, что же касается гаттерасских фортов…

 

Еще раз посмотрите на карту государства, которое до сецессии называлось "Соединенные Штаты". От виргинского полуострова и форта Монро линия побережья тянется на девятьсот миль, к южной оконечности Флориды, откуда выгибается еще на тысячу триста миль, к мексиканской границе. Итого две тысячи двести миль, для блокады которых в начале мятежа американский флот имел только тридцать пять боеспособных кораблей.
Впрочем, учитывая количество судов, которыми в последнее время Морской департамент пополнял блокадные эскадры, и принимая во внимание, что блокируется не все побережье как таковое, а порты, бухты и лагуны, которые мятежники могут использовать для поддержания торговли, задача не кажется совершенно невозможной. Несмотря на то, что ни разу в мировой истории ни одному флоту не приходилось решать задачу реальной блокады побережья такой протяженности. И даже на то, что в силу имевшихся прецедентов блокада должна быть не фиктивной, а реальной: полвека назад, объявив о блокаде побережья восставших латиноамериканских колоний, Испания смогла отправить в крейсерство один-единственный бриг и законность "бумажной" блокады было тут же оспорена самими Соединенными Штатами.
Еще раз посмотрите на карту. Посмотрели? Возможно, вы поймете еще одну сложность, мешающую поддержанию блокады никак не менее, чем недостаток кораблей или юридические проблемы международного права. Побережье южных штатов имеет форму, будто специально созданную для облегчения труда контрабандистов. Цепь островов, многочисленные устья рек и лагуны создают едва ли не двойную береговую линию с массой укрытий для кораблей. А также для позиций береговых батарей, одно орудие которых, согласно общепринятым представлениям, способно противостоять пяти корабельным орудиям.
К чему все это? Хотя бы к тому, что если вы в общих чертах познакомились с генеральной картой морского театра войны, то самое время приглядеться к побережью Северной Каролины.

 

- А вы не так уж плохо здесь устроились!
Эти слова полковник Браун произносит два дня спустя, входя в резиденцию полковника Руша Хаукинса. Это тот самый незамысловатый деревянный дом, в котором перед капитуляцией форта Гаттерас квартировал Семюэль Беррон.
- Что вы имеете в виду? – интересуется Хаукинс, снимая саблю и усаживаясь в старое, но добротное кресло, явно попавшее сюда с какого-то корабля. Возможно, даже потерпевшего крушение.
- Я хотел сказать, что вам и вашим людям не так уж плохо живется на этом острове, - уточняет полковник Браун.
- Это только кажется. Вы пробыли здесь всего несколько часов. Присаживайтесь, полковник, я введу вас в курс проблем.
Сквозь деревянные стены слышен рокот океанских волн. Форт Гаттерас представляет собой пятиугольный в плане земляной вал, возведенный в нескольких десятках метрах от полосы прибоя. Над ним возвышается флагшток, высокий, как мачта парусного линкора. Он же наблюдательная вышка. Вскарабкавшись на которую, можно любоваться простором Атлантического океана, а оглянувшись, увидеть берега внутреннего моря Северной Каролины.
- Кстати, после ухода эскадры в течение десяти дней нам пришлось кормиться только рыбой и лепешками, -  добавляет полковник Хаукинс. – У многих моих людей появились признаки цинги.
Полковник Браун недопонимает. Его полк доставлен на остров сутки назад и он еще не освоился с обстановкой.
- А разве... Ведь я слышал, что у вас были три шхуны с плодами из Вест-Индии? - вспоминает он. - Которые вы захватили на внутренней стороне бара.
Хаукинс подтверждает, что...
- ...совершенно верно, были, полковник. Три шхуны с фруктами. А также ни одного куска льда. Мы ведь с вами не в Новой Англии. А при жаре и здешней влажности...
- Я понял вас, сэр.
- Здесь, на этих чертовых островах, мы зависим не только от снабжения провиантом, но и от поставок пресной воды. На всякий случай, имейте это в виду. Если бы мы вдруг лишились поддержки флота, то или погибли бы от жажды, или были вынуждены капитулировать. А ведь флоту приходится снабжать водой не только нас, но и население острова. А также всех этих чертовых негров. Вы их видели?
- Видел, - подтверждает Браун.
В самом деле, на этом острове, где не растет ни куста хлопка, за последние недели поселилось больше негров, чем побывало со времен Христофора Колумба. Какими-то путями они ухитряются бежать сюда с островов внутреннего моря. С легкой руки генерала Батлера стоит теперь конфедератам сунуть в руки негру лопату, предназначенную для строительства укреплений, как тот получает юридическое право бежать в расположение федеральной армии. А так как проверить, побывала ли в руках негра пресловутая лопата, очень непросто, то за чертой валов форта Гаттерас успел вырасти целых поселок беглецов. Назвать хижинами сооружения, в которых они живут, как-то не поворачивается язык. Чем негры ухитряются себя прокормить, тоже не совсем ясно.
- Но к делу, полковник! Посмотрите на карту.
Карта побережья Северной Каролины, при праздном взгляде, дает богатую пищу для размышлений о затейливости игры природы. Или, если угодно, о неистощимых прихотях Господа Бога. Изображая собой что-то вроде натянутого азиатского лука, вдоль доброй половины побережья штата тянется несколько узких длинных островов, образующих естественную дамбу, отделяющую от океана два внутренних моря Северной Каролины. Хотя эта дамба имеет длину около трехсот миль, в ней имеются только три надежных судоходных прохода: Гаттерас, Окрокок и Орегон  С самого начала войны конфедераты постарались закрыть их с помощью торопливо построенных фортов. Гаттерас на некоторое время стал одним из любимых выходов для кораблей с военной контрабандой, а также для вооруженных пароходов “москитного флота”, которые делали налеты на маршруты торговых парусников янки. Это продолжалось не слишком долго - до конца августа, когда корабельные орудия эскадры Стрингама подавили огонь гаттерасских фортов. Итогом практически бескровной победы (один федеральный пехотинец, раненный осколком собственного снаряда) стали шестьсот семьдесят пленных и тридцать пять орудий. Плюс сами форты. Проход во внутреннее море был открыт, и...
Впрочем, полковник Браун это знает. Так что объяснять приходится другое.
- Как вам известно, после того как мы захватили Гаттерас, мятежники оттянули гарнизоны от других проходов на остров Роанок. Согласно сведениям, которые я считаю абсолютно надежными, в последние дни гарнизон Роанока получил подкрепления из Норфолка. Судоходный канал, ведущий в залив Альбермарль, перегородили затопленными шхунами. На самом острове установлено семнадцать тяжелых орудий. Более того! Я получил сведения, что мятежники собираются неожиданно высадится на нашем острове и взять реванш. Даже если они не смогут отбить форт, то получат возможность разрушить маяк, который имеет важное значение для нашей навигации.
Объясняя все это, полковник Хаукинс расстилает на столе карту. И брезгливо смахивает свалившегося с потолка огромного таракана.
- Откуда вы получили эти сведения? – интересуется Браун.
Хаукинс делает неопределенное движение рукой.
- Я могу только сказать по этому поводу, что на этих островах много сторонников Союза. Кое-кому из них мы и обязаны этой информацией. Поэтому, полковник, я решил установить передовой пост у Чикамекемику. Вы видите, где это?
Взгляд полковника Брауна пробегает по разложенной на столе карте.
- Да, сэр, - ответствует он с некоторым опозданием.
В общем-то, любой обозначенный пункт на этом длинном как кишка острове найти просто. Тем более эту деревню. Труднее внятно выговорить название. Наверное, его тоже придумали индейцы. Ведь на этом острове тоже когда-то жили индейцы.
- Пост этот будет занят вашим полком.
Браун снова смотрит на карту.
- Это милях в тридцати к северу, - как бы уточняя, произносит он.
- Совершенно верно.
Несмотря на равенство в чинах, командные полномочия полковника Хоукинса для полковника Брауна вне сомнений. А вот целесообразность указанной позиции находится под вопросом.
- Но, сэр! Если мятежники высадятся южнее, я буду отрезан от наших основных сил.
На этот довод у Хоукинса уже заготовлен ответ:
- Если они высадятся южнее, они окажутся зажаты в клещи между вашими позициями и подкреплениями, которые я приведу из форта.
Кроме равенства в чинах, два полковника похожи еще в одном отношении. Подобно львиной доле офицеров нынешней федеральной армии, они обладают неким представлением о военном искусстве, но не имеют специального образования. При подобном уровне владения ремеслом их тактические планы неизбежно приобретают характер абстрактных упражнений. Кто кого окружает и кого зажимает? Мэхен и Коломб еще не придумали теорию “владения морем”, а то Хаукинс непременно упомянул бы и этот цветастый термин - в контексте напоминания о могуществе флота Соединенных Штатов.
- Ваша функция та же, что и усиленного пикета в сухопутной войне, - добавляет он, не дождавшись дальнейших возражений. – Через пески вам идти не придется, людей и снаряжение мы переправим на пароходах "Патман" и "Сирис". Что-нибудь еще непонятно?
- Да, сэр, - решается полковник Браун. - Если честно, у меня несколько вызывает сомнения необходимость такого разделения сил.
Вот и еще один профессиональный термин: “разделение сил”. Полковнику Хаукинсу приходится напомнить что...
- ...мы защищаем на этом острове не только самих себя. Кроме маяка, под нашей охраной находятся жители острова. Среди них нет рабовладельцев, и почти все они добровольно присягнули на верность Союзу. Мы в ответе за этих людей. Некоторые из них уже оказали нашему делу ценные услуги. Например, благодаря им я узнал о готовящихся планах мятежников. Поэтому, полковник...

 

- Шесть часов. Что-нибудь еще, Джо?
Секретарь Линкольна собирает бумаги. На его указательном пальце темнеет неотмытое чернильное пятно. Это приятный молодой человек лет двадцати трех. Его зовут Джон Хей.
- Нет, мистер Линкольн. Уже ничего.
- Очень хорошо! - опершись о подлокотники, президент Соединенных Штатов встает. - Джон, вы не против прогуляться?
- Разумеется нет.
- Вот и отлично! - президент берет слегка помятый цилиндр, тот самый, о котором впоследствии сложится столько вариантов одного и того же плоского анекдота.
Потом оглядывается, отыскивая трость.
- На вашем месте, мистер Линкольн, я бы взял с собой зонтик,  - замечает Хей,
- В самом деле? - президент опять смотрит окно. - Кстати, где он?
Зонтик отыскивается возле камина. Для президента большой страны, чья супруга, будучи в Нью-Йорке, купила для президентского особняка набор фарфора за три тысячи долларов, это изделие, мягко говоря, выглядит несолидно. В руке Хея возникает котелок, и вот минуту спустя они уже выходят боковым ходом на спускающуюся к Потомаку лужайку перед Белым домом. На лужайке как раз проходит учение взвода солдат. Еще через три минуты двух пешеходов можно увидеть на Семнадцатой авеню.
- Ты знаешь, Джо, - вдруг говорит Линкольн, - порой мне приходит в голову, что на самом деле никакой военной науки не существует.
Хей беззвучно смеется. Этот молодой человек обаятелен, и отлично понимает это, имеет успех у женщин, и тоже это знает, не сомневается в собственном остроумии, умеет обзаводиться друзьями, а также врагами - из числа людей, у которых вызывают зависть вышеперечисленные качества.
- Боюсь, что генералы Скотт и Мак-Клеллан с вами не согласятся, - замечает он. - Если военной науки нет, то что вообще есть?
- А есть только хитрый набор слов, которые военные придумали, чтобы дурачить наивных штатских и спокойно получать свое жалование.
Это, конечно, шутка. Колонной по четыре, мимо них проходят волонтеры федеральной армии. На них темно-синие куртки, светло-синие штаны, и маленькие кепи с большим козырьком, уже получившие обиходное прозвище “кепи Мак-Клеллана”. Двое прохожих, один из которых щегольски одетый молодой человек, а другой старик в помятом цилиндре и сером измятом костюме, лицо которого украшено бакенбардами и состоит в основном из вертикальных и горизонтальных морщин, не вызывают у них любопытства.
Может быть именно вид этих кепи наводит Хея на следующую мысль.
- Мистер Линкольн! А я узнал, кому принадлежит особняк, в котором разместился штаб генерала Мак-Клеллана, - вдруг вспоминает он.
- И кому же?
- Капитану Чарльзу Уилксу.
Линкольн выпячивает губу в знак некоторого недопонимания.
- Тому самому Уилксу, который работал в Вашингтонской обсерватории и плавал в северных морях, - подсказывает Хей.
Лицо Линкольна проясняется.
- Я, кажется даже помню его. Я видел его на свадьбе дочери капитана Бьюкенена, - президент делает невольную паузу. И немного меняет тему. - Жаль только, что с самим капитаном Бьюкененом мне в тот вечер не довелось поговорить. А две недели спустя он подал в отставку.
Можно добавить: “и присягнул на верность штату Виргиния”.
- А с чего тебе вдруг вспомнился этот дом, Джо?
- Когда я был маленьким, мне всегда казалось, что штаб полководца должен находится в палатке, а не фешенебельном особняке.
Линкольн ухмыляется:
- А почему ты так думал, Джо?
- Наверное, потому, что во всех книжках, которые я читал, великие полководцы жили или в палатке или просто под открытым небом. Как Ганнибал, - объясняет Хей.
- Хм... - Явно наслаждаясь разговором, старик в мятом цилиндре оживляется. - А Ганнибал действительно жил под открытым небом?
- Если верить Плутарху. Он спал на голой земле, укрываясь единственным плащом.
- Может быть, предложим генералу Мак-Клеллану спать на земле, укрывшись плащом, по примеру Ганнибала?
Оба смеются.
- А ты читал Плутарха, Джо?
- Разумеется. Еще в детстве.
- А другие великие полководцы, о которых писал Плутарх, они тоже спали на голой земле?
- Кажется, нет, - припоминает Хей. - По крайней мере, не все.
- То есть, кто-то из них спал и по-человечески: на кровати, и даже под одеялом?
- Наверное, да. А что?
- Просто я думаю, что умение спать на голой земле вовсе не главное качество полководца. Тем более, что даже Ганнибалу оно в конце концов не помогло. А, Джо?
Хей смеется.
- Насколько мне известно, Мак-Клеллан проводит порой в седле по четырнадцать часов в сутки, - добавляет Линкольн. - Так что несколько часов ночного комфорта едва ли могут его испортить. В наше время, после того как придумали телеграф, полководцу совсем необязательно спать в палатке.
Впереди, на скрещении Семнадцатой улицы и Пенсильвания-авеню, в просветах между желтеющими деревьями видны два здания. Они расположены друг от друга наискосок через перекресток. Левого, двухэтажного кирпичного особняка почти не видно, только крышу с рядом прямоугольных труб и высоким флагштоком, на котором развивается флаг Соединенных Штатов. Второе здание куда заметней и выше, это высокая пятиэтажная оштукатуренная коробка, с балюстрадой по краю крыши, сигнальной будкой на ее середине и таким же флагштоком.
- Я тоже в последнее время кое-что прочитал, - продолжает Линкольн. - Хоть и не Плутарха.
- Что именно, мистер Линкольн?
- Военные труды о древних и новых войнах. Ты знаешь, Джо, очень странно сначала прочесть что-то такое про Александра Македонского и Цезаря, которые за одну компанию завоевывали целые страны, а потом о европейских войнах семнадцатого и восемнадцатого веков, которые велись десятилетия, и заканчивались без всякого решительного результата. Просто из-за того, что становилось нечем платить солдатам. И знаешь, что я подумал? Существует ли вообще такая вещь, как военное искусство? А если существует, то какие секреты были известны Александру и Цезарю, но неизвестны полководцам поздних времен?
Хей задумывается.
- Ну ведь не только Александр и Цезарь знали этот секрет! - вдруг вспоминает он. - Вспомним Наполеона. Тот тоже завершал войну решительной победой, и справлялся с делом за одну кампанию. Неаполь, Пруссия, Австрия... Египет.
- В самом деле! Ну, так в чем же дело, Джо?
Молодой человек искренне пожимает плечами. Если бы не полный возни с бумагами день, и если бы не расслабляющий свет сентябрьского солнца, возможно он вспомнил бы, что все тот же Ганнибал, несмотря на свою феноменальную способность выигрывать сражения, был втянут в долгую и безнадежную борьбу на истощение. Которая закончилась победой римлян.
- Может, стоило бы спросить об этом Мак-Клеллана? – предлагает Хей. - А! Он ведь даже написал учебник по тактике.
- В самом деле! Может, и стоит, но получается что каждый раз мы с ним говорим о чем-то другом. В последний раз, помниться, речь опять зашла о снятии блокады Потомака.
- А что Мак-Клеллан говорил о снятии блокады?
Линкольн едва заметно морщится.
- В итоге нашего разговора он отдал приказ генералу Барнарду и капитану Уайтмену произвести «рекогносцировку вражеских позиций». Боюсь, что после этой рекогносцировки наш генерал опять окажется прав. И с навигацией на Потомаке придется ждать до обещанного им генерального наступления. Или пока Эриксон не построит свою броненосную батарею, которую он обещал закончить за сто дней. Только ее надо еще построить, а морской департамент пока даже не подготовил текст контракта.
Вход в двухэтажное здание на углу Семнадцатой и Пенсильвания-авеню украшен скромной колоннадой. У парадного входа стоит на посту федеральный волонтер, а войдя в вестибюль, можно увидеть непрезентабельную чугунную лестницу и сидящего за столиком дежурного офицера. Вскочив, тот отдает под козырек.
- Здравствуйте, офицер! - отвечает Линкольн.
И проходит в комнату, где находятся телеграфный аппарат, два стола, конторка, несколько стульев. Здесь постоянно дежурят два солдата с нашивками корпуса связи на рукавах.
- Как всегда, сэр? - спрашивает один из них.
- Разумеется.
Звякнув вязкой ключей, телеграфист открывает конторку и выкладывает на стол перед президентом толстую папку. В ней подшиты копии всех пришедших в Военный департамент телеграмм, приблизительно за последние полтора суток. Линкольн извлекает из кармана очки. Несколько минут проходят в неторопливом чтении. Стоящий сбоку от президента Хей имеет возможность получить представление о содержании подшивки. Наконец, задумчиво вздохнув, Линкольн снимает очки.
- Вот и добрался до изюма, - с непонятной интонацией произносит он. И поворачивается к Хею. - Ну, что же, Джо! Теперь нам с тобой стоит навестить мистера Камерона. До свиданья, джентльмены!
- До свиданья, мистер Линкольн!
Президент Соединенных Штатов покидает помещение, а телеграфист встает, чтобы вернуть на место телеграммы. Прежде чем закрыть папку, он бросает взгляд на те листки, которые Линкольн просматривал последними. Это телеграмма от генерала Банкса, с сообщением о том, что “на Потомаке все спокойно” - в последнее время это фраза становится все более употребительной. И телеграмма от генерала Вулла, коменданта форта Монро. В ней сообщается что по сведениям полковника Руша Хаукинса, коменданта форта Гаттерас, мятежники собирают силы на острове Роанок, предположительно для того, чтобы отбить гаттерасские форты. И что полковник Хаукинс собирается сразу же после получения подкреплений установить пост в северной части острова.
Какое отношение упомянутые телеграммы имеют к изюму, остается строить предположения. Что же касается острова Гаттерас...

 

- Население острова почти сплошь состоит из человеческого отребья. Большинство сразу приняло присягу янки. Но среди местных жителей у полковника Прайта есть несколько агентов, которые сообщили ему...
Еще одни сутки спустя. За окнами ночная темнота. Из-за отсутствия прямой телеграфной связи известия с островов Северной Каролины тоже приходят в Ричмонд со значительным опозданием. Но на этот раз полковник Прайт, из чьих донесений составлена телеграмма генерала Хугера, сумел даже опередить события.
- ...сообщили ему о намерении янки выдвинуть военный пост к северной стороне острова Гаттерас.
Произносящий эти слова человек почти не заглядывает в бумаги. У него замечательная адвокатская память. Он мог бы с ходу запомнить, как именно называется та деревушка, у которой накануне разбили лагерь волонтеры полковника Брауна. Но в телеграмме это название не упомянуто.
- По сведениям генерала Хугера, из форта Монро на остров направлены подкрепления. Это несколько рот Девятого Нью-йоркского полка, Двадцатого Индианского полка и несколько полевых орудий.
Стук в дверь. Два сидящих в кабинете человека переглядываются. Внешность одного из них хорошо знает вся Конфедерация Южных Штатов: худое острое лицо, маленькая, почти козлиная бородка, выбритая выше подбородка и не дополненная подобием бакенбард или усов и впалые щеки аскета.
- Войдите!
Собеседник тоже выглядит устало. Его рабочий день начался в восемь часов утра, а сейчас почти двенадцать ночи. Тем не менее, как-то сразу становится понятно, что этот пухлый, розовощекий, хорошо одетый человек лет пятидесяти большой любитель плотских радостей, хорошего вина, сигар, и... В общем, это совсем не тот человек, которого могут ослеплять сильные страсти, или способный положить свою жизнь на алтарь каких-то высоких убеждений.
- Ваше превосходительство, вас хочет видеть генерал Ли.
- Пропустите.
Дверь не закрывается. Просто дежурный офицер отходит куда-то в сторону, и через несколько секунд...
- Я не поздно, Джеф?
- Конечно, нет, Роб. Проходи.
Время в этой большой комнате поделено взмахами часового маятника. Газовая индустрия перед войной успела развернуться в Ричмонде, но сейчас на столе горят свечи. Зачеркивается еще одна календарная графа. Где-то подшиты к делу листы очередного расследования, обреченного на архивную пыль, где-то произносятся пароли и сменяются караулы, где-то разбиваются о камни морские волны, где-то надуваются ветром паруса, где-то слышно учащенное дыхание, где-то едва слышны слова... где-то... где-то...1
Президент Конфедерации Южных штатов Джефферсон Девис пожимает руку генералу Роберту Эдварду Ли.
- Как доехал?
- Спасибо, благополучно.
- Знакомься, это Джудах Бенджамин.
Следует новое рукопожатие, сопровождаемое улыбками, скорее вежливыми, чем искренними.
- Очень приятно, - произносит генерал Ли. И смотрит на Девиса. - Кстати, мы знакомы.
- В самом деле?
- Мы встречались в Вашингтоне, - подтверждает военный министр Конфедерации. – И не один раз.
Генерал Ли кивает. И опускается в кресло.
- Тем лучше, - Девис переводит взгляд на Бенджамина. - Что у нас еще?
- Собственно, почти ничего, - военный секретарь делает вид, будто бегло просматривает бумаги. - Я пересказал практически все.
Нам еще предстоит познакомиться поближе с этим человеком. А пока несколько деталей. Генеалогия нынешнего военного секретаря при президенте Конфедерации прослеживается от испанских евреев пятнадцатого столетия. До сецессии он был преуспевающим адвокатом, а также первым представителем своей национальности, избранным в Сенат Соединенных Штатов. Восемь лет назад он познакомился с сенатором Девисом, начав знакомство с ссоры и вызова на поединок. После того как будущий президент будущей страны принес извинения, эти два довольно непохожих человека стали хорошими друзьями. Очередным итогом дружбы стал пост военного секретаря, на который Бенджамин официально назначен двенадцать дней назад.
- В таком случае, на сегодня закончим.
Бенджамин кивает, находит на столе  какую-то бумагу, вкладывает ее в папку, встает, пожимает руки...
- До свиданья, мистер Девис. До свиданья, генерал.
Через несколько секунд Джефферсон Девис и Роберт Ли остаются вдвоем.
- Что нового, Роб?
- Ничего, - Ли откидывается на спинку кресла и внимательно смотрит на президента Конфедерации. - Ничего такого, о чем я не сообщал бы в донесениях. Мне действительно необходимо было приехать?
У Девиса запавшие от усталости глаза, говорящие о ночах недосыпания и бессонницы.
- Завтра здесь будет Джексон, - говорит он. - Будет Бенджамин. Будут другие члены кабинета. Предстоит решить несколько важных вопросов.
Генерал Ли тоже кажется усталым. А в общем, выглядит он как добродушный стареющий благородный плантатор, отрастивший окладистую седую бороду, такую же седую как усы и густые брови.
- Выходит, у нас будет военный совет? - уточняет он.
- Считай что да. Предстоит обсудить вопросы стратегии, и я решил, что твой голос не будет лишним.
Взгляд Ли рассеянно пробегает по лежащим на столе бумагам, исписанным аккуратными канцелярскими почерками. У него действительно есть что сказать по поводу вопросов стратегии. Но впервые за последние годы ему мучительно не хватает уверенности в себе.
- Спасибо за доверие, но у меня нет пока никаких предложений. Я так понимаю, нам предстоит обсудить какое-то уже готовое мнение?
Девис усмехается.
- И да, и нет, - говорит он. - Три дня назад Джонстон предложил снять все части, которые можно будет освободить с других театров войны, и перебросив их к Манассасу, усилить его армию. После чего, решительно действуя, попытаться захватить Вашингтон. Что ты думаешь по этому поводу?
Губы генерала Ли изгибаются в грустной улыбке. Седые брови чуть приподнимаются:
- Думаю, это очень смелое предложение. Я скорее ожидал бы услышать такой план от генерала Борегара.
Девис бросает на него острый взгляд. О разгорающемся политическом скандале, начавшемся с разоблачений полковника Бойкина, генерал Ли просто не может не знать.
- Да, мне тоже кажется, будь Борегар на моем месте, война уже бы закончилась. Только вот не скажу, с каким именно результатом… Ты так и не ответил, что думаешь о сути предложения.
Ли не торопится с ответом.
- Я не владею ситуацией, если речь идет не о Западной Виргинии. Какими силами располагает сейчас Джонстон?
- Согласно спискам, состав его частей равен шестидесяти шести тысячам человек. Но из них в строю находятся не более сорока пяти тысячь.
- Всего!?
Девис улыбается. В ближайшие дни и недели его старому другу предстоит еще многое узнать. Например то, что по всей видимости, его скоро отстранят от должности. И он не будет командовать силами Западной Виргинии.
- Да! – подтверждает он. - А укрепления Менсонс-Гилла, о которых столько толковали газеты янки, были сильнее на словах,  чем на деле. По большей части, их вооружили “квакерскими пушками”. Это в Вашингтоне думают, будто мы держим между Манассасом и Потомаком не меньше семидесяти тысяч человек.
- А какими силами янки располагают по линии Потомака?
- По приблизительным оценкам около ста двадцать тысяч списочного состава, - белые брови Ли едва заметно приподнимаются. - Но это вместе с гарнизонами Балтимора и Аннаполиса. А у нас, кроме армии Джонстона, на театре имеется корпус Джексона в долине Шенандоа. Это около десяти тысяч человек.
- А сколько сил мы можем перебросить Джонстону из других мест? – интересуется Ли. - Имей в виду, я не знаю, чем мог бы помочь ему из своих сил.
- Трудно сказать. Будем считать, что еще тысяч тридцать. Но в этом случае придется до опасной степени ослабить гарнизоны прибрежных штатов.
- В таком случае, если в этом и состоит все предложение Борегара, считай, что знаешь мое мнение. Критически ослабив другие театры войны, мы заставим армию Джонстона сражаться с сидящей в укреплениях армией, имеющей как минимум равную численность. Кстати, а сила укреплений Вашингтона тоже преувеличенна газетчиками?
- Думаю что нет. В свое время на Мак-Клеллана произвели впечатление укрепления Севастополя. А времени мы дали ему достаточно.
Ли кивает:
- Тогда мне больше нечего сказать. Во всяком случае, сегодня.
- Вот и Бенджамин тоже так думает.
Несколько секунд оба молчат.
- Бенджамин считает, что мы уже извлекли большую часть выгод от наших позиций под Вашингтоном, - снова начинает Девис. - Мы сделали победу у Манассаса ярким символом, мы привлекли себе новых сторонников по обе стороны фронта, но захватить Вашингтон мы не способны.
Ли снова не торопится с ответной репликой. Подавляющему числу солдат Конфедерации, от простых рядовых, умеющих только читать газеты, до дипломированных выпускников Вест-Пойнта, совершенно непонятны причины, заставившие президента Конфедерации назначить военным министром преуспевавшего адвоката, судя по всему, полного дилетанта в военном деле. Как это часто бывает, ключ к разгадке лежит на поверхности, но почему-то не всем очевиден: до того как сделать политическую карьеру, Джефферсон Девис сам закончил Вест-Пойнт.
Сейчас он достает из ящика стола три сложенные вчетверо газеты.
- Вот посмотри, тебе это должно быть интересно.
Ли разворачивает один из номеров “Нью-Йорк Геральд”. Маятниковые часы бьют полночь. Это очень старые часы, сохранившиеся еще с колониальных времен. Их корпус сделан из виргинского дуба, а механизм не то привезен из-за океана, не то изготовлен часовщиками Новой Англии.
- Как я могу судить, старик Скотт теперь весит в Вашингтоне немного? - вдруг спрашивает Ли, прочитав несколько очерченных красными чернилами строк.
- Думаю, да. О Мак-Клеллане пишут куда больше.
Будто откликаясь старинным ходикам, над крышами Ричмонда разносится бой башенных часов. Шелест разворачиваемой газетной страницы. Девис откидывается в кресло.
- По-твоему, как долго продлится эта война? - вдруг спрашивает он.
Генерал Ли поднимает глаза. В противоположность сухо-суровому Девису, есть в нем что-то от средневекового рыцаря, что-то от Дон Кихота, и в то же время что-то от короля Артура. Он не удивлен.
- Я уже высказывался по этому поводу. Она может затянуться и на пять, и на десять лет.
Точка зрения, в южных штатах еще не возобладавшая.
- И что будет, если мы не заставим янки прекратить ее раньше?
Ли медлит. На его губах появляется улыбка, грустная и как-то по-детски трогательная.
- Мы проиграем, - говорит он.

 

Солнце, взошедшее на следующее утро, осветит три стоящих у берега острова Роанок вооруженных парохода, чахлый лес на берегу, откуда скоро послышатся звуки топоров, а также несколько палаток и неизбежный флагшток со "звездами и брусками".
- Люди на этом острове сплошь отребье. Белая рвань, ни одного приличного человека. Ловят рыбу и нанимаются матросами. Большинство сразу присягнуло янки.
Произнеся это, мистер Харрисон, плантатор с острова Роанок, снова берет в зубы трубку. Коммодор Линч сдерживает улыбку. Его собеседник изрек совершенную банальность.
- Ну разумеется! - вежливо подтверждает он. – Ведь на Гаттерасе не растет хлопок, а значит, туда нет смысла завозить негров.
Мистер Харрисон кивает головой. Он добрый южанин, джентльмен до мозга костей, и он смотрит на вещи просто, без посредства разного рода абстрактных стекол, которые навязывают людям чрезмерное образование и знакомство с заумными теориями.
- Я бы вообще издал закон, согласно которому человек, не имеющий нескольких рабов, или денег на их покупку, не имел бы права выбирать конгрессменов или голосовать на выборах президента, - продолжает он. - Подумайте сами, мистер Линч, почему голос респектабельного человека должен был равен голосу какого-то оборванца? Хотя бы и белого оборванца.
Коммодор Линч мог бы сказать по этому поводу, что во многих странах Европы были такие законы, да и сейчас имущественный ценз не везде отменен. Но он предпочитает еще раз задумчиво кивнуть головой, как бы отдавая должное мудрости собеседника. Сам он смотрит на жизнь не так просто. Хотя бы потому, что повидал в жизни побольше мистера Харрисона, почти не выбиравшегося за пределы трех “старых штатов”. Свои лавры славы Линч пожал как исследователь Мертвого моря - но помимо всего прочего, он тоже добрый южанин. Поэтому, оставив с началом сецессии федеральный флот и научную деятельность, к сентябрю тысяча восемьсот шестьдесят первого года он оказался в роли командующего “москитным флотом” Северной Каролины. Три парохода этого экзотического “флота” сейчас стоят на якорях в узком Кроатанском проливе, у берега острова Роанок, напротив позиции поспешно достраивающейся береговой батареи.
До войны это были мелкосидящие речные колесные суда, таскавшие баржи с хлопком и доставлявшие хозяевам плантаций выписанные ими товары. Но теперь на их мачтах развеваются боевые флаги Конфедерации, а хлипкие палубы подкреплены под вес пушек. Один из пароходов называется “Корлу”. Кроме “звезд и брусков”, над ним развевается коммодорский вымпел. На корме, покуривая трубки, стоят коммодор Линч и мистер Харрисон. В последнее время этот достойный джентльмен имеет обыкновение после церемонии подъема флага приплывать на собственной лодке и пить кофе в обществе офицеров корабля.
Полюбовавшись строящейся батареей, возле которой суетятся фигурки присланных с плантаций негров, мистер Харрисон снова вынимает трубку изо рта.
- Мистер Девис очень хорошо сделал, что решил укрепить этот остров, - замечает он. - Единственный канал, которым большие корабли могут проходить в залив Альбермарль с юга - это Кроатан.
Еще одно очевидное утверждение. К счастью, проживший в этих местах почти всю жизнь, мистер Харрисон способен не только на банальности. Именно от него Линчу удалось узнать массу сведений о здешних водах, которых не отыскать ни в одной лоции. Именно мистер Харрисон подсказал места, где лучше всего устроить заграждения поперек пролива Кроатан, и именно с его помощью полковнику Прайту удалось найти осведомителей из числа жителей острова Гаттераса. Поэтому мистеру Харрисону и позволено появляться на борту "Корлу" когда вздумается, и сколько душе угодно изрекать банальности и благоглупости. Что же касается полковника Прайта...
Два всадника на полном скаку вылетают на опушку чахлого леса, прореженного в последние недели рабочими командами Третьего полка Джорджии. Первым замечает всадников все тот же мистер Харрисон.
- Посмотрите, мистер Линч. Это не наш полковник?
Линч поднимает к глазам бинокль.
- Ба! - произносит он. – Да, это он!
Десять минут требуются одному из всадников, чтобы оставив лошадь, сесть в дежурящую у берега шлюпку - на кораблях "москитного флота" соблюдаются те же порядки, что и на федеральном флоте - добраться до "Корлу", подняться по трапу и пройти на "квартердек" Полковник Амброуз Рансон Прайт выглядит рослым статным пятидесятилетним мужчиной. У него высокий лоб и набирающая длину борода, которую он, как и многие конфедераты, отращивает с начала войны.
- Джентльмены, нас опередили, - сообщает он, отдав честь и обменявшись рукопожатиями. - Мистер Линч, я только что получил сведения, что янки высадили у Чикомикомако несколько рот Двадцатого Индианского полка, Так что, наши планы меняются.
На лице коммодора Линча возникает выражение, заменяющее многозначительно произнесенную фразу: “Даже так?”
- А кто доставил к Чикомикомако эти роты? - уточняет он.
- Два парохода из Гаттераса.
Линч что-то быстро решает.
- Они еще там?
- Они ушли еще вчера, - сразу его поняв, говорит Прайт, мысли которого работают в том же направлении. - Но янки ожидают еще одно судно. Кажется, оно должно доставить им их рационы, палатки и прочие предметы снабжения.
- Когда оно должно прийти?
- Мой осведомитель сам точно этого не знает.
- А что это за судно?
- Он сообщил только название судна. "Фанни". Это что-то говорит вам, мистер Линч?
- Буксир, вооруженный как авизо, - отвечает бывший исследователь Мертвого моря. – Полковник, нам выпадает случай его перехватить. Через час моя эскадра сможет развести пары. Мне понадобится какое-то количество ваших солдат в качестве морских пехотинцев.
- Я сам пойду с вами, - решает полковник Прайт. – Сколько нужно людей?
- Сто пятьдесят человек.
- Я распоряжусь, - произносит Прайт. – Через полчаса все они будут на борту ваших кораблей.

 

Кажется, спустя месяц после падения гаттерасских фортов у берегов Северной Каролины вновь заговорят пушки.
Пока на кораблях «москитного флота» разводят пары, пароход «Фанни» следует на север вдоль внутреннего побережья острова Гаттерас, Капитан Моррисон не испытывает и тени дурных предчувствий. Даже несмотря на то, что на корабле находится его малолетний сын. У малыша малярия и он лежит в отцовской каюте.
Кроме того, на борту «Фанни» двадцать пять рядовых Двадцатого Индианского и Девятого Нью-йоркского полков, сержант и один офицер. Офицера зовут капитан Харт. Устроившись среди закрепленного на палубе груза, пассажиры могут любоваться морским пейзажем.
Впрочем, пейзаж так себе, особенно если к нему уже привык глаз. Континентальное побережье далеко, а что касается острова, то гаттерасский маяк остался за кормой и теперь берег тянется редкими оазисами чахлых зарослей и бесконечными грядами песчаных барханов. До Чикомикомако – пока только капитану Моррисону удается произнести это название без запинки – остается миль десять, когда на восточном горизонте появляется дым неизвестного парохода.
И опять ничего страшного, это федеральный военный транспорт «Питман». Когда корабли сближаются достаточно близко, так что можно переговариваться через рупор, выясняется, что на борту «Питмана» находится нарезное орудие, которое должно быть передано  Двадцатому Индианскому полку. Осадка «Питмана» затрудняет разгрузку у побережья Чикомикомако, и если командир «Фанни» не возражает, то встречу можно считать удачной.
Капитан Моррисон не возражает. Он по-прежнему в благодушном настроении. После Чикомикомако «Фанни» возвращается в Чизанпикский залив. Там можно будет расслабиться и отдохнуть от надоевшей местной экзотики. Моррисон дает распоряжения боцману, якоря обоих пароходов плюхаются в воду, и матросы принимаются возиться с грузовыми талями.
Пока происходит переправка пушки, есть возможность узнать содержание относительно свежих газет. Судя по ним, война по-прежнему не блещет событиями. Сообщения о бескровном «захвате» оставленного конфедератами Менсонского холма в газеты попасть не успело, и поэтому, пробегая глазами страницы, майор Пикок узнает некоторые подробности визита в Вашингтон принца Жуанвильского, описание большого смотра федеральной кавалерии, знакомится с мнениями «за» и «против» относительно прокламации генерала Фремонта, и…
Впрочем, новость о падении Лесингтона, который конфедераты взяли десять дней назад, выпадает из этого ряда. После трехдневной осады федеральный генерал Миллиган сдался в плен с гарнизоном в две с половиной тысяч солдат. В газетных отчетах все выглядит еще внушительней, чем на самом деле. Значение события трудно объективно оценить, западный ритм и масштабы требуют другого восприятия, чем противостояние на Потомаке, которое большинство американцев считает основным содержанием этой войны. До сих пор можно было думать, что все военные действия в западных штатах сводятся к стычкам между бандами конфедеративных "инсургентов" с почти такими же неорганизованными федеральными волонтерскими частями.

 
Через полчаса пароходы расходятся. «Питман» следует в форту Гаттерас, а «Фанни» продолжает идти на север. Буквально через несколько минут после расставания наблюдатель сообщает о том, что видит…
- Дым с северо-запада, сэр!
Никто из пассажиров не высказывает беспокойства. Через несколько минут выясняется, что дым испускает не один пароход, а два. Или, может быть, даже три. Рассеянно сунув в карман почти дочитанную филадельфийскую газету, капитан Харт подходит к командиру «Фанни».
- Что это могут быть за пароходы, мистер Моррисон? – интересуется он.
Капитан Моррисон скребет свою шкиперскую бороду.
- Возможно, это мятежники, - отвечает он, немного подумав,
- Тогда, наверное, нам имеет смысл быть осторожными?
Капитан Моррисон объясняет армейскому офицеру, что он и так осторожен. Во-первых, пароходы, которые мятежники используют для вылазок на торговые линии северных штатов, это довольно жалкие малотоннажные суда, кое-как вооруженные, с командами, ничего не смыслящими в военном деле. Одно дело захватить безоружный торговый бриг, а другое напасть на военный корабль, каковым является его «Фанни». А во-вторых, даже если противник сочтет себя в силе напасть на «Фанни», то уже нет смысла пытаться уйти от погони. Почему? Нет, машины и котлы парохода в полном порядке. Просто…
- Просто в угольных ямах осталось угля меньше, чем это необходимо для отступления на полном ходу к форту Гаттерас.
- Тогда, черт подери, как вы собирались добраться до форта Монро!? - интересуется капитан Харт.
- На малом ходу и с помощью парусов.
- Почему же вы ушли от форта Гаттерас, имея полупустые ямы?
- Потому что форт не является угольной станцией, сэр, - ответствует Моррисон. Не употреблявшееся раньше обращение «сэр» сейчас звучит язвительно. – Если бы мы могли получить там уголь, мы бы его получили. Последний угольный бриг приходил к Гаттерасу две недели назад.
Сделав эту отповедь, Моррисон вставляет в рот трубку.
- Так мы продолжаем идти к Чикомикомако? – армейский капитан по-прежнему недопонимает.
- Именно так. До него осталось всего мили три. По крайней мере, мы успеем выгрузить на берег груз, прежде чем на нас нападут.
Так что капитан Моррисон остается при своем логически обоснованном фатализме, а капитан Харт при своем недопонимании происходящего. Тем более что у Чикомикомако нет пристани, у которой судно с такой осадкой как у «Фанни» смогло бы быстро разгрузится. Пароход продолжает идти вдоль берега, приближаясь к Чикомикомако, а заодно к еще далеким, но постепенно сокращающим расстояние пароходам «москитной флотилии».

 

- Не пойму, что они делают.
Полковник Прайт поднимает бинокль к глазам…
- По-моему, все ясно, - говорит он. - Они стоят на якоре. Разве не так?
Коммодор Линч подтверждает что именно так.
- Вот это и странно, - добавляет он.
Два часа спустя или чуть меньше. Три парохода «москитной флотилии» приближаются к Чикомикомако. Учитывая их невзыскательное коммерческое прошлое, выглядят они необыкновенно воинственно. Дело не только в пушках, но и в усеявших палубы солдатах. Для большинства сухопутных уроженцев Джорджии морская прогулка дело совершенно новое.
Линч еще раз поднимает бинокль к глазам. Хотя его пароходы уже приблизились к «Фанни» на дистанцию огня нарезных орудий, судно продолжает стоять на якоре. Если это военная хитрость, то надо еще придумать, в чем она может состоять.
Между тем, никакой хитрости нет. Пришедший с берега баркас уже забрал с «Фанни», груз хлеба и палатки Двадцатого Индианского полка. Теперь, когда все это переправлено на берег, командующий баркасом армейский лейтенант не может решить, что делать дальше. Если приближающиеся пароходы действительно принадлежат конфедератам, то почему «Фанни» продолжает спокойно стоять на якоре? И, если вот-вот начнется бой, то должен ли он предпринять повторный рейс?
Понятия не имея об этих колебаниях, коммодор Линч их по-своему разрешает.
- Мистер Маквортер, открывайте огонь! – распоряжается он.
- Есть, сэр!
Носовое орудие “Корлу” грохочет, выпустив ушедший по высокой дуге снаряд. Как и следовало ожидать, тот врезается в воду в значительном отдалении от мишени. Следом гремят носовые орудия «Джунаски» и «Роли». С тем же результатом. Две минуты спустя над кормой «Фанни» расцветает ответное облачко порохового дыма. Стоящий у полосы прибоя лейтенант делает вывод, что новый рейс, пожалуй, уже не состоится.
Какой-нибудь заумный писатель, склонный к отвлеченным рассуждениям, сейчас обратил бы внимание на контраст людской суеты со спокойствием огромного бездонного неба, по сравнению с величием которого ничего не стоят человеческие страсти. Или описывая перипетии боя, он мог бы поразмышлять о внутренне противоречивом характере англосаксонской расы, и в частности, ее североамериканской ветви. Но первый из таких писателей находится в противоположном полушарии и сейчас пишет толстый роман о русской жизни времен наполеоновских войн, а второй уже давно плюнул на литературу, приносящую только бедность и неприятности, и служит в нью-йоркской таможне.
А времени на подобные разсуждения хватило бы с избытком. Конфедератские пароходы приближаются к "Фанни", время от времени швыряя снаряды. Большинство присутствующих остаются только зрителями. Ставок, кажется, никто не делает. Тем более что на федеральный корабль теперь может поставить только любитель заведомых проигрышей.
Орудия «Фанни» дают еще восемь или девять выстрелов. Когда очередной из конфедератских снарядов, не разорвавшись, пролетает сквозь носовую оконечность судна, капитан Моррисон решает, что его сопротивление было достаточно героическим. И что с него достаточно. Следует приказ боцману: обрубить якорный канат и подготовить шлюпку.
- Мистер Моррисон, что вы собираетесь делать? - интересуется капитан Харт.
Вокруг него собрались солдаты. Капитан «Фанни» оглядывается.
- Это значит, что у нас нет другого выхода, - отвечает он. - Сейчас нас отнесет к берегу и мы сможем спастись. Продолжать бой будет самоубийством, а уйти от погони мы с самого начала не имели возможности.
И прежде чем Харт снова открывает рот, исчезает в проеме кормового люка. Его ботинки громко стучат по трапу, ведущему в капитанскую каюту, а через считанные секунды он снова выскакивает на палубу, держа в руках хныкающего сына.
Освободившись от рухнувшей за борт цепи, «Фанни» лениво скользит к берегу. Через несколько минут все ощущают глухой толчок. Днище судна утыкается в песчаную отмель.
- Спустить шлюпку! – ревет капитан Моррисон.
Над одним из конфедератских пароходов снова всплывает облачко порохового дыма. Снаряд ложится с небольшим недолетом. Шлюпка плюхается в воду.
- Мистер Харт, если вы не хотите попасть в плен, советую вам поспешить за мной, - добавляет капитан «Фанни». – В шлюпку! – кричит он, обращаясь к своей команде.
И проворно исполняет собственный приказ. Капитан Харт оглядывается на своих солдат.
- Мистер Моррисон, мои люди в нее никак не поместятся!
Капитан Моррисон крика будто не замечает, У Харта вдруг возникает мысль, что все предыдущие маневры - и отказ от попытки бегству, и постановка на якорь, не говоря уже о последнем поступке, вызвана желанием не подвергать опасности жизнь своего сына. Мотив похвальный, если не принимать во внимание, что выбранный образ действий расходится с выполнением офицерского долга. Впрочем, как и добрая половина командиров кораблей, вооруженных с началом войны, военным офицером Моррисон стал несколько месяц назад. А до этого он был обычным мирным шкипером.
Харт снова переглядывается с солдатами.
- Сукин сын! – высказывается он. - Кто хочет, может отправляться с ними. Я остаюсь.
Никто не торопится. Расстояние до берега, а также гуляющие по внутреннему морю волны, которые любой из местных островитян посчитает обычной зыбью, пугают «сухопутных крыс» не меньше перспектив плена.
Свист очередного снаряда. Вцепившийся за отцовскую шею ребенок принимается взахлеб кричать. Ему шесть лет, и сочетание лихорадки, заразительной взрослой паники, орудийного грохота и страшного воя снарядов превращают его в истерика. Взгляд капитана Моррисона падает на звездно-полосатое полотнище, все еще треплемое ветром на гафеле «Фанни». Передавая ребенка в шлюпку, он отдает последний приказ:
- Спустите флаг, черт возьми!

 

Стоя на мостике “Корлу”. Линч снова передает бинокль полковнику Прайту. Можно увидеть отвалившую от борта "Фанни" шлюпку, И бесформенную белую тряпку, поднятую на месте спущенных «звезд и полос».
- Там еще остались люди, - делится кто-то своим наблюдением.
- Они не поместились в шлюпке, - догадывается Линч. – Мистер Прайт, готовьте призовую партию. Достаточно будет двадцати солдат. Я пошлю с ними одного из своих вахтенных офицеров и механика.
- О кей! – соглашается полковник Прайт. – Мистер Батлер, отберите двадцать человек для захвата судна.
Минут через пятнадцать шлюпка с «Корлу» подходит к усевшемуся на мель пароходу. Полковник Батлер поднимается на борт. Никаких ужасов войны на палубе "Фанни" не наблюдается, если не считать таковыми пару оброненных чемоданов и россыпь раскатившихся по палубе растоптанных бумажных патронов. Судно сидит почти на ровном киле, его пассажиры собрались вдоль левого борта, наблюдая как на палубу один за другим взбираются солдаты в сером сукне.
- Кто мне скажет, где капитан этого парохода? - интересуется Батлер, бегло оценив общую картину.
- Он съехал на берег, сэр, - отвечает федеральный офицер, выступив вперед.
- А его помощники?
- Они тоже.
- Тогда будьте любезны представится.
- Капитан Уильям Харт, сэр. Двадцатый Индианский полк.
Бросив взгляд в сторону берега, полковник Батлер убеждается, что шлюпка уже пристала к полосе прибоя.
- Каков груз вашего судна? – интересуется он.
- Интендантские запасы для Двадцатого Индианского полка
- Какие именно запасы?
- Продовольствие, вода, палатки, шинели, - перечисляет капитан Харт.
Список неточен. Про палатки капитан Харт упоминает, позабыв от избытка впечатлений, что они уже почти все перевезены на берег. Зато он не называет боеприпасы, большую часть которых со своими солдатами успел перешвырять за борт.
- А это что? – интересуется полковник Батлер, показывая на лежащие посреди палубы пушечный ствол, зарядный ящик и связанные друг с другом колеса.
- Орудие, сэр. Мы должны были свезти его на берег.
Остановившийся среди дюн капитан Моррисон – по-прежнему держащий сына на руках – видит, как на мачте его корабля взвивается флаг Конфедерации.

 

- Лейтенант Тюрнер, пишите донесение на имя генерала Хугера!
Двадцать часов спустя. Пароходы «москитного флота» снова стоят в проливе Кроатан. Из леса доносится дробный стук четырех десятков топоров. Адьютант готовит письменные принадлежности. Присев на неудобно маленький складной стул, полковник Прайт собирается с мыслями, формулируя решения только что завершенного "военного совета".
- Готовы?
- Да, сэр!
- Пишите: «Штаб-квартира. Остров Роанок. Второе октября тысяча восемьсот шестьдесят первого года. Генералу Бенджамену Хугеру. Генерал, я только что возвратился из экспедиции против янки. Вчера утром мы получили сведения, что янки высадили десант у Чикомикомако, и немедленно оставили наше месторасположение, взяв сто пятьдесят человек на борт пароходов "Корлу", "Роли" и "Джунаски", под командованием коммодора Линча. В пять часов пополудни в нашем поле зрения оказался федеральный пароход "Фанни", имевший на борту квартирмейстерские запасы Двадцатого Индианского полка...»
Капитан Моррисон со своими матросами и сыном еще добирается по суше в форт Гаттерас. Несмотря на трудности маршрута, он решил не дожидаться, пока у Чикомикомако покажется другой федеральный корабль. Предстоящие события докажут его прозорливость.
- «...и мы взяли пленных общим количеством сорок семь рядовых, двух офицеров и одного негра. На "Фанни" было установлены два нарезных орудия и она оказала нам доблестное сопротивление…" - подбирая выражения, полковник Прайт делает паузу, - "Но подавляющее превосходство нашей артиллерии подарило нам победу. Орудие "Корлу" было укомплектовано людьми роты капитана Маквортера из состава нашего полка, и действовало это орудие отлично. Нам пришлось возвратиться из-за отсутствия топлива, и теперь все мои люди заняты рубкой леса, и как только я смогу пополнить его запас, мы возвратимся и будем пытаться захватить федералистов, находящихся в Чикомикомако. Мы не сможем отправить пленных сегодня днем из-за отсутствия топлива. Несомненно, мы почти беспомощны в этом отношении. Мы уничтожим маяк в Гаттерасе, если не сделаем большего. Пленные федералисты сообщают о больших силах в Гаттерасе, но я думаю, что мы сумеем справиться с ними, - полковник Прайт делает паузу. - Среди захваченных нами интендантских запасов множество шинелей, в которых очень нуждаются мои люди. Могу ли я распределить их между ними? Полный список захваченного будет прислан позже. Ожидайте кое-что любопытное в ближайшие дни. Коммодор Линч умело взаимодействует со мной, и мы отлично с ним ладим».
Таким образом, на фоне общего застоя войны на восточном театре, полковник Прайт проявляет похвальную инициативу. На только что состоявшемся «военном совете» принято решение, использовав все плавучие средства, включая взятые на буксир баркасы и баржи, высадить Третий полк Джорджии у Чикомикомако. В это самое время Восьмой Северокаролинский полк должен быть десантирован южнее, чтобы отрезать янки путь отступления. Когда с «аванпостом» у Чикомикомако будет покончено, оба полка должны двинуться на юг и уничтожить гаттерасский маяк. В своем донесении полковник Прайт скромно не упоминает максимум своих планов – попытаться отбить форты Кларк и Гаттерас, взяв у янки полный реванш за их августовский триумф.
- Да! Припишите еще! – вспоминает он. - "С обеих сторон раненных нет. Полковник Батлер, который вручит это донесение, сможет предоставить вам недостающие сведения".

 

Последующие два дня промелькнут в летописи войны, не породив никаких сенсаций. Но, на самом деле, кое-что интересное произойдет. Например, без особой помпы прибыв в Манассас, президент Девис обсудит с Джонстоном и Борегаром дальнейшие перспективы противостояния на Потомаке, и окончательно похоронив наступательные планы, сделает смотр частям и отбудет в Ричмонд. Линкольн отправит соболезнования по поводу смерти турецкого султана, посетит похороны генерала Джорджа Гибсона, и одобрит счет на пятьсот девяносто восемь долларов, представленный галантерейной фирмой «Перри и брат», за товары, приобретенные госпожой Линкольн для «модернизации сооружений правительственной резиденции». Эриксон, натурализовавшийся американец шведского происхождения, и его партнеры подпишут контракт с правительством Соединенных Штатов, согласно которому «броненосная плавучая батарея» должна быть построена в течение трех месяцев за сумму двести семьдесят пять тысяч долларов, каковые деньги должны выплачиваться по мере постройки пятью взносами по пятьдесят тысяч долларов и одним в двадцать пять тысяч. Морской департамент Соединенных Штатов постановит, что флаг-офицеры флота, имеющие право носить квадратный флаг на вершине бизань-мачты, отныне приравниваются к генерал-майорам армии Соединенных Штатов.
Что же касается, полковника Брауна и рот Двадцатого Индианского полка, по-прежнему занимающих позиции у Чикомикомако…

 

- Вот, посмотрите, сэр!
Ранним утром, пятого октября, приняв бинокль из рук дежурного наблюдателя, полковник Браун видит целую флотилию, приближающуюся к Чикомикомако со стороны внутреннего моря.
- О, черт возьми! Где эти чертовы мятежники набрали столько судов!?
До последних минут достойный полковник пребывал в надежде, что самой большой неприятностью останется потеря «Фанни». Утрата шинелей принята его людьми относительно спокойно, боеприпасов хватит по крайней мере на один серьезный бой, а вот нормы выдачи пресной воды пришлось урезать. Ее едва хватает для питья и варки пищи. Тем более, водой приходится делиться с островитянами,
Оказывается, главные неприятности только начинаются. Браун опускает бинокль и оглядывается:
- Лейтенант!
- Есть, сэр!
- Распорядитесь ускорить выдачу завтрака.
Со склона холма, с которого Браун ведет наблюдение, как на ладони видны палатки лагеря, между которых суетятся солдаты. А также рыбацкие хижины, жители которых тоже высыпали наружу, глядя на приближающуюся флотилию. Почти все они приняли присягу Союзу и от появления конфедератов ничего хорошего не ожидают.
Итак, честолюбивый стратегический план полковника Прайта начинает воплощаться в жизнь. Кроме собственно кораблей "москитного флота", просевших ниже ватерлинии под тяжестью сбившихся на палубах пехотинцев, флотилия состоит еще из нескольких малотоннажных пароходиков, буксирующих за собой баржи и вельботы, опасно перегруженные вооруженными людьми.
Дав солдатам время поглотить утренние рационы, полковник Браун приказывает сыграть общее построение. Звучит труба. Лагерь похож на встревоженный муравейник. Не успевшие допить кофе насладятся следующей порцией нескоро. И уже не здесь.
Затем Браун делает следующее открытие. Флотилия конфедератов разделяется на две части. Одна группа кораблей направляется к северной оконечности острова, в их сторону, а другая следует на юг, явно собираясь высадить десант в тылу федеральной позиции. Браун принимает окончательное решение:
- Джентльмены, если мы не отступим, нас отрежут от основных сил, - заявляет он, повернувшись к собравшимся офицерам. - Мы будем отходить к Гаттерасскому маяку.
Возможно, что у подчиненных есть сомнения. Например, насчет возможности, шагая пешком через дюны, обогнать идущие вдоль берега пароходы. Но никто не высказывает возражений. Помимо понятий о субординации, причина тому банальная нерешительность. Как и полковник Браун, никто из его офицеров не имеет настоящего военного образования. И почти никто из них не участвовал в настоящем сражении. Даже в очень маленьком. Поэтому все молча выслушивают диспозицию:
- Джентльмены, рота «А» пойдет в авангарде. Замыкать колонну будет рота «D». Если мы задержимся с выступлением, мы будем отрезаны и окружены. Поэтому…

 

Через полчаса на кораблях "москитного флота" убеждаются что противник начал отступление. От кораблей Линча показавшуюся на склоне холма колонну отделяют четыре мили. Несмотря на это, Линч  приказывает открыть огонь. Выброшенный из нарезного орудия снаряд безвредно рвется где-то среди дюн.
- Стоп машина! – командует Линч. И поднимает рупор. – Эй, на «Коттоне»!
До сецессии пароход "Коттон План" благодаря своей малой осадке подходил к самым мелководным пристаням, развозя товары и забирая тюки хлопка у хозяев небольших плантаций. Теперь, приближаясь малым ходом, он становится борт о борт с "Корлу".
Перебросившись с Линчем несколькими фразами, полковник Прайт подзывает своих офицеров.
- Майор Ли, ваши роты высаживаются первыми, - начинает он. - Я отправляюсь вместе с вами. Мистер Райт, вы остаетесь на "Корлу" с остальными ротами. Наблюдайте за "Коттоном". Когда мы трижды приспустим и поднимем флаг, это будет сигналом начать общую высадку.
- Есть, сэр!
Между лопастями застопоренных гребных колес с чмоканьем плещутся волны. С корабля на корабль перекидываются сходни. Уже перебравшись на "Котттон", адъютант полковника Прайта слышит приказ...
- ...вернуться на "Корлу", лейтенант. Я хотел бы видеть вас рядом с собой, но вы должны остаться и проследить за десантированием остальных частей.
Дождавшись, пока пехотинцы рот майора Ли перейдут по скрипящим сходням на "Коттон", адъютант с минорным выражением на лице возвращается на флагманское судно. Сходни втягивают на "Корлу"…
- Малый вперед! - раздается на "Коттоне".
Через минуту нарезное орудие на баке "Корлу" изрыгает очередную порцию грохота и дыма. Одолжив у Линча бинокль, адъютант занимает наблюдательную позицию на верхней палубе.
Выпустив еще десяток снарядов, орудия замолкают. Противника уже не видно. Опасаясь рвущихся между дюн снарядов, отступающие федеральные роты смещаются к океанской стороне острова. На некоторое время батальные звуки утихают. Воцаряется тишина.
Подойдя к берегу на предельно возможное расстояние, «Коттон» бросает якорь. Два баркаса, которые он буксировал за собой, отдают швартовы и продолжают движение к берегу. В нескольких десятках метрах от полосы прибоя они утыкаются в отмель. Поднимая над головой винтовки, уроженцы Джорджии принимаются прыгать в воду, окунаясь кто по пояс, кто по горло, как повезет. К счастью, под их ногами оказывается песчаное дно, а не камни или морское болото. Баркасы поворачивают назад, к «Корлу», за следующей группой солдат.
Выбираясь на берег, полковник Прайт начинает понимать, что его стратегический план имел по крайней мере один недостаток. Имей противник больше опыта – или самолюбия, или дерзости, а может быть даже, просто глупой опрометчивости – он мог бы, атаковав, сбросить в воду первую десантную партию, и тех, кто за ней последует. А потом, если надо, развернуться и обрушится на высаженный южнее десант. Выйдя на берег и поскользнувшись на мокром комке водорослей, Прайт переводит дух. И рассеянно засовывает револьвер в кобуру, из которой еще капает вода.
Несколько стрелков, взбежав на вершину ближайшего холма, даже посылают пули в сторону отступающих янки. Правда, без особой надежды в кого-нибудь попасть. Отдышавшись и бегло оценив обстановку, полковник поворачивается к воде и что-то крича, размахивает руками.
Флаг на мачте "Корлу" совершает обусловленные движения вверх-вниз. Корабли начинают приближаться к берегу. Если солдаты с "Коттона" довольно быстро переберутся на сушу, то другие пароходы вынуждены бросать якоря в трех четвертях мили от берега. Самая трудная задача предстоит тем, кому поручено переправить на берег две приданных полку полевых гаубицы.
Пока конфедераты грабят брошенный федеральный лагерь, сформированная полковником Брауном походная колонна начинает распадаться. Теряя подобие строя и увязая в песке, группы людей понуро бредут среди дюн. Вокруг, как над гигантской жаровней, дрожит раскаленный воздух. Хотя солнце еще не поднялось к зениту, первые десять миль оказываются ужасны. С трудом поднимая вязнущие в песке ноги, и изнемогая в шерстяной униформе, солдаты идут вперемешку с местными жителями. Кто-то из аборигенов везет свои пожитки на небольших конных тележках, но большинство спасают только свои жизни.
Облегчая марш, многие солдаты начинают выбрасывать «лишние» вещи. Что страшнее всего, их манерки очень скоро пустеют. Организуя отступление, полковник Браун, позабыл раздать остатки воды, которую так экономили последние дни. Теперь, разделяя все ужасы отступления, он тоже идет пешком, отдав свою лошадь заболевшему солдату. Можно только догадываться, о чем он думает, глядя на матерей с младенцами на руках, ковыляющих стариков и старух, всех тех, кто несколько дней назад доверили себя защите звездно-полосатого флага и федеральной армии.

 

- Парни, глядите! Янки стало совсем жарко!
Произносящий эти слова солдат поднимает с песка…»

 

В этот момент забрякал телефон. Подумав о Надьке, я преждевременно обрадовался и схватил трубку:
- Алло!
Но это оказалась вовсе не Надька.
- Привет! - услышал я. - Надеюсь, ты не забыл?
Так уж повелось в нашем святом семействе, свою сестру я привык узнавать не сколько по голосу, сколько по непередаваемой интонации этого голоса.
- О чем? - спросил я, уже подсознательно уверенный, что что-то забыл, безнадежно и безответственно забыл, забыл, забыл...
- О том, Анечке сегодня исполняется пять лет, - проинформировала Катька. - И ты собирался сходить с нами в “Макдональдс”. Или нет?
“Ах, прах меня побери!” - мысленно простонал я.
- Твой непутевый дядя опять все забыл! - сообщила моя сестрица куда-то в сторону.
- Непутевый дядя! - на пределе слышимости прошепелявила моя любимая племянница.
- Бл-л-лин! - произнес я уже вслух. - Ну, дык я сейчас подскочу.
- Не вздумай! - сказала Катька. - Мы сами подъедем. Оденься поприличней и жди. Ты понял?
- Понял, - кротко подтвердил я.
Но этого оказалось мало.
- “Поприличней” - уточнила Катька, - это означает не в футболке, и не в кроссовках, и не в драных джинсах, как это ты у нас любишь. Ферштейн?
- О-о, я-я! - ответил я. - Зер гут! Схожу, поищу фрак. Цилиндр почистить?
Не ответив на последнее предложение, Катька повесила трубку. Итак, вместо того чтобы читать дальше анонимное художественное повествование, описывающее и трактующее события американской гражданской войны, мне предстояло провести вечер в теплом обществе родной сестры, любимой племянницы, утенка Дональда, зятя Вовки, кролика Роджера, придурка Бетмена и еще там кого... Хорошо, что хоть подарок был заранее подготовлен - кукла Барби с большой грудью, в золотых туфельках и платье Золушки, совершившей первое путешествие в тыкве. А сейчас надо было прикинуть, во что бы такое одеть самое себя. Так-так-так, костюм мой был довольно свеж... Оставалось отыскать галстук и проверить оный на возможное наличие маслянистых пятен.
Приемлемо одевшись, я бросил взгляд на часы, сел за стол, и посмотрел на экран компьютера. Несмотря на разнос, мое настроение поднялось. Помимо сестры и племянницы, в перспективе имелся также зять Вовка, с которым я всегда находил общий язык. Будь подсунутая Серегой беллетристика чуть менее читабельной, пенящиеся в крови пузырьки эмоций помешали бы мне продолжить чтение.
« - Парни! Глядите, янки уже совсем жарко!
Произносящий эти слова солдат…»

 

« - Парни! Глядите, янки уже совсем жарко!
Произносящий эти слова солдат поднимает с песка мундир, брошенный каким-то «янки». Это действительно что-то новое. До сих пор попадались в основном одеяла, реже шинели.
Майор Ли  усмехается. Он возглавляет свой авангард, труся на найденной в покинутой деревне миниатюрной лошадке, так называемом «болотном пони». Кажется, будто его висящие над самой землей ноги вот-вот начнут вспахивать борозды в песке.
- Ничего, парни! – ободряет он своих подчиненных. – Мы еще найдем и штаны. Янки и их станут бросать. Без штанов легче бежать.
Штаны пока не встречаются. Зато попадаются ботинки, брошенные теми, кто растер ноги, и почему-то все чаще шляпы. Потребовалось почти два часа, прежде чем роты полковника Прайта сумели полностью собраться в окрестностях покинутого противником лагеря. За это время «янки» успели убраться за пределы видимости. Стрелять не в кого, остается только идти по следам и подбирать трофеи.
Преследовать легче, чем отступать. Пока уроженцы Джорджии маршируют довольно бодро. Некоторое время спустя застрельщикам роты Ли попадается первая вражеская винтовка. Ее приклад расколот ударом о ствол дерева. А еще через несколько минут встречается и живой «янки». Получив солнечный удар, немолодой солдат сидит в тени жидких кустов, безразличный ко всему и вообще плохо что-либо соображая. Передовая рота проходит мимо, предоставляя другим взять его в плен.
Все надеются, что Восьмой Северокаролинский полк уже высадился. И скоро послышатся первые выстрелы, свидетельствующие, что противник угодил в расставленную западню.
Между тем в блестящем плане полковника Прайта срабатывает еще один, и уже совсем фатальный просчет. К часу дня, когда «флотилия» проходит достаточно далеко, коммодор Линч вдруг узнает от лоцманов, что вдоль этой части внутреннего берега тянется полоса отмелей, мешающая подойти к суше на мало-мальски приемлемое расстояние. Убедившись в этом и совершив несколько бесполезных маневров, флотилия продолжает двигаться на юг, в сторону маяка.
На берегу об этом не подозревают. Опасаясь снова угодить под артиллерийский обстрел, «янки» отступают по океанской стороне острова. А авангард конфедератов еще слишком далек от места несостоявшегося десанта.
Постепенно колонна Прайта тоже растягивается. Особенно арьергард, солдаты которого вынуждены тянуть вручную злосчастные гаубицы. Если даже простой марш по песку, с тяжелой винтовкой на плече, под палящим солнцем через час-два начинает напоминать пытку, то тащить по той же дороге орудия и передки просто невыносимо.
Легче всего офицерам. Большинство их, подобно майору Ли, тоже обзавелись пони, отыскав в брошенных домах какие-то подобия седел. Только полковой адъютант, утром продемонстрировавший похвальное желание десантироватся вместе с передовой группой, отказался от «верховой скотинки», решив что на поиски животного уйдет больше времени, чем на само преследование. Теперь, увязая в раскаленном песке, и все чаще спотыкаясь, он начинает завидовать солдатам. Пускай те несут на себе тяжелые винтовки и вещевые мешки, но зато им не приходится, передавая приказы, мотаться туда-сюда вдоль все более растягивающейся походной колонны.
К шести часам вечера, в очередной раз споткнувшись, адъютант осознает, что уже не в силах подняться на ноги. Какое-то время он лежит с закрытыми глазами, мечтая так лежать и дальше, не мучаясь ни воспоминаниями о долге, ни соображениями чести. Толстый слой песка заглушает удары копыт. Поэтому голос лейтенант-полковника Райта звучит совершенно неожиданно:
- Кажется, вы немного устали, адъютант?
Облокотившись на локоть, адъютант оглядывается, прикрывая рукой глаза. Райт стоит, зацепив за пояс повод своего «болотного пони». Лицо мешает увидеть слепящий свет, но судя по голосу, он усмехается.
- Да, немного устал, сэр, - полковой адъютант делает какое-то слабое движение, как бы собираясь подняться.
- Ну, так я вам помогу, - по прежнему забавляясь ситуацией, Райт подхватывает молодого человека под мышки. – Вот так! Вот что, лейтенант, садитесь на мою «скотинку» позади меня.
Оказавшись на ногах, адъютант мрачно смотрит на «болотного пони».
- Сэр, вы уверенны что это будет удобно?
- А вы хотите и дальше идти пешком?
- Нет, сэр.
- И наверное, вы не собираетесь отобрать у меня моего "коня"?
Адъютант признает, что это тоже не вариант. Больше не пытаясь возражать, он усаживается на круп «коня» позади Райта.
Несмотря на усталость, шагающие пешком солдаты не могут удержаться от беззвучного смеха при виде маленького «болотного пони» перебирающего копытами под тяжестью двух рослых офицеров, длинные ноги которых, как кажется, вот-вот начнут царапать песок.
Сломанные, и просто брошенные винтовки попадаются чаще. А также выбившиеся из сил «янки». К наступлению темноты число пленных достигнет тридцати человек.

 

К полуночи большая часть отступающих достигает гаттерасского маяка. Не находя в себе сил добрести до его подножия, полковник Браун опускается на песок. Его ординарец исчезает в темноте, и через несколько минут возвращается, принеся полную воды флягу. Вместе с ним приходит какой-то офицер. Которого в первый момент Браун не узнает.
- Добрый вечер, сэр! Я адъютант полковника Хаукинса, - представляется он.
Прискакав к маяку полчаса назад, адъютант рассудил, что продолжая путь, он рискует не только разминуться в сумерках с полковником Брауном, но и наткнутся на конфедератов. Из-за отворота мундира извлекается листок бумаги:
- Сэр, это приказ полковника Хаукинса.
Голос Брауна звучит очень устало. Он все еще сидит на земле:
- Лейтенант, я все равно ничего не смогу прочесть в такой темноте… Вы помните содержание приказа?
- Да, сэр.
- Перескажите его своими словами.
- Полковник Хаукинс выступает вам навстречу с подкреплениями из форта Гаттерас. Он приказывает вам занять оборону вокруг маяка, и удерживать позицию до подхода своих сил.
В ответ слышен вздох. Как и солдаты, полковник Браун проделал пешком двадцать три с лишним мили. Теперь ему кажется, будто каждая жилка его мускулов готова зазвенеть, как натянутая струна.
- Лейтенант, помогите мне подняться… - произносит он. – Спасибо… Вы встретили еще кого-нибудь из офицеров моего полка?
- Да, сэр.
- Найдите их. Если не ошибаюсь, здесь, у подножия маяка есть дом?
- Дом смотрителя, сэр.
- Созовите их туда. Подождите! И еще…
Появившись из сумерек, к маяку приближается еще одна отставшая группа волонтеров. К их чести, винтовки сохранили все, но вот униформа страдает пробелами. Почти ни у кого не осталось шинелей и одеял, а кто-то вообще пришел в одной рубахе. Несмотря на дневной зной, после наступления темноты становится прохладно, с океана дует холодный ветер и вскоре раздетых начнет бить озноб.
В течение часа окрестности гаттерасского маяка превращаются в импровизированный военный лагерь. По крайней мере, тут есть вода и даже можно найти топливо для костров. Офицеры кое-как наводят порядок. Убедившись, что посты выставлены, полковник Браун позволяет себе сомкнуть глаза.
Что касается конфедератов, то основная часть их колонны устраивается на привал в девяти милях к северу, вокруг еще одной опустевшей деревушки, покинутой перепуганными «приспешниками янки». Ее названия так и не узнают. Несмотря на голод, усталость, натертые ноги и прочие последствия дневного марша, солдаты в хорошем настроении. Если отступающие «избавились» от одеял и шинелей, то преследователи, наоборот, пополнили снаряжение. В хижинах сбежавших «приспешников» обнаруживается картофель, мука, соленая свинина и говядина, а также горшки и котлы.
Разводятся костры, ощипываются куры, не такие догадливые, как их хозяева, хотя и не совершившие никаких преступлений против «дела Юга». В общем, настроение поднимается еще выше. Тем более, что о провале стратегического плана полковника Прайта почти никто не подозревает. Сам Прайт находится в недоумении, но скрывает свои сомнения.
Вода в котлах кипит вовсю, когда со стороны маяка раздается пальба, в которой принимают участие десятка четыре винтовок. Все умолкают и прислушиваются. Кто-то даже вскакивает на ноги. Можно предположить что отступающие янки – наконец-то! - столкнулись с перегородившим им путь полком Генри Шава. Но перестрелка вдруг смолкает, так же неожиданно, как и началась.
Как выясняется, несколько человек из авангарда, окрыленные азартом преследования, наконец-то настигли «янки». Но за прошедшие два часа собравшиеся вокруг гаттерасского маяка группы беглецов снова превратились в более-менее дееспособный боевой организм. Встретив нестройный залп с передового пикета, энтузиасты ответили такой же неприцельной пальбой и отступили.

 

Если основная часть конфедератской колонны нашла ночлег в брошенной деревушке, то ее арьергард ночная темнота настигает на пустынном пляже. Не имея возможности, в отличие от передовых частей, подбирать брошенную «янки» одежду, голодные, измученные перетаскиванием пушек и не имея в заплечных мешках ничего, кроме нескольких сырых картофелин, почти без топлива, они проводят эту ночь намного хуже.
С рассветом в расположении «артиллерийского парка» появляется адъютант полковника Прайта. Уже раздобывший где-то собственного пони, он выглядит лучше, чем вчера вечером.
- Сэр, полковник велел передать, чтобы вы постарались ускорить движение. Вчера ночью наш авангард вступил перестрелку с пикетами янки. Судя по всему, решительное дело произойдет в ближайшие часы.
Капитан Маквортер выслушивает приказ, рассеянно вытирая испачканные в золе руки. Единственная картофелина, найденная на дне чьего-то рюкзака, даже кое-как испеченная, может оказаться вкуснее любых индеек и бекасов. Особенно, если накануне человек совершит путь в двадцать миль по раскаленным пескам, не положив на зуб ни крошки.
- Лейтенант, мы сделаем все что сможем, - обещает он. - Но, попрошу вас обратить внимание полковника на то, что мои люди почти сутки не видели пищи. А между тем, им пришлось вручную тащить орудия по этим чертовым дюнам.
Капитан Маквортер замолкает, давая посланцу возможность своими глазами увидеть состояние дел.
- Я все передам полковнику, сэр, - обещает адъютант. – Но сейчас вам необходимо приложить все силы.
Самое время пообещать, что впереди, на месте ночлега основной колонны, найдется какая-то пища, но адъютант в этом не уверен. Скорее всего, уставшие от марша и оголодавшие пехотинцы съели все, что нашли, не подумав о тех, кто следует за ними.
- Мы сделаем все, что сможем, - обещает капитан Маквортер. – Рота, подъем!
С кислыми лицами его люди поднимаются с песка и начинают навьючивать на себя снаряжение. Происходит спор, чья очередь тащить злосчастные гаубицы. Адъютанту Прайта остается только отдать честь. Вскочив на «болотного пони», он отправляется догонять основную колонну.
Между тем, отправившись в авангард, полковник Прайт узнает что…
- Янки заняли оборону вокруг маяка, сэр! – майор Ли выглядит мрачно. – Судя по всему, сэр, полковнику Шаву не удалось высадиться у них в тылу.
Пони, на которых восседают офицеры, принимаются как ни в чем ни бывало щипать пожухлую сухую траву.
- Почему?
- Я тоже этого не знаю, сэр.
Наступает время неприятных размышлений. Почему Шав не сумел высадиться, полковник Прайт еще не знает, но что это так, совершенно ясно. Флотилия с десантом на борту продолжает болтаться в почтенном отдалении от берега. Простая логика подсказывает, что в форте Гаттерас уже знают обо всем произошедшем. Будет странно, если на помощь Двадцатому Индианскому полку, командир которого твердо намеревается дать бой у маяка, не подойдут подкрепления.
Возможно что эти подкрепления уже на подходе. И тогда ситуация изменится почти зеркально. Если собравшиеся с силами янки начнут наступление, они сразу опрокинут относительно малочисленный авангард майора Ли, и двигаясь дальше, одну за другой будут сминать растянувшиеся роты Третьего полка Джорджии.
Надлежаще все это обдумав, полковник Прайт смотрит майора Ли:
- Майор, проверьте пикеты. В случае, если враг начнет наступление большими силами, отходите. Я вернусь назад, и соберу наши силы у деревни, которая… Как ее называют?
Майор Ли тоже не помнит названия. Не помнит, и вообще никогда не знал.
- В общем, неважно, - продолжает Прайт. - Я соберу полк у этих чертовых хижин, подтяну артиллерию, и если полковник Шав все-таки сумеет высадиться, мы еще зададим жару янки.

 

В результате всех этих донесений, рекогносцировок и приказов большая часть полка к полудню собирается в той же брошенной деревне и в растущей недалеко от нее чахлой роще. Большинству солдат удается что-то поесть и даже немного подремать.
Не зная подробностей, они уже догадываются, что дела пошли не совсем так. В одиннадцать часов раздаются команды «Строится!». Солдаты покидают тень и остывшие кострища, навьючивают на себя снаряжение и подобранные накануне трофеи. Тем не менее, для большинства оказывается неожиданностью, что продолжать марш предстоит не к гаттерасскому маяку, а в обратном направлении.
Просто за это время полковник Прайт получил новую информацию. Во-первых, даже если янки еще не подвели подкрепления из форта, то подход этих подкреплений дело времени, и времени недолгого. Простая прикидка показывает, что это случится раньше, чем конфедераты успеют, подтянув к маяку наличные силы, опрокинуть полковника Брауна. Во-вторых, Восьмой Северокаролинский полк до сих пор остается на борту судов флотилии Линча. Таким образом, в результате реализации хитроумного плана возникает перспектива, обратная ожидаемой: соединившись, янки могут обрушиться на один из полков, в то время как второй будет бессильно наблюдать за этим с бортов кораблей.
Звучат команды «Марш!» «Не отставать!». Так как предполагается, что часть отставших вчера янки попряталась в болотах, и теперь они могут доставить неприятности, Прайт приказывает пустить передовую роту «G» в рассыпном строю.
Отступление начато вовремя. Почти в это самое время приведенные полковником  Хаукинсом роты Девятого Нью-йоркского полка, соединившись с Двадцатым Индианским полком, выступают вдогонку конфедератам. Таким образом, сутки спустя после начала «гонки», ситуация складывается почти зеркальная. Но и это еще не все.

 

- Сэр, что это такое?
Лейтенант-полковник Райт представляет собой довольно живописное зрелище. Он трусит на своем низкорослом пони, держа на плече батальонное знамя, взятое у выбившегося из сил знаменосца. Оглянувшись на сержанта, тычущего пальцем в сторону океана, Райт переводит взгляд.
- Это? – следует пауза. - Ну, сдается мне, это пароход янки.
Это в самом деле большой винтовой пароход, с высокой трубой и двумя мачтами. Флага еще не видно, но скоро можно будет проверить правильность предположений.
- Парни, а кто из вас бывал под артиллерийским обстрелом? – вдруг интересуется Райт, раньше других предугадав, к чему идет дело. – Когда вокруг рвутся бомбы, свистит картечь и все такое?
Как выясняется, никто. Третий полк Джорджии был переброшен на остров Роанок месяц назад. А до этого он квартировал в окрестностях Норфолка. Там были возможности всласть наслушаться грохота морских пушек, но не выпадало случая под их обстрел попасть.
Пароход приближается, Через несколько минут над его носовой частью расцветает клубок серого дыма. Пролетев над головами людей роты «G», снаряд с грохотом разрывается на противоположном берегу экзотического острова. Второй снаряд, тоже пронесясь по крутой дуге и оставив за собой чуть заметную дымную трассу, рвется посередине земной тверди, подбросив в воздух тучу песка.
Еще не зная, что одна из полевых гаубиц уже брошена, а вторая безнадежно отстала от головы колонны, Райт оглядывается. Скоро он догадается, что именно раздуваемый ветром флаг, который он держит на плече, служит ориентиром для комендоров парохода. А между тем, более неудачного места, чтобы попасть под обстрел, трудно и придумать. Местами на острове Гаттерас растут более-менее приличные группы деревьев, но вот как раз этот отрезок суши лишен даже кустика. И к тому же, просматривается насквозь - можно одновременно любоваться и панорамой Атлантики, и видом внутреннего моря.
"Корабль янки" - вообще-то это «Монтиселло», вооруженный пароход флота Соединенных Штатов – бросает якорь. Его командир явно собирается сделать все, от него зависящее, чтобы стереть конфедератов с лица острова Гаттерас. В окуляре его бинокля растянувшаяся колонна противника кажется мелкой и беспорядочной муравьиной россыпью. Только муравьи двигаются куда быстрее.
Пушки «Монтиселло» дают следующий залп. Снаряды рвутся среди дюн. Комбинации звуков мало отличаются от тех, которыми месяц назад наслаждались артиллеристы майора Вуда: грохот, низкий пронзительный гул, оглушительный грохот разрыва и «бип-бип-бип!» разлетающихся осколков.
Есть вещи, которые трудно выносить даже ветеранам. Например, находится на открытой местности, под артиллерийским обстрелом, от которого не спрятаться, и на который не ответить. Колонна конфедератов окончательно распадается. Большинство устремляется вперед, к небольшой роще, которая, как кажется, может хоть немного укрыть от обстрела. Не у всех остаются силы бежать. Предельная усталость приглушает даже инстинкт самосохранения. Некоторые, падая на землю при очередном разрыве, пытаются найти защиту за невысокими гребнями барханов. А другие напротив, медленно бредут, увязая в песке, только инстинктивно вжимая голову в плечи во время взрывов.
Легче не становится. Носовое орудие продолжает швырять снаряды по отставшей части колонны, а остальные пушки берут под прицел рощу, в которой конфедераты мечтали найти укрытие. Впрочем, пока эффект пальбы остается, в основном, зрелищным. Наблюдателям с «Монтиселло» кажется, будто их огонь наносит противнику огромные потери. Проверить зрительные впечатления на таком расстоянии, сквозь пелену порохового дыма, невозможно. Так что, можно вообразить, будто рассеявшаяся масса конфедератов двигается на север, оставляя за собой груды трупов.
Коммодору Линч, чьи корабли двигаются с другой стороны острова-дамбы, происходящее видно лучше. К тому же, ему не мешает пороховой дым. Хотя, теоретически, «Монтиселло» находится в зоне дальности нарезных пушек, Линч и не пытается открыть ответный огонь. Учитывая качку, сбивающую наводку орудий, пущенный по навесной траектории снаряд имеет больше шансов попасть по острову, чем по федеральному кораблю. Остается довольствоваться ролью зрителя и считать выстрелы.
Только с наступлением сумерек «Монтиселло» прекращает огонь.
- Сколько всего было выстрелов, Джон? – интересуется Линч, уже уверенный, что продолжения канонады не последует.
- Четыреста сорок один, сэр!
Подробности станут известны позже. Трудно поверить, но все потери конфедератов трехчасового обстрела будут равны трем раненным, задетым упавшими на излете осколками снарядов. Но это выяснится потом. А пока,  уже в полной темноте, основная масса отступающих конфедератов добирается до Чикомикомако.
Погрузка происходит в полной темноте и беспорядке. Многие солдаты отбились от своих рот. Хотя накануне конфедераты смеялись над противниками, побросавшими «лишнюю» одежду во время отступления, сегодня они сделали то же самое. Многие возвращаются босиком, без ботинок и носков. Кое-кто, добираясь к шлюпкам по вязкому дну, ухитрился потерять даже штаны.
Полный подсчет потерь будет потом. А пока, пароходы «москитной флотилии» один за другим поднимают якоря и берут курс в сторону острова Роанок. Три человека ранены при обстреле, один умрет от переутомления и солнечного удара уже на борту корабля, а еще один солдат из роты «K» окажется пропавшим без вести. Как позже выяснится, потеряв рассудок, он принял решение навсегда остался на этом острове.

 

В те вечерние часы, когда десант полковника Прайта в беспорядке грузится на пароходы "москитного флота", в центре Атлантики, где по-прежнему крейсерствует неуловимый "Самтер", начинает бушевать шторм. В бухту Пенсаколы, где уже полгода молчаливо смотрят друг пушки противостоящих фортов, ночью благополучно проскочит очередной нарушитель блокады. Назревают кое-какие события, громкие по местным масштабам - пока только несколько офицеров знают, что генерал Брагг решил организовать ночное нападение на форт Пикенс, гарнизон которого по-прежнему состоит из трех рот регулярной пехоты и трех сотен “зуавов Уилсона”…
А в дельте Миссисипи, блокируемой отрядом федеральных кораблей, сигнальщик с парового шлюпа "Ричмонд" заметит на рассвете плывущий по течению челнок. После нескольких окриков челнок пристанет к борту "Ричмонда". Его единственным пассажиром окажется немолодой негр, одетый в поношенный суконный костюм. На естественный вопрос "Откуда ты сбежал?", негр горячо возразит что…
- Неправда, масса! Я вовсе не раб, я вольный негр!"

 

На этой фразе телефон снова разразился звуками.
- Всегда готов! - бодро сообщил я, подняв трубку.
И опять ошибся.
- А к чему ты у нас всегда готов? - тут же поинтересовалась Надька.
- А…! - сказал я. - Это ты!?
- То есть? – чуть удивленно переспросила она. - Ты ждешь еще кого-то?
- Нет, - сказал я, придав своему голосу мурлыкающие нотки. - Только сестру. Она позвонить должна.
- Как это мило! - в тон мне ответила Надька. - В таком случае, как там у тебя, насчет планов на вечер?
Двадцать минут назад я мог точно ответить на этот вопрос. Но теперь замялся, как философский ослик между равноудаленными копнами сена. С одной стороны, мне совсем – ну очень совсем! - не хотелось Надьку отшивать. С другой стороны я понимал, что невинное застолье в честь именин шестилетней племянницы может иметь непредсказуемое продолжение.
- Есть одно дело... - промямлил я. - Тут, понимаешь, у племянницы сегодня как бы оказалось день рожденья.
- Ну, и? - спросила Надька.
- Ну, и как бы, мне нужно будет присутствовать, - объяснил я. - Но к одиннадцати я вернусь. М? Нормально?
- Угу! - в тон мне ответила она. - Нормально-то нормально... А если не придешь? Или опоздаешь? Мне ночевать под дверью?
- А куда я денусь? - спросил я.
- Мало ли чего, - сказала она. - Ножку подвернешь. Или в милицию попадешь. К голубым волшебникам. Которые начнут тебе подарки дарить и в человека превращать.
- А ключ? – спросил я, и тут же вспомнил, что в свой предпоследний визит Надька выложила ключ на стол и с собой не забрала. – Давай я его над дверью спрячу. Там же, где и в прошлый раз. М?
Она подумала.
- Ну, хорошо. Только не очень опаздывай. Это не в твоих интересах.
- О кей! - сказал я. - Только когда будешь брать ключ, убедись, что никто не подглядывает.
- Не вчера родилась, - ответила Надька. - До встречи, мой сладкий.
И повесила трубку. Мое настроение поднялось еще на пару градусов. Я осторожно пробарабанил кулаками по столу, издал радостный клич, что-то среднее между криком Тарзана и боевым воем команчей, с минуту поболтался, откинувшись на стуле и балансируя на двух задних ножках. После чего, когда эмоции несколько улеглись, снова поглядел на экран.
"- Неправда, масса! Я вовсе не раб, я вольный негр!" - прочитал я.

 

"- Неправда, масса! Я вовсе не раб, я вольный негр!
- И давно ты стал свободным негром?
На гафеле парового шлюпа “Ричмонд” лениво полощется звездно-полосатый флаг. Корабль стоит на якоре в дельте Миссисипи, а в его командирской каюте сейчас разыгрывается сцена, участниками которой оказались два офицера флота Соединенных Штатов и один негр с неопределенным социальным статусом.
- Тридцать лет назад, масса, - отвечает тот.
Устье Миссисипи выглядит на карте шедевром хаоса, на который способна природа, когда ей дадут всласть порезвится. Дельта реки густо источена массой устьев, островков и мелких протоков, но ее основное течение, несколько раз изогнувшись, разбивается на четыре рукава, далеко вытянутых в Мексиканский залив. Рукава текут между полосок суши, намытых за последние миллионы лет. Место, где река разветвляется на них, называется “вершиной проходов”.
Очертания и глубины рукавов постоянно меняются. В последние годы судоходными из них были два. Но теперь идет война, и с торговой навигацией надолго покончено. Маленький отряд из четырех федеральных кораблей блокирует выход в океан, мешая добрым южанам продавать в Европу свой хлопок.
- Тогда где документ, из которого следует, что ты вольный негр? - интересуется коммодор Поуп.
Он сидит в кресле, прикрученном к полу, критически рассматривая негра и прислушиваясь к своим ощущениям. Ощущения эти неважные. Климат низовьев Миссисипи вообще тяжел для чужаков, а сегодня у командира корабля капризничает желудок. Причина тому, скорее всего, случайно выпитый накануне стакан забортной воды.
- У меня его отобрали, масса, - отвечает негр.
Плывущий по течению челнок заметили на рассвете. Его единственным пассажиром оказался этот самый негр, одетый в поношенный суконный костюм и упорно настаивающий на звании свободного человека.
На вид ему можно дать и тридцать пять лет, и все сорок. На юге есть знатоки, умеющие с первого взгляда определить группу африканских племен, из которой вышли предки негра. Но даже полным дилетантам ясно, что такой темный отлив кожи бывает только у чистокровного потомка африканцев.
Влетевший в иллюминатор огромный москит становится четвертым участником действия. За бортом “Ричмонда” журчат мутные воды великой реки, по обе ее стороны тянутся почти непроходимые берега, заросшие чахлыми кипарисами и болотными пальмами. Эти берега не только труднопроходимы, но труднодостижимы, ввиду вязкого дна и заторов из плавучего леса.
Не испытывая проблем с желудком, лейтенант Вилькок весело переглядывается с командиром.
- Кто его у тебя отобрал? – интересуется он.
И резким движением убивает присевшего на щеку москита.
- Не знаю, масса, - отвечает негр. - Двое белых. Они хотели снова продать меня какому-то джентльмену из Алабамы.
Звучит достаточно правдоподобно. Понятие свободы абстрактно, но эта абстракция может иметь толщину листка гербовой бумаги. Такое зачастую бывает в южных штатах. Рассеянный взгляд Поупа рассеянно натыкается на развернутую на столе карту низовьев Миссисипи.
- В таком случае, как тебя зовут?
Негр переводит взгляд с одного офицера на другого.
- Меня зовут Джим, масса, - отвечает он. - Джим Уокер.
- А кому ты принадлежал раньше? - интересуется Поуп. - До того, как получил вольную?
Не сразу ответив, негр называет имя некоей миссис Синди Кроуфорд из Нового Орлеана. Вилькок ухмыляется, как игрок, придумавший убийственный ход.
- Тогда снимай рубашку, - предлагает он.
Мнимый Джим, свободный негр, заметно вздрагивает.
- Зачем, масса? - спрашивает он изменившимся голосом.
- Потому, что мы так тебе приказываем!
Снова посмотрев на офицеров, негр понимает бесполезность пререканий. Медленно скрестив руки на животе, он начинает задирать рубашку. Лейтенант достает сигару, но откусить ее кончик не успевает.
- Повернись-ка еще!
Его указательный палец делает жест, как бы прокручивающий стрелку невидимых часов. Коммодор Поуп на минуту забывает о своем желудке. Черная спина перекрещена десятком выпуклых узловатых шрамов. Шрамы довольно старые и оставлены ударами тяжелого кнута, нанесенными с оттяжкой и со знанием дела.
- И ты хочешь сказать, что тебя так разукрасили, когда ты был свободным негром? - интересуется штурман.
Негр смотрит на него, чуть выпучив глаза и приоткрыв рот. Почему-то на этот вопрос у него не подготовлено ответа.
- Расскажи-ка нам лучше, с какой плантации ты сбежал?
Офицеры переглядываются с видом людей, доказавших свое, и без того очевидное, умственное превосходство. О том, что условия соревнования были изначально неравными, они как-то не думают, ибо в каждом из нас сидит самовлюбленный кретин. Они ожидают, что негр будет все более запутываться в собственной лжи, но ошибаются. Пробормотав что-то невнятное, негр с шумом валится на колени. У него не выдерживают нервы.
- Масса! Масса капитан!
Из его груди вырываются самые настоящие рыдания. Несколько ошеломленный результатом своего следственного приема, Вилькок с отвращением стряхивает с колен черные волосатые ладони. Из невнятных всхлипываний великовозрастного найденыша пока можно только понять, что бежать в заросли дельты, в обычное время населенные только кровососущими насекомыми и аллигаторами, его заставило что-то, действительно ужасное.
Стрелка корабельного хронометра упирается в цифру “XII”. Коммодор Поуп снова прислушивается к своему желудку. Повторно встряхнув с колен пальцы негра, лейтенант переходит к противоположной стене.
- Одним словом, его приметы, вместе с именем хозяина, можно найти в новоорлеанских газетах, - резюмирует он.
Несмотря на безмятежный тон, чувствует себя он не очень уверенно. Вполне насладиться предыдущей сценой мог бы только законченный садист.
- А вот нужно ли нам это делать? - добавляет лейтенант.
- То есть, ты хочешь сказать, что хозяину этого негра нам возвращать не следует? – уточняет Поуп.
Сидящий на полу негр медленно переводит потухший с одного офицера на другого. Порыв отчаянья переходит в прострацию.
Следующая идея просто повисает в воздухе.
- Его хозяин, или сын его хозяина, или брат, или кто там еще, наверняка служат в армии мятежников, - лейтенант явно подталкивает командира к соответствующим выводам. - А у нас не хватает людей для службы на угольных транспортах.
Двое собеседников - негр не в счет - не могут не почувствовать, что ступают на зыбкую почву, имя которой “политика”. Коммодор молчит. Негр тоже. Вилькок находит время откусить кончик сигары.
- Что если бы нам воспользоваться правом военной контрабанды? - продолжает он, рассеянно сунув его в карман. - Чем мы хуже генерала Батлера? В самом деле! Мы можем заряжать наши пушки порохом, который захватим у мятежников, мы получаем нашу долю от захваченного хлопка, так почему же - черт возьми! - мы не можем использовать перебежавших к нам негров для погрузки угля?
О действиях генерала Батлера им тоже, само собой, известно из газет. Если бы луизианские негры читали северные газеты, они бы пачками бежали на федеральные корабли, тыча себе в грудь пальцами и гордо заявляя: “Я контрабанда, масса!” Если президент Линкольн затыкает рты оппозиционных политиков, давая им командные посты в армии, то генерал Батлер не уступает ему в беспринципности. Умеренный демократ, он не поколебался использовать негров, перебегающих в расположение его частей, для строительства укреплений вокруг форта Монро.
Поуп вздыхает.
- Только с неграми дело обстоит сложнее, чем с порохом или хлопком, - напоминает он. - Мы ведь с тобой не юристы. Это уже политика. Дик!
На пороге каюты возникает матрос с обувной щеткой в руках.
- Пускай его... - начинает коммодор Поуп и поворачивается к негру. - Так как тебя звать, парень?
Тот смотрит на него широко открытыми глазами.
- Джим, масса, - произносит он.
Из чего следует, что хотя бы часть предыдущих показаний ложью не является.
- Ну, что же Джим... - начинает Поуп. - Ступай с этим матросом. Отведи его на камбуз, - продолжает он, обращаясь уже к вестовому, - пускай его накормят.
- Масса...
Поуп вздыхает снова.
- Мы не будем возвращать тебя хозяину, - говорит он. - Флот Соединенных Штатов берет тебя под свою защиту. Ты будешь служить матросом на угольщике, и получать жалование юнги первой статьи. А теперь отправляйся, пока я не передумал.
Вопреки ожиданиям, новых проявлений признательности не следует. Медленно поднявшись на ноги, негр ссутулясь выходит следом за вестовым. Дверь капитанской каюты закрывается.
- По крайней мере, пока не кончится война, - добавляет Поуп. - А тебе придется составить рапорт на имя начальника Морского департамента. Я подпишу.
Подытожив инцидент и ощутив сильный спазм в желудке, он резко встает. Случайный взгляд снова падает на карту устья. Неожиданно коммодору приходит в голову, что она похожа на картинку из некоего анатомического атласа, изображающего внутренности невиданного существа, кишечник которого, по затейливой прихоти природы, разветвляется сразу на четыре задних прохода.
Более масштабная карта даст другие поводы для сравнений. Если бросить беглый взгляд на карту Конфедерации Южных штатов, то извилистый ствол основного течения Миссисипи может показаться позвоночником монстра, возникшего не то из мирового океана, не то из перекрестного скрещивания экономико-географических реалий с человеческой глупостью и безответственными политическими амбициями.

 

Анатомические аналогии в области географии впечатляют, даже когда граничат с симптомами бреда. Какой-то умник сравнил реку Миссисипи с хребтом мятежного Юга. Тезис этот подлежит проверке практикой, но есть основания предполагать, что и после ампутации “позвоночника” Конфедерация будет способна не только кусаться, но и совершать резкие движения. Что же касается сердец, то судя по речам южных ораторов, они бьются в каждом очаге плантаторской усадьбы, в каждом тюке хлопка на речной пристани, в каждом ударе церковного колокола. Из чего следует, что сердец у Конфедерации больше, нежели голов у легендарной гидры.
Посмотрите на карту восточного побережья. Близость двух столиц бросается в глаза. Разделенные сантиметрами бумаги, часами езды локомотива, днями пехотного марша, подстегиваемые нервными импульсами телеграфных линий, обе столицы живут в ожидании какой-то судьбоносной схватки. Под черепными сводами правительственных зданий, где до утра горят огни, происходят какие-то процессы, не всегда постижимые с точки зрения простых людей. Но если сравнить тексты речей и воззваний, которые выходят по обе стороны “фронта”, возникнет повод задуматься, нет ли у обоих противников тяжких проблем с адекватным восприятием действительности.
Есть еще повод для фантазий. Отодвиньте карту от себя. Закройте глаза. Мысленно попытайтесь увидеть все снова. Если у вас плохо со зрительной памятью, и наоборот, благополучно с фантазией, вы сможете увидеть удушающих друг друга сиамских близнецов. Или сцепившихся в утробе зародышей. Или двух чудовищ, не то заглатывающих друг друга, не то сливающихся в акте противоестественной любви.

 

- Присаживайтесь, коммодор, - обменявшись рукопожатием, Стивен Меллори, морской секретарь Конфедерации вновь опускается в кресло. - Как доехали?
В то самое время, когда последний из пароходов "москитной флотилии" уже бросил якорь в Кроатанском проливе, прибывший из Норфолка коммодор Форрест усаживается по другую сторону стола.
- Спасибо, сэр. Не выспался, в остальном же все благополучно.
Ему за шестьдесят. Высокий, статный старик, с длинной гривой седых волос, Форрест возглавил Норфолкское адмиралтейство сразу же после захвата. Вернее, он возглавил то, что от адмиралтейства осталось. Несмотря на относительную географическую близость, служебные обязанности мешают ему часто бывать в Ричмонде.
- Как дела в Норфолке?
- По-прежнему тихо, - отвечает Форрест, занимая место по другую сторону широкого дубового стола. - Не считая того, что янки каждую неделю устраивают артиллерийские учения. У них ведь нет необходимости так экономить порох, как экономим его мы.
- Кстати, о порохе! - вспоминает Меллори. – В каком состоянии находится тот порох, который вы нашли в трюме «Мерримака»?
- В цистернах, которые мы уже вскрыли, он оказался совершенно сухим.
- Это приятно слышать, - Меллори протягивает руку за колокольчиком. - Хотите кофе, мистер Форрест?
- С удовольствием.
У Стивена Меллори штатский вид, грузная фигура, и бледное, одутловатое лицо человека, который никогда не взбирался на мачты и всходил на корабельные палубы только в качестве пассажира. Но пока бывший адвокат и сенатор от штата Флорида неплохо справляется с обязанностями морского министра Конфедерации.
- Вы не получали вестей с острова Роанок? - интересуется Форрест. - Позавчера вечером мне принесли депешу от коммодора Линча. Он сообщил, что он вместе с полковником Прайтом намеревается провести операцию против янки на острове Гаттерас.
- Я читал эту депешу, - подтверждает Меллори. - Это последнее, что нам поступило с острова Роанок. Впрочем, ведь все сообщения с побережья Южной Каролины идут через Норфолк, а уже от вас переправляются в Ричмонд.
- Да. Я просто подумал, что телеграмма могла опередить меня, когда я трясся в поезде.
Меллори разводит руками. Роты полковника Прайта уже вернулись на Роанок, но в Ричмонде об этом узнают только послезавтра.
- Как идут работы на «Мерримаке»?
- Я обо всем писал. На сегодняшний день корпус разобран до ватерлинии. Мистер Портер довольно энергично руководит работами по возведению каркаса каземата. Он и лейтенант Джонс. Они неплохо ладят друг с другом. Не то, что с мистером Бруком... – вздохнув, Форрест ненадолго замолкает – Да, о мистере Бруке! Как я понял из его телеграмм, именно проблема с железными пластинами может остановить работы на «Мерримаке».
Теперь у Меллори возникает повод вздохнуть. Найденные в крюйт-камере «Мерримака» медные цистерны, до которых вода добралась раньше огня, пока избавили его от необходимости решать вопрос о порохе для будущего броненосца на уровне морского министерства. Что же касается брони …
- Не далее как вчера я говорил на эту тему с мистером Бруком. Единственным заводом, способным прокатывать железные плиты, остается железный завод Тредегара. Он перегружен заказами. И отправление в армию «батальона Тредегара», отнюдь не улучшило положения вещей.
- Да, я помню. Но кто мог знать, что война продлится так долго?
Это «долго» пока равно шести месяцам. Любопытно, сколько граждан Конфедерации готово представить срок… ну, скажем, в четыре года?
- Да, в самом деле, - в голосе Меллори невозможно заподозрить иронию. – Это было совсем непросто предсказать.
Форрест бросает на него испытывающий взгляд. Может быть, его собеседник как раз относился к числу редких прозорливцев. А иначе, как объяснить, что еще весной, только вступив в должность, он решительно поставил перед правительством Конфедерации вопрос о строительстве таранного броненосца?
- В общем, вам следует самому переговорить с мистером Бруком. А также с руководством завода Тредегара.
- Вы считаете, это поможет? – интересуется Форрест.
Меллори разводит руками:
- Во всяком случае, у вас будет случай самому ознакомится с положением вещей.
Наверное, ни одному морскому министру не приходилось иметь дело с задачей, до такой степени обескураживающей. Три с половиной тысячи миль береговой линии. Блокирующий ее вражеский флот, по числу кораблей входящий в тройку самых сильных флотов мира. Полное отсутствие собственных боевых кораблей специальной постройки. И поразительно слабые промышленные ресурсы нового государственного образования, по размерам равного Западной Европе.
- Кстати, мистер Меллори, как обстоят дела с тем тараном, который построили Новом Орлеане?
- Вы имеете в виду так называемую «черепаху»?
- Да.
- А что вы о ней знаете?
- Только то, что писали в газетах.
Меллори усмехается:
- Вокруг этой «черепахи» складывается любопытная ситуация. Особенно, с юридической точки зрения.
- А что такое?
- Таран принадлежит частным владельцам, - объясняет Меллори. - Некоему мистеру Стивенсону и группе джентльменов из Луизианы. Они купили на паях винтовое судно, и перестроили его на какой-то частной верфи в Алжире. Теперь они требуют от правительства Конфедерации выдачи каперского свидетельство. И подписать с ними контракт, согласно которому они берутся пустить на дно корабли янки, стоящие в «вершине проходов».
Последняя фраза немного проясняет суть дела. За последние месяцы коммодору Форресту пришлось вплотную познакомится с проблемами броненосного судостроения. Поэтому ему тяжело представить броненосец, гоняющийся в Мексиканском заливе за торговыми парусниками янки.
- И в чем проблема? - осведомляется он.
- Проблема в том, что цена, которую они требуют за каждый утопленный корабль, совершенно фантастична, - объясняет Меллори. - А между тем, Новый Орлеан крайне нуждается в снятии блокады.
Невысказанный подтекст последней фразы: хлопок, его величество король хлопок, цены на который в Европе ползут вверх, и полные до крыш пакгаузы вдоль берега Нового Орлеана.
- Коммодор Холлинз пытался уговорить компанию мистера Стивенсона уступить свой таран военному флоту, - продолжает Меллори. – Но те по-прежнему настаивают на получении каперского свидетельства и заключении контракта с центральным правительством.
Меллори усмехается. Казус, возникший вокруг построенного в Новом Орлеане «броненосного тарана», его действительно забавляет. Как-никак, он юрист и человек с воображением.
Что же касается самого «тарана»…

 

По контрасту с пасмурным Ричмондом небеса над Луизианой безоблачно ясны. Довольно жарко, хотя солнце еще не в зените. На гафеле парового шлюпа «Мак-Ре» вяло полощутся «звезды и бруски». Корабль стоит на якоре у набережной Нового Орлеана, напротив площади Джексона и старинного католического собора.
Поднявшись на шканцы, капитан Хугер видит двух офицеров. Один из них опершись на фальшборт, лениво поигрывает брелком часов, второй рассеянно рассматривает берег.
- Джентльмены, подойдите сюда! - произносит Хугер.
Он только что вернулся с берега. Это статный сорокалетний мужчина с красивой окладистой бородой, которую он начал отращивать сразу после смерти последней жены. Она была янки, и сестра какого-то офицера регулярной армии, с никому не известной фамилией Мид. В мир иной она отошла достаточно давно, и к началу войны за независимость борода вдовца приобрела солидный вид.
Отбросив рассеянность и флегму, лейтенанты Уорлей и Эглистон подходят. Обоим лет двадцать, оба диссиденты флота Соединенных Штатов, и оба до сих пор носят темно-голубую форму,  в которой вышли в отставку сразу же после начала сецессии.
- Я только что разговаривал с коммодором Холлиндзом, - начинает Хугер. – Хозяева тарана отказываются передать свое судно нашей флотилии. И даже продолжать переговоры на эту тему. Они считают свой корабль частной собственностью, которую они вправе использовать, как им хочется.
- Сэр, а коммодор не пытался напомнить им о нашем общем долге перед Конфедерацией? – интересуется лейтенант Уорлей.
Хугер усмехается.
– Не далее как вчера вечером я встретил одного из них на берегу. Мистера Пица, - уточняет он. - И сам напомнил этому джентльмену о его патриотическом долге. Мистер Пиц отвечал, что не меньше меня предан Делу Юга. Но он, вместе с друзьями, вложил свои деньги в судно, строить которое до недавнего времени все военные специалисты мира считали безумием. А теперь эти джентльмены хотят получить проценты со своих вложений.
Лейтенант Уорлей переглядывается с лейтенантом Эглистоном.
- Более того, - продолжает Хугер. - Мистер Пиц добавил, что если мы попробуем «одолжить» таран без разрешения его компаньонов, он посмотрит, как у нас это получится, и кто именно решится это сделать… Вы что-то хотели сказать, мистер Уорлей?
- Да сэр! - подтверждает лейтенант. - Я хотел сказать - это уже просто наглость.
- Беда в том, что мы действительно не можем на законных основаниях отобрать у них судно, - говорит Хугер. - Юридически таран является их собственностью. И его хозяева уверенны, что смогут продиктовать свою цену. Мы поставлены в довольно унизительное положение. Попытка захватить корабль силой может быть трактована как пиратство. Из Ричмонда не отвечают ничего определенного. Официально эту проблему решить не удается.
- Сэр!
- Что?
- Что если бы я попытался потолковать с ними?
- С кем именно?
- С этими парнями с тарана, - говорит лейтенант Уорлей.
Его палец упирается в судно, стоящее милей ниже по течению. Один только вид этого судна может послужить символом революции в корабельной архитектуре.
Иначе говоря, его стоит описать. Над водой возвышается покатый панцирь, склепаный из железных листов, в самом деле напоминающий своей формой спину гигантской рептилии. Только у черепах не торчит на спине высокой дымовой трубы. А еще нет флагштока в кормовой части, со теми же «звездами и брусками». Как вы уже поняли, это и есть тот самый «броненосный таран», по поводу которого не сошлись в цене компания «мистер Стивенсон и К» и ричмондские флотоводцы.

 

Пытаясь изложить предысторию «юридического казуса» с "черепахой", можно ненароком написать целую книгу, повествующую о том, как давно назревавшая война между северными и южными штатами совпала с техническим переворотом в военном судостроении.
Предпосылки этого переворота возникли приблизительно в то же время, когда и написаны строки, утверждавшие, что «все люди рождены свободными и равными». Пришлось бы написать о десятилетиях, на протяжении которых паровой двигатель из умозрительной идеи стал неотъемлемой реалией. О технической рутине, мешавшей введению в военных флотах бомбических пушек, и о том, как это все-таки случилось. Об экспериментах по бронированию кораблей, удачных и не очень, не продолженных главным образом в силу человеческой косности. О Синопском сражении, наглядно показавшем, что несколько крупнокалиберных бомб за считанные минуты превратят в пылающий костер любой деревянный боевой корабль. О главном конструкторе французского флота Дюпюи де Ломе, который, наконец-то, свел воедино три звена формулы «бомбы-пар-броня». И о неповоротливых броненосных батареях, заставивших гарнизон русской крепости Кинбурн выбросить белый флаг в октябре 1855 года.
В те последние десятилетия, когда перья политических публицистов сотнями строчили сочинения, клеймящие или оправдывающие социальный строй Юга, в кругах специалистов и любителей шли диспуты о дальнейшем развитии военного судостроения. Изобретатели и прожектеры десятками создавали проекты броненосцев, от бредовой «плавучей мортиры», до поразительно похожих друг на друга проектов англичанина Кольза и шведа Эриксона. Другой разновидностью идей стали «броненосные тараны», способные, по замыслу, выдержать орудийный огонь и потопить вражеский корабль ударом в подводную часть.
Хотя сама идея таранного удара древна, как финикийские галеры, воплотить какой-нибудь из этих проектов в металл пока не взялся ни один военный флот. Поэтому, можно только восхищаться предприимчивыми штатскими джентльменами из Луизианы. Пока в адмиралтействах Англии и Франции еще достраиваются первые мореходные броненосцы, на верфях янки еще даже не заложены кили судов, отобранных «комиссией по броненосцам», а поставленный в сухой док «Мерримак» представляет собой не более чем остов будущего корабля, они полукустарным образом уже соорудили нечто, доселе невиданное в истории кораблестроения.

 

- Вы полагаете, у вас получится, лейтенант? – интересуется капитан Хугер.
- Требуется только ваше разрешение, сэр, - отвечает лейтенант Уорлей.
- Попробуйте, - роняет капитан Хугер.
Тон его голоса подозрительно безучастен.
- Есть, сэр!
Явно не нуждаясь в дополнительных инструкциях, первый лейтенант отдает честь, поворачивается и проходит в сторону дымовой трубы. Хугер переглядывается со вторым лейтенантом. Уорлей тем временем подзывает подростка лет пятнадцати, тоже одетого в темно-голубую форму с медными пуговицами и серебряным якорем на фуражке.
- Мистер Морган!
- Есть, сэр!
- Распорядитесь подготовить катер.
Гардемарин Джимми Морган тоже привез свой мундир с севера, из училища в Аннаполисе. Только это было не в декабре, а уже в мае, после начала боевых действий. Пока он распоряжается – мальчишка с ломающимся голосом, отдающий приказы взрослым матросам, выглядит забавно – Уорлей спускается в свою каюту. Откуда возвращается с привешенной к поясу кобурой. В нее вложен массивный морской «кольт».
- Как наши дела, мистер Морган? - интересуется он.
- Катер готов, сэр! - неосведомленный о планах первого лейтенанта, гардемарин полон любопытства.
- Тогда займите свое место в катере.
- Есть, сэр!
Уорлей встречается со взглядом капитана Хугера.
- Может быть, все-таки, стоит раздать оружие гребцам? – интересуется тот.
- Не стоит, сэр. Хватит и моего револьвера.
- В таком случае, удачи вам, лейтенант!
- Спасибо, сэр!
С совершенно хладнокровным видом Уорлей спускается в шлюпку.
- Сейчас, парни, мы с вами отправимся на «Манассас», - начинает он, обращаясь к гребцам. – Его хозяева отказываются одолжить нам таран для нужд штата и Конфедерации. Поэтому, мы отправимся на «Манассас» и попытаемся уговорить их по-своему.
Матросы переглядываются. Ситуация становится ясней. Итак, военно-морские офицеры Нового Орлеана принялись решать деликатную проблему, не дожидаясь специальных инструкций из Ричмонда.
- Весла на воду, парни!
И катер направляется в сторону «тарана», стоящего ниже по течению. Который в последние дни стал в городе объектом оживленных толков. Любопытство зевак вполне понятно - чего стоит один только внешний вид судна! - а претенциозные заявления компании «Стивенсон и К» только подогревают любопытство.
Кажется, об этом не упоминалась раньше - у тарана имеется гордое название - «Манассас».
По мере того, как катер приближается к тарану, становятся видны люди, стоящие на вершине покатого панциря. Они высыпали наверх минуту назад, когда стало ясно, куда именно направляется катер. Скоро можно расслышать и возгласы, обещающие печальную судьбу тому захватчику, который рискнет первым подняться на борт судна. Команда «тарана» сформирована из портовых грузчиков и матросов речных пароходов, людей, склонных к браваде и преувеличенным заявлениям. Работающие веслами гребцы поглядывают на Уорлея. Этот джентльмен по прежнему спокоен.
Видна составленная из железных скоб лестница, спускающаяся по покатому борту «панциря» к ватерлинии «тарана». На палубе «Манассаса» происходит какое-то нерешительное движение: не то беспорядочное совещание, не то перепалка. Которая утихает с приближением катера. Все нерешительно замирают, ожидая продолжения событий.
Слышен скрежет багра, которым сидящий на носу матрос притягивает катер к трапу. Уорлей встает и демонстративно спокойно вынимает из кобуры огромный «кольт»,
- Мистер Морган! - тихо произносит он. - Позаботитесь о том, чтобы люди оставались к шлюпке, пока я не дам им приказ присоединится ко мне.
- Есть, сэр!
Шагнув через скамьи гребцов, Уорлей ставит ноги на нижнюю скобу трапа и деловито поднимается наверх, с револьвером наготове, и с самым мрачным выражением на лице. Неизвестно что производит большее впечатление, револьвер или выражение лица, но среди моряков "тарана" не находится никого, кто сумел бы шагнуть навстречу лейтенанту - и далее, в рай, или место, его заменяющее.
- Кажется, у нашего лейтенанта идут дела, - произносит капитан Хугер, наблюдая за происходящим в бинокль.
Можно понять, что среди героических грузчиков начинается паника. Один за другим они ныряют в раскрытые люки «тарана». Так что, поднявшись к основанию трубы, Уорлей оказывается в одиночестве.
Недолго промедлив, он тоже спускается вниз. Чрево бывшего буксира не настолько велико, чтобы долго играть там в кошки-мышки. Пара минут, и почти весь экипаж "тарана" опять возникает наверху, выскочив в те же самые люки. Четверо, не выдержав переизбытка впечатлений, просто прыгают за борт. И плывут к берегу.
Следом наверх поднимается и Уорлей:
- Вот ваша шлюпка, джентльмены! – сообщает он остальным, показывая на пришвартованный к корме "тарана" баркас. – Отправляйтесь на берег. Если ваши наниматели спросят, в чем дело, передайте им, что я, лейтенант Александр Уорлей, одолжил принадлежащий им таран для нужд Конфедерации.
И оглядывается на катер с «Мак-Рэ», откуда со вполне понятным восхищением следили за тем, как офицер в одиночку, без стрельбы и пролития крови, захватил боевой корабль.
- Поднимайтесь ко мне, джентльмены!

 

В последующие часы на североамериканском континенте произойдут еще несколько событий, по своему интересных, но не отмеченных красными чернилами в календарях. Президент Линкольн посетит смотр артиллерии и кавалерии, а отряд бригады генерала Гири пересечет Потомак у Хаперс-Ферри, захватив мельницу, на которой конфедераты заготавливали продовольствие. В Военный департамент придет телеграмма генерала Уильяма Шермана, сообщающая, что штаты Кентукки и Огайо находятся под угрозой вторжения огромной армии конфедератов, и это телеграмма, вместе с предыдущими, даст повод заподозрить достойного генерала в умопомешательстве.
Этой ночью комендант форта Пикенс будет разбужен звуками беспорядочной ружейной пальбы. Перестрелка доносится со стороны разбитого в дюнах лагеря "зуавов Уилсона". Комендант отправит на помощь "зуавам" роту солдат, и последующие полтора часа, не имея ясного представления о происходящем, будет слушать то вспыхивающую, то угасающую беспорядочную стрельбу.
Что же касается «Манассаса», то сутки спустя…

 

- Сэр, шлюпка с берега!
Новый экипаж уже осваивается со своими обязанностями. И вступивший в командование тараном лейтенант Уорлей пытается разобраться, насколько построенная «Стивенсоном и К» «черепаха» соответствует претенциозным обещаниям создателей.
Теперь, поднявшись на крышу «панциря», он видит пристающий к трапу челнок, и в нем двух джентльменов. Одного Уорлей смутно припоминает, этот седовласый худой человек с замашками речного лоцмана - один из тех, кого он вчера заставил убраться на берег. Второй кажется ему незнакомым.
- Добрый день, лейтенант! – незнакомец бросает взгляд на вооруженного винтовкой часового.
В остальном, «Манассас» выглядит так же, как и вчера, за исключением флага Конфедерации, поднятого согласно военно-морскому уставу.
- Добрый день, джентльмены! – ответствует Уорлей. – Мы с вами знакомы?
- Со мной нет, - ответствует второй из пришедших джентльменов. - Меня зовут Джордж Йозеф Пиц, я руководил переделкой этого судна, и собирался участвовать на нем в деле против янки, если бы вы его у нас не... гм! "одолжили".
- Чем могу быть вам полезен, мистер Пиц?
- У меня есть дельное предложение.
- В таком случае, подымайтесь на судно, джентльмены.
Как выясняется в следующие минуты, спутник мистера Пица был речным капитаном на Миссисипи. Его зовут Остин. Если бы "Стивенсон и К" получили от Конфедерации свою каперскую грамоту, он стал бы первым помощником. Если не самим командиром. Этого не случилось, и сейчас Остин помалкивает. Вместо него держит речь мистер Пиц.
- Поскольку я строил это судно, мне небезразлично, что с ним случится - раз уж оно попало в ваши руки. Думаю, что я мог бы быть вам полезен, раз уж вы решили пользоваться им.
- Полагаю что да, мистер Пиц. Что, если мы прямо сейчас спустимся вниз и вы мне кое-что объясните?
Если в первые минуты мистер Пиц несколько скован – в его глазах этот лейтенант выглядит молодым наглецом, хоть и храбрым, но лишившим его и судна, и заслуженных лавров освободителя Нового Орлеана от блокады – то потом он увлекается.
- Первым делом, мистер Пиц – сколько узлов может дать «Манассас»?
- Точно не могу сказать, лейтенант. До того, как мы начали его переделывать, судно было хорошим ходоком, но сейчас оно сидит намного ниже прежней ватерлинии. Думаю, больше пяти узлов теперь оно дать не сможет.
- А скорость течения в низовьях около четырех узлов, не так ли?
Собеседники стоят в машинном отделении и под их ногами хрустит угольная крошка. Кроме церемонии подъема флага и часового, непременным атрибутом американских военных кораблей считается чистота, но Уорлей еще не успел как следует навести порядок.
- Вы хотите сказать, что двигаясь вверх по течению, судно будет еле плестись? – переспрашивает мистер Пиц.
- Нет, в первую очередь меня интересовала скорость, с которой мы сможем ударить противника, - объясняет Уорлей. - Выходит, сильный удар мы сможем нанести, только спускаясь вниз по течению. Я имею в виду, достаточно сильный удар, чтобы пробить днище такого корабля как «Ричмонд» или «Пребль». Их, если вам известно, строят совсем не так, как ваши речные пароходы.
- Видимо, да, лейтенант. Я тоже об этом думал.
- А водоизмещение судна – чему оно равно сейчас?
- Тоже не могу сказать точно. До переделки оно равнялось триста пятидесяти тоннам.
- А машины - они в каком состоянии?
- Они в отличном состоянии.
Уорлей кивает.
- Надо будет отправить сюда боцмана, - решает он. – Пойдемте на орудийную палубу, джентльмены. Кстати, мистер Пиц, идея перестройки судна тоже принадлежит вам?
- Да.
- А как вы пришли к этой идее?
Что касается мистера Остина, тот слушает разговор молча, держа руки в карманах и изредка приподнимая одну из бровей. Поднимаясь следом за Уорлеем по железному трапу, мистер Пиц объясняет, что начал приходить к этой идее, читая в газетах о событиях Крымской войны, и…
- Ну и потом, лейтенант, мне не раз приходилось видеть результаты подводных ударов, которые случались с пароходами на Миссисипи. Камень или плывущее по течению бревно проделывали в днище такую дыру, что капитану оставалось только посадить судно на мель.
Поднимающийся последним Остин делает незаконченное движение, приоткрывая рот, как бы собираясь что-то сказать, но так ничего и не сказав, рот закрывает.
- Что касается наших речных пароходов, то их строят с такими тонкими корпусами, что их может пробить любое бревно, - замечает Уорлей. – Но корпуса военных кораблей делаются солидней. Поэтому, если мы хотим потопить такое судно как «Ричмонд», мы должны наносить удар на полном ходу и двигаясь вниз по течению.
На «орудийной палубе» взорам предстает двойной штурвал, тридцатидвухфунтовая пушка, дуло которой смотрит в открытый порт, маленький и узкий даже для такого небольшого орудия, и матрос со шваброй в руках.
- Выходит, мистер Пиц, вы самостоятельно подошли к идее броненосного тарана?
Мистер Пиц подтверждает что да. Во всяком случае, что по этому поводу говорят последние веяния военно-морской науки, он не в курсе.
- Дело в том, что эта идея давно обсуждается среди специалистов, но встречает серьезные сомнения, - объясняет Уорлей. - Например, многие считают, что протаранить движущееся судно, которое само будет маневрировать, можно только случайно. Удар должен прийтись под довольно тупым углом, ибо при остром угле суда просто разойдутся. Кроме того, если таранящее судно не будет иметь достаточно прочный корпус, или на нем будут плохо закреплены машины, оно тоже может получить достаточно сильные повреждения. Кстати, как закреплены машины на этом судне?
- Это хорошее и новое судно, мистер Уорлей. Мы очень тщательно проверили его, прежде чем выкупить у прежних владельцев.
- А кому оно принадлежало до этого?
- Фирме Хайта и Мака. Они использовали его как буксир.
Несколько минут спустя все трое снова поднимаются наверх, на нагретый солнцем панцирь.
- Должен сказать вам, мистер Пиц, что броня, толщиной в три четверти, или даже в полный дюйм это довольно мало, чтобы судно могло считать себя в безопасности от огня современной артиллерии. Французские броненосные батареи, которые заставили молчать русские пушки, были защищены четырехдюймовой броней… Возьмите мои спички. Лет десять назад англичане произвели опыты с одно-дюймовой броней, и результаты этого испытания оказались неблагоприятны. Некоторые специалисты даже сделали вывод, что отсутствие брони лучше, чем ее наличие.
Проще говоря, ломая слишком тонкую броню, ядра создавали целый вихрь устрашающего вида осколков. Но Уорлей не вдается в подробности.
- Вы сами понимаете, было бы нереально поставить на такое судно более толстую броню. Кроме того… - раскуривая трубку, Пиц делает паузу. – Кроме того, я рассчитываю, что небольшие размеры судна защитят его от частых попаданий. А форма панциря будет способствовать тому, что снаряды, попадая на покатую поверхность, будут соскальзывать с панциря и пролетать дальше.
- А если так случится, что тяжелый снаряд орудия Дальгрена по каким-то причинам ударит о панцирь под прямым углом?
Пауза.
- Я надеюсь, этого все же не случится.
Скусив кончик сигары, и вернув себе спички, Уорлей закуривает.
- В таком случае, остается только подытожить уже сказанное. Первое: так как мы не уверены, что таран способен выдержать обстрел, нам следует не делать себя мишенями для пушек янки. Учитывая массу и скорость тарана, мы можем быть уверенными в удачном ударе, только если скорость судна будет увеличена течением, а не наоборот. Это второе. Желательно также, чтобы корабль противника стоял на якоре, это сделает удар сильнее и полностью лишает его возможности маневра. Если, нанеся удар, мы проскочим мимо, мы рискуем, что нам придется очень медленно подниматься по течению, под обстрелом, вражеских кораблей. Поэтому… - затягиваясь, Уорлей делает паузу. -  Поэтому, атаку лучше всего будет совершить ночью.
- Я тоже подумывал об этом, мистер Уорлей.
- Вот и коммодор Холлинз тоже так считает, – лейтенант оглядывается на стоящего у флага часового. - О подробностях мы еще поговорим. Пока скажу только то, что в атаке примут участие другие корабли флотилии. Кроме того, коммодор собирается использовать против янки брандеры.
Остин вынимает изо рта уже набитую, но незазженную трубку. Предыдущее время он помалкивал, храня вид задумчивый.
- Брандеры, сэр?
- Да, брандеры.
- А что это такое?
- Баржи, которые нагрузят горючими веществами, - объясняет Уорлей. – Если повезет, мы устроим пожар на кораблях янки.
У него прекрасное настроение. Есть одна причина, по которой, вернувшись после очередной неудачной попытки выйти в море, «Мак-Рэ» бросает якорь напротив площади Джексона и старинного собора. Несмотря на двойное вдовство и свои сорок лет, капитан Хугер остается достойным женихом и перипетии войны не мешают ему ухаживать за одной из самых красивых девушек Нового Орлеана. Дом ее семьи находится рядом с площадью, а то, что капитан на двадцать с лишним лет старше избранницы, вполне нормально с точки зрения нравов Юга. Наверное, и лейтенант тоже влюблен в какую-нибудь красавицу. И, наверное, служебные обязанности не помешают ему урвать пару часов, чтобы посетить какой-нибудь званный вечер или бал, которые в этом городе устраиваются каждый день. Если нет в мире города прекрасней благословенного Парижа, то на пространстве бывших Соединенных Штатов нет города веселее, чем Новый Орлеан. Никто не подозревает, что принесет будущее, и несмотря на войну, город веселится, как… может быть, так же, как веселился Париж зимой восемьдесят девятого года.
- Значит, вы по прежнему хотите участвовать в нападении, мистер Пиц?
- Разумеется, лейтенант. Думаю, я буду полезен своими познаниями, как механик. Что касается мистера Остина, то он неплохо изучил судно, и кроме того, хорошо знает низовья реки.
Уорлей кивает. Об этих людях ему еще придется поговорить с коммодором Холлиндзом, а пока уточнять детали не стоит. Можно расслабится и поговорить на необязательные темы.
- Если мы пустим на дно какой-нибудь корабль янки, - произносит  Уорлей минуту спустя, выбросив окурок, - то мы станем знаменитостями. Во всем мире о нас будут писать в газетах. На французских верфях броненосные тараны только строятся, в то время как мы на днях испытаем такое судно в деле.
Вообще-то говоря, сравнение не очень корректное - французские “Сюфрен” и “Мажента” будут настоящими батарейными броненосцами, просто с усиленной носовой частью. Но для Остина и мистера Пица сойдет.
- Обо мне уже писали в газетах, - спокойно отвечает Остин. - В сорок четвертом году, когда я был помощником на “Султанше” и мы за девятнадцать часов и сорок минут прошли от Нового Орлеана до Натчеза. И в сорок девятом, когда на “Миссури” я за четыре дня и восемнадцать часов дошел от Нового Орлеана до Сент-Луиса.
Во взгляде лейтенанта мелькает удивление. Потом он вспоминает о дистанции, отделяющей его, офицера и человека из хорошего общества от безграмотного речного шкипера.
- Я говорю о европейских газетах.
Остин мычит в ответ что-то маловразумительное. Как можно понять, перспектива всеевропейской славы его волнует мало.
- Мистер Уорлей, а почему в Европе раньше не додумались до этого? – интересуется Пиц.
- Новые веяния вообще пробивают дорогу очень медленно. Я читал, что до сих пор, несмотря на опыт Восточной войны, многое европейские специалисты, даже генерал Дуглас, считают увлечение броненосными судами ошибочным и нелепым. Если наш дебют окажется удачным, то мы возродим тактику таранного боя, забытую со времен греков.
Голос снова подает Остин.
- Мистер Уорлей, о каких таких греках вы говорите? - спрашивает он,
- О древних. Тех, которые жили в Афинах и Спарте.
Остин снова вставляет в рот трубку, и снова ее вынимает. Как выясняется, в Спарте он бывал, и бывал не раз, но не разу не встретил там ни одного грека. И не слышал, чтобы они там когда-нибудь жили.
Уорлей не сразу находится что сказать. Прежде чем поступить в Аннаполис, он получил положенное джентльмену хорошее домашнее образование. А его нынешний “вахтенный офицер” – если в таковом звании его утвердит коммодор Холлинз - дожив до седых волос и потеряв половину зубов, нажил ровно столько общеобразовательных знаний, сколько необходимо для получения диплома речного капитана. Приходится объяснить, что те греки, о которых он говорил, жили в Европе, и это было очень давно, еще до…
- ...еще до Рождества Христова.
- А-а-а-а! - произносит Остин.
И лезет в карман за спичками. Жившие до времен Христа, да еще и в Европе греки так же далеки от его сознания, как головоноги с какой-нибудь далекой небесной звезды. Он твердо знает только, что этот бывший буксир одели железом, чтобы топить корабли проклятых янки, которые мешают добрым южанам продавать в Европу собранный их неграми хлопок. Его дед пересек Атлантику в корабельном трюме, его отец переселился из Новой Англии в район среднего течения Миссисипи, но сам он истинный южанин до мозга костей.

 

Если бы берега дельты Миссисипи не были столь топкими и болотистыми, форты можно было бы построить именно в "вершине проходов". И кораблям янки не удалось бы так надежно закупорить устье великой реки. Но почва и дно дельты настолько податливы, что не помогут никакие насыпи и сваи. Поэтому форты построены несколькими милями выше, и корабли янки спокойно стоят на якорях в "вершине проходов".
Если честно, одно из самых важных по последствиям событий этих дней останется незаметным широкой публике. Только набранные мелким шрифтом заметки в паре столичных газет сообщат, что секретарь президента США Джон Николаи отправляется на пару недель в Иллинойс для поправки здоровья.
И уж совсем ничем не отмечены эти для стерегущего дельту отряда коммодора Поупа. Время от времени выше по течению будут возникать дымы, к которым за эти месяцы все успели привыкнуть. В пятницу вечером придет парусный бриг с грузом кубинского угля. Когда он пришвартуется к "Ричмонду", вахтенный начальник угостится у шкипера сигарой, и поинтересуется:
- Как Гавана?
И узнает, что Гавана по прежнему великолепна, в отличие…
- В отличие от этих чертовых "проходов". Вам здесь не скучно?
Собеседник подтверждает что скучно, безумно скучно. Само собой, он понятия не имеет, что через несколько часов экипажам федеральных кораблей предстоит "повеселится" по полной программе.
На календаре одиннадцатое октября 1861 года. Этой ночью…

 

- Лоцман просит отпустить его на берег.
В небесах пылают яркие тропические созвездия. Выбрасывая из высокой трубы невидимые в темноте клубы дыма, низкий силуэт “Манассаса” скользит по течению великой реки.
Стоящий на крыше «панциря» Уорлей вопросительно переглядывается с Остином.
- Ну и пускай катится к чертовой матери! - заявляет тот. - Я и без него знаю нижнее течение лучше собственного кармана.
С лоцманом никто не прощается. Сопровождаемый презрительным молчанием, он проходит к корме. За ней, в слабой кивальтерной струе “броненосного тарана” болтается буксируемый ялик.
- Янки! - презрительно бросает кто-то из матросов. – С чего бы ему рисковать?
- А он в самом деле янки? - переспрашивает другой.
- А ты что, не видишь?
- Почему тогда нельзя было взять другого лоцмана!?
- А черт его знает! Почему-то тут, в низовьях, почти все лоцманы янки.
Из недр «тарана» густыми волнами поднимается душный горячий воздух. Следить за рекой и отдавать команды рулевому удобней сверху, стоя над раскрытым передним люком.
Внизу, под сводом “панциря” чуть покачивается заправленный маслом фонарь. Когда придет пора спустится вниз, следить за рекой можно будет через носовой порт. Единственное орудие “Манассаса” отодвинуто от порта и надежно закреплено. К нему погружено всего шесть снарядов. Даже они, скорее всего, будут лишними. Если выдвинуть пушку для стрельбы, узкая амбразура почти полностью закроется для наблюдателя, а в  предстоящем бою ставка сделана вовсе не на артиллерийский огонь.
Избавившись от лоцмана и рассеянно вертя в руке пустую трубку, Остин принимается «следить за рекой». Уход лоцмана его действительно не беспокоит, куда больше задевает то, что при новых порядках он не волен просто так сплюнуть себе под ноги. По крайней мере, в присутствии командира.
- Том! – командует он. - Держи чуть правее!
Некоторое время кто-то из матросов замечает что сопровождавшие “Маннасас” пароходы совершенно пропали из видимости.
- А когда их видели в последний раз? - интересуется Уорлей.
Ответы присутствующих неоднозначны. Кому-то даже кажется, что это случилось чуть ли не напротив форта Джексон. Остина это совершенно не пугает.
- Сходи-ка, кинь лучше лаг, - говорит он.
Матрос отправляется на корму. В сущности, все идет как надо. В соответствии с планом коммодора Холлинза, остальные корабли “эскадры речной обороны” должны следовать за “тараном” на почтительном расстоянии. Кроме «Манассаса», «эскадра» состоит из пяти вооруженных пароходов, и трех нагруженных горючими материалами барж, которые коммодор Холлинз решил использовать в качестве брандеров.
Часовая стрелка находится возле отметки “II”. Подгоняемый речным течением, “Маннасас” скользит в сторону “вершины проходов”. Огни на маяках не зажигались четвертый месяц, до восхода луны далеко - одним словом, более подходящей ночи для нападения на федеральную эскадру трудно придумать.
- Пять узлов! - сообщает вернувшийся с кормы матрос.
Остин ухмыляется.
- Притушите лампу! - приказывает он, поглядев вниз.
Рулевой чуть проворачивает штурвал, старательно удерживая корабль на середине предполагаемого фарватера. Хотя осадка “Манассаса” всего двенадцать футов, эта предосторожность не лишняя, учитывая что “вершина проходов” уже близко, а землечерпалки уже несколько месяцев не появлялись в рукавах дельты. Стрелка часов, тикающих в кармане Уорлея, успевает сдвинуться еще на половину часовой отметки, когда Остин снова подает голос:
- Если бы сейчас горели огни, мы увидели бы “вершину проходов”.
Оценивший это сообщение лейтенант приказывает застопорить машины и бросить якорь. После чего вместе с Остином проходит к корме, за дымовую трубу. Все свободные от вахты и обслуживания машин - это боцманская команда и орудийная прислуга - собираются там же. Минут десять проходит в ожидании. Хотя никаких специальных приказаний не отдавалось, все разговоры идут вполголоса. Наконец самые глазастые угадывают силуэты появившихся по течению кораблей.
- Покажите им сигнал!
Один из матросов поднимает на уровне груди фонарь, точную копию того, который висит под панцирем, и делает несколько медленных раскачивающих движений. Минуту спустя с головного парохода флотилии Холлинза проблескивает такой же сигнал.
- О кей! - произносит Уорлей. - Тогда поднимаем якорь. Мэтр, распорядитесь.
Когда якорь поднят, следует приказание: «всем спустится вниз». И закрыть все люки, кроме носового. Теперь Остин следит за рекой через него, время от времени отдавая рулевому негромкие приказы. В журчание рассекаемой воды примешивается отзвук волн Мексиканского залива. Разговоры по-прежнему идут вполголоса. Перспектива славы не только возбуждает, но и холодит, а также заставляет дрожать какие-то не зарегистрированные наукой анатомией поджилки.
Лениво облокотившийся о ствол орудия, Остин вдруг вздрагивает.
- Вот! - сообщает он. - Янки!
И указав пальцем в сторону неясного пятна прямо по курсу, оглядывается в сторону машинного отделения.
- Гарди! - зовет он.
В ответ на призыв, из проема люка, ведущего в машинное отделение, возникает, как чертик из табакерки, чумазая физиономия в пиратски повязанном головном платке. Голос Остина звучит почти нараспев, как речитатив мистического заклинания:
- Подбрось-ка, Гарди, подбрось!
- Сделаем! - отвечает чумазая голова.
И исчезает из проема люка. Быстро соскользнув по трапу вниз, Гарди быстрыми шагами преодолевает коридор, образованный стенками угольных ям. Два блестящих от пота кочегара оборачиваются в его сторону. Один из них белый, другой негр, но темнота и угольная пыль практически стирают расовые различия.
- Давайте, ребята!
Уточнений не требуется. Многолетняя традиция пароходных гонок на Миссисипи выработала набор технических приемов, позволяющих в кратчайший срок поднять давление в котлах до максимального предела. В пылающую топку летит адская смесь из смолы, жира и серы. Пожрав все это, пламя вспыхивает, будто собираясь вырваться через дымовую трубу.
Уорлей всматривается в очертания корабля.
- Это “Пребль”, - уверенно заявляет он. – Что это такое, рядом с ним?
Никем не замеченная деталь: на один миг из трубы тарана вырывается небольшой сноп искр.

 

Корабль, принятый Уорлеем за парусный шлюп “Пребль”, на самом деле оказывается паровым шлюпом «Ричмонд». Деталь, имеющая значение: несмотря на ночной час, к борту “Ричмонда” пришвартована пришедшая вечером угольная шхуна. По каким-то причинам погрузку угля не отложили на утро. Поэтому матросы шлюпа, обряженные в старые лохмотья и измазанные как актеры из “министрел-шоу”, мотаются по сходням в обе стороны с угольными корзинами - в одну с пустыми, в другую с полными.
Приближение “броненосного тарана” долгое время остается незамеченным.
- Сэр, судно по левому борту!
Три часа, сорок пять минут. Давление в котлах “Манассаса” взлетает почти до предельной величины. Дежурные сигнальщики эскадры Поупа не так наблюдательны как Остин, которого долгая практика речной навигации научила зреть во мгле вещи, глазу обычных смертных неразличимые. Угольные ямы шлюпа продолжают наполняться, а стоящий на шканцах уже знакомый нам штурман Вилькок всматривается в темноту. Что примечательно: о “железной черепахе” он слышал, но сейчас его сознание еще не связывает движущуюся по течению темную массу с хвастовством попадавшей на корабль новоорлеанской газеты.
- Черт! Они идут прямо на нас... - бормочет он. - Старшина!
- Есть, сэр!
- Они нас не видят! Зажгите фальшфейер!
Полминуты спустя над левым бортом “Ричмонда” вспыхивает сыплющий искрами огонь. С точки зрения Остина, лучший ориентир трудно и придумать. Только он пока не понял, для чего его зажгли.
- Кому это они светят!? - вопрошает он, направив таран прямо на пятно света.
Палуба под его ногами вздрагивает все сильнее. Из бешено работающей машины выжато все, на что она способна.
- Наверное, это условный сигнал, - догадывается Уорлей.
Погрузка угля на «Ричмонде» приостанавливается. Один за другим матросы бросают мешки и корзины, перебегают к левому борту, всматриваются в темноту и делятся предположениями. В потоке произносимых слов, наконец-то, звучат “мятежники”, “черепаха” и “таран”. До Вилькока тоже начинает доходить, что дело пахнет чем-то большим, нежели какой-то там дурацкой аварией. До вахтенного офицера тоже.
- Пробить тревогу! – кричит он.
Дробный звук колокола. Измазанные углем матросы бросаются по местам, назначенным по боевому расписанию. В темноте происходит несколько стычек, кто-то спотыкается о брошенную угольную корзину, рванувшиеся к фор-люку кочегары сталкиваются с теми, кто рвется наверх. “Таран” приближается, все больше вырисовываясь в очертаниях. Он действительно напоминает панцирь черепахи, с той разницей, что черепахи обычно не таскают на себе дымовых труб. На стоящем левее “Пребле” тоже бьют тревогу. Наверное, там происходит схожая картина, с поправкой на отсутствие угольного аврала.
За исключением машинной команды и рулевых, остальной экипаж “Манассаса” столпился у носового порта. От хрупких устоев субординации не осталось и воспоминаний. Чей-то локоть пребольно втыкается в ребра лейтенанту Уорлею, о чем этот джентльмен немедленно забывает. Борт федерального корабля - на нем как раз открывают пушечные порты - стремительно приближается. Из горла Остина вырываются нечленораздельные звуки, какие мог бы издавать медведь, если ему на ногу наступит слон.
- Гарди!!! - орет он, обернувшись и вобрав в широкую грудь новую порцию воздуха.
Но Гарди и без того делает все возможное. Давление в котлах уже достигло максимума. Задыхающиеся кочегары отшатываются от топок, пылающих адским огнем.
Орудийные расчеты “Ричмонда” лихорадочно освобождают принайтованные к бортам пушки, а кочегары пытаются развести пары, что за оставшиеся до столкновения секунды абсолютно невозможно. Выскочивший на шканцы коммодор Поуп успевает только подтвердить уже отданные вахтенным помощником приказания.
Будь у него больше времени, можно было бы попытаться обрубить якорь и освободится от угольщика. Но и на это времени уже нет. «Таран» приближается…
Следящие за ним люди успевают за что-нибудь схватится. Те же, кого удар застает за делом, не удерживаются на ногах. Максимальные шесть узлов бывшего буксира усиленны четырьмя узлами течения. Слышен глухой удар, треск, невнятные возгласы, глухой рокот перекатывающихся пушечных лафетов, а секундой спустя скрежет, который издает чугунная треугольная болванка, доламывая треснувшие обшивочные доски.

 

На “Манассасе” почти все люди остаются на ногах - в основном, потому, что падать просто некуда. Будь носовой порт пошире, кто-нибудь мог бы вылететь наружу. А так все столпившиеся у амбразуры наваливаются друг на друга. Остин хрипит под тяжестью человеческих тел, а оставшийся на своем посту рулевой чуть не выбивает себе зуб рукояткой штурвала. В машинном отделении один из кочегаров налетает на кожух и получает ожоги.
Удар нанесен под углом в сорок пять градусов. Завязнувший носом “таран” разворачивает течением и угол делается все более тупым. Покатая крыша “Манассаса” оказывается ниже орудийных портов «Ричмонда». Если бы кому-нибудь на шлюпе пришло в голову, он мог бы без труда перепрыгнуть на нее. Но таких мыслей ни у кого не возникает. Что касается трубы, то она дымит, торча выше фальшборта. Будь пушки готовы к стрельбе, она оказалась бы единственной мишенью.
Отшвырнув навалившегося на спину матроса, Уорлей снова выглядывает в носовой порт.
- Полный назад! - командует он, оценив обстановку.
- Гарди!! - орет Остин, успешно заменяя своей глоткой машинный телеграф, еще не изобретенный человеческим гением. - Полный назад!!! Черт подери!
Но прежде чем Гарди что-то успевает сделать, доломавший обшивочные доски таран, влекомый силой течения и остаточной инерцией, принимается скользить вдоль борта «Ричмонда», как раз в проходе между шлюпом и угольным бригом. Поскольку проход для него слишком узок, он должен или застрять между двух кораблей, или порвать связывающие их швартовы.
Тем временем ритм работы машин замедляется, через несколько секунд они должны остановится, а потом снова заработать в обратном направлении. Над головой находящихся в каземате людей вдруг раздается жуткий железный скрежет. За ним следует удар чего-то, упавшего на палубу, грохочущего и железного. Уорлей удивленно поднимает голову. У него есть догадка, что это было, но она неправильная.
Оборвав связывавшие угольщик и шлюп канаты, освободившийся «Манассас» скользит по течению.
- Гарди! - орет Остин. - Полный вперед!
- Сейчас мы дадим им еще жару! - сообщает окружающим Уорлей. - Надо только отойти и... Черт подери! - вспоминает он. - Мы же не дали ракету!

 

Последний раз проскрежетав о корпус “Ричмонда”, носовая оконечность “Манассаса” отделяется от шлюпа. Артиллерийские расчеты почти привели пушки в боевое положение.
- Боцман! - приказывает Поуп. - Проверить трюмы!
- Есть, сэр! Я уже послал плотника!
Оторванная от «Ричмонда», угольная шхуна дрейфует, удаляясь по течению. О ней никто не вспоминает. Откуда-то из-под панциря “тарана” взлетает ракета. На федеральных кораблях могут думать что угодно, но вообще-то, это сигнал коммодору Холлинзу, означающий, что пора пускать брандеры.
Спустившийся в трюм плотник убеждается, что днище действительно пробито. Но оценить размер пробоины удается не сразу. Помощник плотника, еще подросток, резво взлетает по трапам, чтобы доложить Поупу, что...
- Пробоина в трюме, сэр!
- Людей к помпам!
- Есть сэр!
- Запустить паровую помпу!
- Сэр, нет давления в котлах!
Командир “Манассаса” тоже узнает нечто новенькое. Над его головой опять что-то гремит, хотя не так громко как раньше. Потом это «что-то» прокатывается по склону панциря и плюхается в воду.
Объяснение приносит матрос, отправлявшийся пускать ракету.
- Сэр! У нас отвалилась труба!
- Черт подери! С какой стати!?
Услышанный несколькими мгновениями назад звук получает частичное объяснение. На самом деле высокую трубу «Манассаса» срезало почти под самое основание швартовочными канатами «Ричмонда», когда таран проходил между ним и шхуной. А теперь ей надоело держаться на честном слове и окончательно оторвавшись, она скатилась за борт. Но причины не столь важны, как последствия.
- Черт подери, что это за дым!?
В этот момент раздается залп орудий «Ричмонда». Все испуганно вздрагивают. Может быть, кто-то даже обмачивает штаны. Но мишень слишком непривычна для артиллеристов, снаряды дают перелет и падают куда-то по сторонам и далеко за “Манассасом”, подняв невидимые водяные фонтаны. Спустя минуту рявкают пушки “Пребля”. Одно из ядер пролетает над самым панцирем, бьется о воду, и срикошетировав, безвредно улетает в окружающее пространство.
В это самое время, выкашливая из легких наполняющий внутренности «панциря» дым, лишь частично вытягиваемый через остатки трубы, Остин пытается развернуть таран против течения. Несколько матросов, не найдя себе дела и не желая понапрасну этот дым глотать, один за другим вылезают на «панцирь». Может быть, делают они это несколько преждевременно, потому что из темноты впереди выступает силуэт еще какого-то федерального корабля.

 

Тем временем выше по течению показываются два огромных разгорающихся факела. Это и есть те самые, наполненные горючими материалами баржи, которыми изобретательный коммодор Холлинз решил дополнить атаку «броненосного тарана».
- Сэр! Они собираются ударить нас снова!
- Сам вижу! Обрубить якорный канат!
Пока на шлюпе расклепывают якорную цепь, из темноты ниже по течению смутно возникает силуэт тарана. Каким-то образом Остин умудрился не только развернуть свое невиданное судно, но даже положить его на обратный курс. Очень скоро, когда спадет жар в топке, он поймет, что потерявший трубу таран не стоит и пытаться вести против течения.
- Правый борт, к бою!
Звучит несколько сильных ударов кувалдой. Расклепанная цепь плюхается в воду. Прежде чем расклепают вторую, “Ричмонд” успевает развернуться носом по течению. Мутный силуэт тарана на минуту оказывается в зоне действия орудий правого борта. Те разражаются залпом, настолько же внушительным, насколько и бесполезным. Бомбы снова ложатся с перелетом, и не успев взорваться, безвредно идут ко дну. Как раз расклепана и вторая цепь, а так как давления в котлах практически нет, то не имея возможности действовать машинами, “Ричмонд” дрейфует по течению.
Со стороны показавшегося из темноты “Винсенса” раздается усиленный рупором голос:
- На “Ричмонде”! Они пустили брандеры! Что делать!?
Хотя кептен Ганди служит в федеральном флоте уже тридцать пять лет, ночная атака броненосного тарана и пылающих брандеров потрясла его воображение. Впрочем, он уже начал действовать, не дожидаясь приказов флагмана. “Винсенс” тоже избавился от своих якорей, и теперь вместе с “Ричмондом” дрейфует по течению в сторону “вершины проходов”.
Темнота мешает не только целится, но и понять смысл происходящего. Можно вообразить будто “Манассас” снова пытался атаковать, а федеральный шлюп увернулся, ответив ему огнем. Фактически противники просто мечтают поскорее друг от друга отделаться, но у них не очень получается.
Паровая помпа наконец-то начинает работать. Поднявшийся на шканцы плотник сообщает Поупу, что вода больше не пребывает. Фактически из подводного борта вырвало три обшивочных доски, и ширина пробоины равна двенадцати сантиметрам, но это выяснится позже.
Несколько минут спустя приземистый силуэт “Манассаса” растворяется в темноте. Легче не становится. Во-первых, есть подозрения, что эта ужасная машина войны снова вынырнет из мрака. А во-вторых, сверху по течению на федеральные корабли по прежнему спускаются гигантские огненные костры.
Машины тем временем начинают работать. Убедившись в этом, Поуп оглядывается, разыскивая глазами лоцмана.
- Мистер Вилькок, мы скоро поднимем пары. Каким проходом будет безопасней увести корабль?
- Наверное, северо-западным, сэр, - отвечает Вилькок. – Но, в такой темноте, это все равно будет рискованно.
- Оставаться здесь еще более рискованно. Ведите корабль.
Как можно понять, ситуация складывается следующим образом. Потрясенные воображаемыми опасностями, командиры федеральных кораблей, не сговариваясь, обрубают якорные канаты, и пускаются в бегство, которое может закончиться в Мексиканском заливе. Между тем, на несколько раз обстрелянном «Манассасе» окончательно падает давление в котлах, а страшные «брандеры», никем не управляемые, спокойно плывут по течению. Скорее всего, если их не трогать, они просто приткнутся к какой-нибудь отмели и сгоят. Что же касается пароходов Холлинза, то их даже не видно в темноте и предутреннем тумане.
Между тем, «отступление» через рукав дельты чревато вполне реальными опасностями.
- Сэр, мы подошли слишком близко к левому берегу!
- Лево руля!
После оставленной “Манассасом” пробоины “Ричмонд” получил дифферент на корму. Рулевые только начинают перекладывать штурвал, когда киль шлюпа врезается в густую массу придонного ила. Встречное течение тут же разворачивает его на левый борт, и пока машинисты успевают отработать команду “полный назад”, «Ричмонд» плотно усаживается на мель.

 

Оставаться внутри «Манассаса» становится совершенно невозможно. Давление в котлах упало, машины остановились, чрево тарана по-прежнему наполнено густым дымом. Выбравшись из люка одним из последних, Уорлей выкашливает из легких дым и приказывает бросить якорь.
Те его подчиненные, которые успели отдышаться и протереть слезящиеся глаза, могут любоваться проплывающими мимо пылающими кострами, пламя которых красиво очерчивает и расцвечивает силуэты растущих вдоль берегов кипарисов. Если, конечно, можно назвать берегом то, что по сути, является вязким болотом.
Следом за “брандерами”, их пламенем освещенные, из сумерек выступают силуэты пароходов Холлинза. Пока это флагманский «Мак-Рэ", «Айви» и «Тескарора». «Калхун» значительно отстал от них. Что касается «Джексона», то учитывая, какой шум производят колеса и машины этого бывшего буксира, его командиру было приказано держаться перед атакой в нескольких милях позади отряда, который ему теперь только предстоит догнать.
- Эй, на «Манансасе»!
- Да, сэр! – отвечает один из матросов тарана.
Судя по звуку, голос раздается с «Мак-Рэ», Не имея под рукой рупора, Уорлей вскидывает ко рту ладони:
- С кем я говорю? – кричит он.
- Лейтенант, вам удалось кого-нибудь потопить?
Уорлей узнает голос Холлинза.
- Кажется нет, сэр! - орет он в ответ. - Мы атаковали «Пребль»! Нам сбило трубу, и мы потеряли управление!
- Вы не можете двигаться?
- Мы полностью лишены хода.
- Тогда возвращайтесь в Новый Орлеан,
- Есть, сэр!
На часах двадцать минут шестого. Восточный горизонт озаряется предрассветным багрянцем. Над водами Миссисипи сгущается туман. Спускающиеся по течению брандеры выглядят уже не так ярко. Из основания трубы «Манассаса», как из недр некоего рукотворного вулканического жерла, продолжает куриться дым. Экипаж устраивается вокруг в разнообразных позах. Большинство дрожит от утреннего холода. Взгляд Уорлея встречается с глазами мистера Пица. Испачканный угольным дымом и измученный, тот уселся на «панцире», в позе, делающей его похожим на очень чумазую прокопченную лягушку.
- Хотел бы я знать, как именно мы можем вернуться!?
Вопрос обращен в пустоту. Утонувшую трубу, само собой, заменить нечем. Видимо, Холлинз имел в виду, что вернуть «Манассас» надо с помощью буксира. Например, того же «Колхуна», которого еще не видно, но уже слышно выше по течению. Но, скорее всего, «Колхун» присоединится к другим кораблям флотилии. Так что, остается ждать окончания сражения. Несмотря на то, что пушки пока молчат, оно еще не закончилось.

 

Когда встает солнце и рассеивается туман, взорам «эскадры речной обороны» предстает зрелище, насколько же красивое, насколько и редкостное. Ее пейзажный фон составляет океан, и зеленеющие полоски рукавов дельты, протянутые далеко в океан подобно стенам фантастического канала, а сюжетную основу беспорядочно разбросанные корабли федерального флота.
Со своего места на шканцах Холлинз видит “Ричмонд”, который, несмотря на густо дымящую трубу, занимает подозрительно прочную позицию у левого берега, поперек течения. Несколько ближе накренил свои мачты “Винсенс”, “Преблю” удалось пройти дальше, и кажется, он еще не сел на мель. Удравший дальше всех «Уотер-Уич» дымит где-то у самого выхода из юго-западного рукава.
А на заднем плане, уже за пределами дельты, виден поднявший несколько парусов пятидесятипушечный парусный фрегат «Санте». Из-за своей осадки он неспособен пройти бар, и поэтому изображает некоего бессильно мечущегося в клетке льва, неспособного влезть в нору, в которой собирается сцепиться несколько мелких зверюшек.
Холлинз переглядывается со стоящим внизу Хугером.
- Если наш лейтенант никого и не сумел потопить, то он сумел всех напугать. Насколько я понимаю, они сидят на мели?
- Мне тоже так кажется, сэр, - капитан Хугер подносит к глазам бинокль. – Но нам не повезло. «Ричмонд» развернут лагом против течения.
- Все равно, надо попробовать. Поднять сигнал: «Следовать за мной»!

 

В самом деле, попытавшись пройти в темноте ручной рукав, который кораблю с такой осадкой не просто преодолеть даже при свете дня, «Ричмонд» плотно уселся на мель. Хотя его машины работают на полную мощность, сейчас его винт лишь бесполезно взбалтывает ил.
Но и сидящий на мели, «Ричмонд» остается противником, способным утопить десять таких флотилий, как «эскадра» Холлинза. Увязший в морском болоте, он сидит на ровном киле, развернувшись бортом против течения. Его основное вооружение состоит из девятидюймовых орудий конструкции Дальгрена. На данный момент это одна из лучших в мире артиллерийских систем.
Сначала «Ричмонд» дает три выстрела из стоящего в центре палубы поворотного орудия. Потом, с приближением вражеской «эскадры», дают залп его бортовые пушки. Запальные трубки бомб обрезаны коротко, еще ночью, в расчете на стрельбу по “броненосному тарану”, поэтому не пролетев и половины расстояния, снаряды рвутся в воздухе.
Три конфедератских парохода - «Калхун» и «Джексон» еще на подходе - отвечают им своей артиллерией, но канонада происходит на таком расстоянии, на котором, здраво рассудив, вообще не стоило бы жечь порох. Задранные почти на максимальную высоту гладкоствольные пушки мечут снаряды с такой кучностью, что попасть в противника можно только случайно.
Колесный буксир «Айви» - им командует еще один диссидент флота Соединенных штатов с вкусной фамилией Фри - пытается переломить ситуацию. Решительно дав полный ход, он направляется к «Винсенсу». В отличие от «Ричмонда» тот уселся на мель неудачно, выше по течению и кормой в сторону противника, что превращает его в довольно притягательную, и вроде бы беззащитную мишень.
Двадцать минут спустя снаряд с «Айви» врезается в кормовую настройку увязшего в морском болоте парусного шлюпа. В ответ ему звучит следующий залп «Ричмонда». «Айви» на секунду почти исчезает в поднявшихся водяных фонтанах.
Убедившись что он уцелел, коммодор Холлинз оглядывается, оценивая общую ситуацию. «Калхун» и «Джексон» уже подошли, но их капитаны, похоже, вовсе не имеют вкуса к жесткому ближнему бою.
- Отзовите «Айви»! – приказывает он.
На вантах «Мак-Рэ» взвивается соответствующий флажный сигнал. Переложив бинокль из руки в руку, Холлинз с минуту бездействует. Будучи человеком и решительным, командир «эскадры речной обороны» никак не может смириться с уже определившимися результатами боя.
Как бы подтверждая его выводы, между мачт «Мак-Рэ» пролетает снаряд, выпущенный из нарезного орудия. Дальше всех ушедший во время ночного бегства, «Уотер-Уич» возвращается, и его четыре орудия также включаются в канонаду.

 

Пальба на предельных дистанциях продолжается. Пароходы удерживаются на прежнем месте, а их наводчики продолжают палить, задав орудиям максимальный угол возвышения. На “Ричмонде”, похоже, тоже никто не задумывается над бесполезностью канонады.
- Сэр, от “Винсенса” отвалила шлюпка!
Вернее, целых две шлюпки. Обе до отказа заполнены людьми. Одна из них направляется к “Уотер-Уичу”, а другая, разрезая реку поперек течения, идет к “Ричмонду”.
- Они что, бросили корабль? - вопрошает Поуп. - Какого черта!?
Этим утром в низовьях Миссисипи оглушено немало рыбы. А сейчас мимо “Ричмонда”, брюхом вверх, проплывает ни в чем не повинный трехметровый аллигатор. Орудия шлюпа успевают дать еще два залпа, когда шлюпка подходит к правому трапу и ее пассажиры один за другим взбираются на палубу. Матросы остаются у фок-мачты, а три офицера проходят на шканцы.
- Кэптен Ганди, почему вы бросили свой корабль?
- Но сэр! Вы же сами отдали такой приказ!
- Неужели!?
Четыре месяца назад, получив приказ заняться блокадой устья Миссисипи, капитан Ганди ожидал новых впечатлений и дополнительного дохода в виде положенной доли призовых денег. Но выяснилось, что эти деньги просто призрачны - какой идиот, в самом деле, будет пытаться торговать с Новым Орлеаном, если устье Миссисипи заперто федеральными кораблями? А впечатления, в основном, сводятся к удручающе нудным якорным стоянкам в этих душных, богатых москитами и опасных лихорадками местах. А их кульминацией стал сегодняшний ночной кошмар.
В поисках поддержки Ганди оборачивается к своим офицерам. Имеет место психологическая загадка. В том, что такой сигнал был дан, вроде бы, нет сомнений - но вот когда именно этот сигнал был дан и как выглядел, припомнить невозможно.
- Но... сэр!
В американском флоте нет адмиральских чинов, звание коммодора дается командиру эскадры на время исполнения его обязанностей и слагается вместе с ними, но в создавшейся ситуации кептен чувствует себя не лучше, чем проштрафившийся мичман перед лицом увешанного эполетами европейского адмирала.
- Возвращайтесь на “Винсенс” и позаботьтесь поскорее снять его с мели!
Девять орудий Дальгрена снова гремят, швыряя тяжелые бомбы под максимальным углом возвышения.
- Вам что-нибудь непонятно, кэптен?
Вероятно, да. Даже сквозь пороховой дым можно заметить, что Ганди выглядит растерянным. Его офицеры тоже.
- Но, сэр! Мы подготовили корабль к взрыву и подожгли шнур!
Все оглядываются на злосчастный шлюп, будто ожидая, что при этих словах он наконец-то взлетит на воздух.
- В таком случае, поздравляю вас! Вы предстанете перед военным судом.
Кажется, Ганди пытается что-то сказать, но пока он только издает неясные звуки и шевелит руками.
- На какую длину вы обрезали шнур?
- На пятнадцать минут, сэр! - находится его старший офицер.
Поуп извлекает из кармана часы, смотрит на циферблат, переводит взгляд на «Винсенс», снова глядит на часы. Его лицо немного смягчается.
- Кажется, вам повезло, кептен. Корабль давно бы взорвался. У вас есть возможность избежать суда. Возвращайтесь на судно!
Эти слова звучат под рокот перекатываемых ядер. Наверное, на всем флоте Соединенных Штатов трудно увидеть более грязных матросов, чем те, которые сейчас заняты заряжанием “дальгренов”. Застигнутые ночной тревогой во время угольного аврала, они не имели времени переодеться в чистое. Поверх угольной пули села пороховая копоть, и теперь эти наслоения размыты сложными узорами из потеков пота.
Шлюпка со злосчастным капитаном Ганди успевает вернуться на “Винсенс”, а артиллерия “Ричмонда” дать еще три залпа. Поуп вдруг понимает, что продолжать огонь, в общем-то, не нужно. Перестав напрасно жечь порох, корабли Холлинза отходят. Битва в устье Миссисипи подходит к концу.

 

- Шесть дней назад мятежники атаковали стоящую в устье Миссисипи эскадру с помощью броненосного тарана, который они…"

 

До этой фразы я как раз успел дочитать, когда телефон зазвонил снова.
- Да! - сказал я, подняв трубку.
Это была не моя сестра. И не Надька. И даже не Серега.
- Колян, ты видел? - восторженно проревел некий мой знакомый, в этой истории более не фигурирующий. - Что!? Еще не видел?
- Чего именно я еще не видел? - уточнил я, сразу поняв, что не увидел чего-то действительно интересного.
- Бли-и-ин! - сказал мой собеседник. - Телевизора не смотришь, чукча? Включай! Террористы два небоскреба в Нью-Йорке грохнули. Вау! Хорошо грохнули! Бедная Америка! - добавил он после этого.
Тон сообщения был довольно далек от вселенской скорби. “Блин!” - мысленно повторил я, хлопая рукой по столу в поисках пульта. “Небоскребы, небоскребы, а я маленький такой” - некстати, но в такт пропели в моей голове веселые человечки.
- Какой канал? - спросил я, найдя искомое, но в трубке уже слышались гудки.
После серегиной машины времени неприятности с нью-йоркскими небоскребами невероятными уже не казались. По “НТВ” шла какая-то идиотская реклама, по “ОРТ”... Мой телефон звонил снова.
- Леха, мать твою! - прогудел мне в ухо еще какой-то торжествующий первобытный голос. - Видел, как их поимели!?
- Кого? - спросил я, предугадывая ответ.
- Штаты! - ответил хриплый незнакомец. - Это куда я попал?
- А куда вы звонили? - поинтересовался я.
- Это кто? - озадаченно переспросил питекантроп.
- Бен Ладен! - ответил я, повинуясь наитию.
И положил трубку. Очередной раз щелкнув пультом, я наконец-то наткнулся на те самые кадры, потрясшие мир: “боинги”-камикадзе, таранящие небоскребы Всемирного Торгового центра. Даже будучи подготовленным, я усомнился, не кадры ли это какого-нибудь неизвестного мне суперфильма. Наподобие “21 июля”, “Кинг Конга” или “Годзиллы”.
- Так! - сказал я вслух. - Так-так, значит. Так-так-так...
И отправился за новой порцией чая. На кухне я тоже включил телевизор, надеясь на какие-нибудь интересные мнения и комментарии. Оказывается, Пентагону тоже досталось... В своей интуитивной реплике я оказался не оригинален: в качестве главного подозреваемого за терракт чаще всего назывался нелегальный мультимиллионер Бен Ладен, по числу склонений своей необыкновенной личности далеко обогнавший “Фронт освобождения Палестины”,  “Исламский джихад”, “Хамаз” и японскую “Красную армию” вместе взятые. Промелькнуло даже подозрение в адрес неоглобалистов... и кто мне скажет, почему среди журналистов так много дураков?
Я успел выпить чашку, и налить еще одну, и выключить телевизор на кухне, и вернуться в комнату, и даже снова сесть перед компом, когда позвонила моя несравненная сестра.
- Коля, выходи на улицу, - сказала она. - К своему любимому киоску. Мы сейчас подъедем.
- Угу... - сказал я. - Слушай, Кать, а в “Макдональдсах” траур не объявят? Слышала, что в мире творится?
- Мы не поедем в “Макдональдс”, - ответила Катька. - Передумали. Мы поедем в пиццерию.
- Правильное решение! - поддакнул я. - Вива де Италия!
Моего бравого гарибальдийского клича Катька уже не услышала, она отключилась, экономя свои центы. Звонок шел с мобильника, а значит, скорее всего, она уже была в пути. Мне тоже следовало поторопиться. Я собирался закрыть “винду”, когда раздался звонок в дверь.
Эта была старушка с нижнего этажа, добрая и славная, хоть слегка и побитая возрастным маразмом. Минут десять мы искали признаки протекания под ванной и унитазом, пока она не согласилась, что протекает действительно не у меня, а у ее соседей сверху наискось. Только я закрыл за ней дверь, как снова активизировался телефон.
- Офигел? - без предисловий поинтересовалась Катька.
- Лечу! – рявкнул я.
И швырнул трубку. Уже на лестнице я припомнил Серегу. Мысленно я пообещал себе завтра же, с утра, сесть и дочитать присланный текст. Были основания предполагать, что продолжить чтение сегодня мне уже не придется.

 

- Слушай, Вован! - сказал я своему зятю часа четыре спустя. - У меня есть один знакомый. Он считает, что с Америкой еще сто... вернее, полтораста лет назад должно было случиться что-нибудь конкретно гадостное.
Мы как раз выходили из пиццерии, навстречу разгорающимся огням вечернего Питера. Можно было даже не уточнять, что имелась в виду не вся Америка, а только та ее специфическая часть, которая разлеглась между широтами Великих Озер и Мексиканским заливом.
- Например? - деловито уточнил Вовка, звякнув связкой ключей. - Что именно?
- Ну, к примеру, южане могли бы выиграть гражданскую войну.
Кто-нибудь другой мог бы и уточнить, какие такие южане, и какую такую войну. Но этот “кто-то” оказался не Вовка.
- Интересная идея, - рассеянно произнес он. - Хотя, что это я такое говорю! Идея банальна. Я его знаю?
- Кого? - спросил я.
- Этого твоего знакомого.
Я не успел ответить. Резко рванувшись вперед, Вовка подхватил свое чадо, пытавшееся погладить ощетинившуюся от ужаса бездомную кошку.
- Аня, этого нельзя! - наставительно сказал он.
- Почему? - огорченно поинтересовалась моя любимая племянница.
- Потому что нельзя гладить чужих незнакомых кошек, - сказал Вовка, передавая дочь в заботливые руки супруги.
- Без их письменного разрешения, - добавил я, вклинившись в случайную паузу.
Пускай все это было и не особенно остроумно, но к этому моменту мы уже более-менее успели принять на грудь.
- Папа, почему нельзя? - продолжала интересоваться Анечка.
- Потому что они иногда кусают и царапают маленьких девочек, - ответил Вовка.
- И к тому же, эта кошка была против, - вставил я, проводив взглядом облегченно метнувшееся за угол животное.
- Опять? - укоризненно сказала Катька, сомкнув крепкую как у краба родительскую хватку. - Несешь ерунду? Рассказал бы лучше об инфекции и микробах.
Открыв водительскую дверь своего лимузина, Вовка просто не мог не подхватить тему.
- Микробы? - переспросил он. - Они маленькие. Но страшные.
- Их много, - добавил я. - И все с зубами.
- И едят детей, - сообщил Вовка.
- Типун вам на язык! - сказала Катька. - Влад, освобождай место. Поведу я. Про ГБДД забыл? Они тоже страшные.
- И поедают взрослых водителей, - добавил я.
Анечка засмеялась, открыв щербатый рот. Вовка скорчил рожу.
- Забыль, - сказал он, перемещаясь с сиденья на сиденье. - Ох, забиль, забиль...
- На совесть ты забиль, - сказала Катька, поворачивая ключ зажигания. – То есть, забил. Когда вы успели набраться?
Три дверцы хлопнули практически одновременно.
- Ты вредный человек, Кет, - произнес я, - и меня всегда удивляло, как тебе удалось...
Я прикусил язык по двоякой причине. Во-первых, я сообразил, что несу что-то не совсем педагогичное, не очень деликатное и просто совсем неумное. Во-вторых, угадав в какую сторону кренится мой затейливый бред, сестрица не оборачиваясь показала мне кулак.
- Папа, почему дядя Коля называет маму вредной? - обиженно спросила Анечка.
- Потому что у твоего дяди не хватает мозгов! - ответила Катька, пилотируя автомобиль по ночному Питеру.
- Дядя Коля! - тут же поинтересовалась моя племянница. - А почему у тебя не хватает мозгов?
- Гм... - сказал Вовка, тоже испытавший прилив педагогической застенчивости. - Анечка, тебе не следовало бы...
- Очень просто, - перебил ее я. - Мозги достались твоей маме. Она успела первая. А я подобрал то, что осталось.
- Куда успел?
- К раздаче, - ответил я, предугадывая следующую реплику и пытаясь заранее слепить ответ.
- Дядя Коля, а где раздают мозги?
Правя баранкой, сестрица сделала еще один выразительный жест, на этот раз направленный не мне, а супругу.
- Брек! - сказал Вовка. - Поглядите лучше, как красиво.
Мы как раз выехали на Невский. Странно, но вовкин плоский ход удался. На некоторое время мы отвлеклись от темы неравномерного распределения мозгов в природе.
- Коля, тебя домой подкинуть? - спросила Катька.
Ответить я не успел.
- Ничего подобного! - энергично возразил Вовка. - У нас есть еще дело.
- И что же это за дело? - поинтересовалась Катька.
Вовка тут же осклабился.
- Ну, Кать, ты как маленькая! - сказал он, блеснув преждевременно нарождающейся лысиной. - Мало ли чем могут заняться поздно вечером двое взрослых мужчин?
- Например, они могут по-быстрому сгонять в ночной клуб, - добавил я.
- По шее они еще быстрее смогут получить, - сказала Катька.
Есть разные люди и есть разные мнения. Но мне вдруг показалось что я понял, почему из всех вертевшихся в молодости вариантов моя сестра выбрала в мужья человека, столь разительно на нее непохожего. Проведя в моем обществе значительную часть детства, и надолго разминувшись со мной в юности, она подсознательно ощутила необходимость раздражителя, хоть в некоторых отношениях меня напоминающего.
Общаясь таким вот образом, мы подъехали к их дому.
- Если опять нажрешься, - заворачивая в переулок, предупредила вовкина супруга, - ночевать будешь в прихожей на коврике.
- Мы только раз возьмем по пиву, - пообещал Вовка. - На прощание.
- Посмотрим, - с сомнением сказала Катька. - Анечка, скажи дяде Коле “дО свидания!”
Я не только сказал своей племяннице “до свидания!”, но даже расцеловал ее на прощание в обе щеки.
- Пьяные нежности, - проворчала Катька.
С некоторым облегчением Вовка проводил их взглядом.
- Ну что? - сказал он мне, поставив машину на сигнализацию. - По пиву? Чего ты там говорил про Америку?
Этим вечером он был в ударе.
- А!? - недоуменно переспросил я. - По поводу?
Про Америку в тот день вообще говорилось очень много. Я не сразу сообразил, что именно имеет в виду мой наворочанный зять.
- Про то, что кто-то из твоих друзей ее не любит, - напомнил Вовка.
- Ах да! - вспомнил я. - Вернее будет сказать, даже ненавидит.
- Ненавидеть Штаты очень неоригинально, - сказал Вовка. - Тривиально. Знаешь, что говорил по этому поводу Бисмарк? "Бог хранит пьяниц, дураков и американцев".
Он вдруг скорчил немыслимую рожу и поднял правую руку ладонью вперед.
- Воистину верую, что Господь американец! - проорал он.
На нас оглядывались. Засидевшаяся на лавочке согбенная бабушка испуганно вздрогнула, как при начале фашистского артобстрела, а рывшийся в мусорном баке бомж, обросший волосами как хиппи шестидесятых, уронил только что подобранную бутылку.
- Тише ты! - сказал я.
Судя по звуку, бутылка разбилась.
- Но сегодня у Бога был выходной, - добавил Вовка самым обычным тоном.
А между тем, произносилось это в тот самый час, когда каркасы небоскребов еще плавились от жара. Гибли в огне отважные нью-йоркские пожарные, полицейские пытались затянуть бреши в кордонах, мародеры кружили вокруг руин в поисках сувениров, а пилоты патрулировавших в небе истребителей любовались огромными дымными столбами, на фотографиях которых досужие бездельники будут находить очертания ангелов и злобных дьявольских рож... Какой-нибудь ханжа мог бы обвинить нас в бездушии и злобном цинизме... но откуда бы он взялся в пределах видимости, такой ханжа?
- Не любить Америку банально, - продолжил Вовка. - За что любить мудаков?
- В смысле? - уточнил я. - Каких мудаков?
- Имею в виду мерканов, - сказал Вовка. - Я тебе расскажу очень веселую историю. Жил-был в Штатах...
Моральным уродом он никогда не был. Просто, как практически всякий цивилизованный человек, каждый день видящий на экране те или иные разновидности насилия, он утратил способность по настоящему сопереживать людям далеким и лично ему незнакомым.
- Так вот, - продолжил Вовка, рассеянно доставая сигарету, - жил-был в Штатах один профессор. Достаточно известный, достаточно молодой и достаточно холостой. Работал профессор в одной хорошей лаборатории, которая принадлежала одному хорошему университету...
- Вов! – вставил я, воспользовавшись его невольной паузой. - Ты же мне не сказку про Золушку рассказываешь. Поменьше прилагательных можно?
- Угу! - Вовка кивнул. – Можно! Этот профессор умудрился влюбиться в свою сотрудницу. Пригласил ее пообедать в ресторане. Получил отворот. Через недельку пригласил снова. Потом пригласил в третий раз...
- А потом в четвертый? - спросил я.
Разговаривая таким образом, мы неторопливо забрели на Суворовский проспект.
- Нет, - сказал Вовка. - Он послал ей письмо. Как интеллигентный человек. Написал, что любит ее, что хотел бы на ней жениться... - Вовка поднес бутылку к губам и несколько раз дернул кадыком, - что готов ждать, ждать долго, - продолжил он, - и что будет счастлив, если она передумает, и будет нежно ее любить, позабыв о прошлых отказах. Их личные дела не имеют никакого отношения к работе, она по-прежнему остается одним из его лучших сотрудников и... Ну как?
Непроизвольно примерив ситуацию к себе и припомнив какие-то детали собственной биографии, я внутренне поежился:
- Да. Парня как следует зашкалило.
Вовка просто отмахнулся.
- Я не о том спрашиваю, - сказал он. - Как, по-твоему, должна была отреагировать дама?
Последнее слово запустило в моей голове целую конференцию. Предлагая варианты, мои веселые человечки нестройно зашумели. “Не знаю выше счастья в жизни, чем совершать подвиги во имя дамы сердца своего!”, провозгласил худой жердь в тронутых ржавчиной рыцарских латах и помятом головном уборе, напоминавшем не то английскую каску времен первой мировой, не то бритвенный тазик. “Ах, как вы благородны! - пролепетала какая-то белокурая тургеневская девушка. - Но все, что я могу предложить вам, это только моя дружба”. “Вы же понимаете, все это так неожиданно! - кокетливо сказала девушка другого типа, с черными волосами и длинной шеей. - Надеюсь, вы не ждете, что я отвечу сразу? И еще я должна подумать о Таре!” В обмен мнениями неуместно вклинился какой-то бородатый мужик с широченными плечами, окладистой бородой, в валенках и длиннополом тулупе. “Му-му! - убедительно заявил он, тыча пальцем в зажатую под мышкой маленькую кудлатую собачку. - Му-му, муму-му-муму...”
- Ну, - осторожно сказал я, - как минимум, девушке должно быть лестно.
- Хрена! - сказал Вовка, глянув мне в глаза. - Она схватила эту бумагу и повалила в университетскую комиссию по этике и харрасменту.
Он ожидал эффекта, но зловещее слово “харрасмент” поставило меня в затруднение.
- Это еще что? - спросил я.
- Ты же переводчик, блин! - укоризненно сказал Вовка. - Есть такое понятие - "секшуал харрасмент"  - пояснил он. - Это значит что-то наподобие - “создание неприятной сексуальной атмосферы”.
Не зная что сказать, я предпочел сделать еще глоток. Вовка вроде бы опять решил мне помочь, но сделал это как-то очень издалека.
- Мерканы вообще странные люди, - сказал он. - Они любят защищать кого-то от кого-то. Кошек от собак, животных от людей, женщин от мужчин, детей от родителей, психов от нормальных, евреев от арабов, арабов у которых много нефти, от арабов, у которых мало нефти, а педерастов так вообще от всех остальных... Ты меня понимаешь?
Последняя фраза как-то подняла мне настроение. В смысле, вернула к действительности.
- Ну, в общем-то дело хорошее, - сказал я. - В идеале, слабых и угнетенных надо защищать и...
Я замолчал. Не знаю, хоть убейте, что бы такое должно было следовать за этим “и”. Мои подкрепившиеся пивом веселые человечки оживились. “Нет выше счастья, чем стать на сторону слабых и обиженных!” - потрясая копьем, снова провозгласил воин в бритвенном тазике. “Я хату покинул, ушел воевать, чтоб землю в Гренаде крестьянам отдать!” - заявил некий отрок в краснозвездном шлеме. И злобно вызверился на носителя тазика. “Полноте, сударь! - сказал ему человечек при шпаге, в плаще черных мушкетеров его величества короля Франции. - Я готов пролить кровь за свою честь, за нашего христианнейшего короля - храни его Господь! -  за своих друзей, просто из-за своего глупого каприза – черт подери! - но мне непонятна прихоть, заставляющая вас бросать свою родовой замок, и отправляться в поход, чтобы отдать чужую землю каким-то смердам!” Трое других мушкетеров кивали, дегустируя вино из пузатой бутылки. “Вы забыли о прекрасных дамах, Атос! - укоризненно заметил один из них. - И о словах отцов Церкви, призывающих нас жалеть слабых и убогих!”
За их спинами, расталкивая друг друга, жестикулировали и что-то неслышно произносили люди в пиджаках, париках, доспехах, рясах, с бородами и без, волосатые и лысые... Мне бросился в глаза невысокий и черноволосый, с пронзительным взглядом, в берете с маленькой звездой. “Кто они те, ради которых пришли мы умирать на этом чужом берегу?” оглядываясь вокруг, поинтересовался он.
- Ты чего задумался? - спросил меня Вовка.
- Да так... - ответил я. - Рассказывай дальше.
- В общем, эта дама поперлась в комиссию, - продолжил он. - Имея в руках такой мощный аргумент как письмо, она потребовала от комиссии, во-первых, предоставить ей полугодовой оплаченный отпуск для поправки нервной системы, расшатанной ожиданием мести или приставаний со стороны своего похотливого начальника.
- ...!? - сказал я.
Вовка направил мое движение в сторону углового магазина на Третьей Советской.
- Он ведь писал, что его страсть не скажется на их рабочих отношениях? – уточнил он. - Из чего следовало, что такую возможность профессор в душе рассматривал. Значит, теперь он мог и передумать. Затем дама представила справку от психиатра и потребовала солидную денежную компенсацию. Третьим требованием было уволить бедного профессора, что бы он своим видом больше не смущал ее душевное здоровье.
Мы вошли в магазин, где в холодильниках поджидали нас запотевшие пивные бутылки.
- Ее не послали куда подальше? - спросил я, пристраиваясь к хвосту очереди из трех человек.
- Хе! - сказала Вовка. - Не знаешь ты мерканов. Ей дали отпуск. Выплатили компенсацию. Единственно только, что профессора увольнять не стали. Больно известен. Просто перевели на другой факультет, что бы, Боженька упаси, не попался бедной женщине на глаза и не нанес ей новой душевной травмы.
Поглядев на мою физиономию, он хмыкнул.
- Откуда ты эту историю взял? - поинтересовался я.
- Неважно, - ответил Вовка. - Может быть, в интернете прочитал.
- Ага! - сказал я. - Скорее всего.
Мы взяли по пиву и вышли на улицу. Там мы чуть задержались, чтобы дать прикурить какому-то странному человеку, похожему на актера Бониониса. На незнакомце был пятнистый “городской” камуфляж с эмблемой какой-то охранной фирмы – кажется, такой же точно, как у охранника на заправке под телебашней, которого я видел год назад во время водной прогулки. На груди незнакомца висел сиди-плейер, в уши были воткнуты наушники, из которых смутно доносился какой-то бравурный марш. Не уверен, но мне послышались слова «майн фюрер, майн фюрер, майн фюрер!» К нагрудному карману был пришпилен значок вермахта “За штыковую атаку”. Это было странно, потому что глава незнакомца хоть и была тронута сединой, но в штыковую атаку вместе с солдатами вермахта он не мог ходить даже в качестве зрелого сперматозоида. В руке незнакомца была банка джин-тоника.
- А вот тебе еще одна история, - продолжил Вовка, абсолютно не обратив внимания на участника штыковой атаки. - Один профессор из России, между прочим, уже проработавший в Штатах пару лет, попросил одного коллегу обучить свою лаборантку работать на каком-то приборе. Естественно, тот сказал: “Йес, о кей!” Нашему бы дятлу тут и уйти, а он возьми и брякни что-то наподобие: "Глянь-ка, какую симпатичную девушку я тебе оставляю. Такую девушку обучать - сплошное удовольствие!"
Уже просекший, в чем фишка, я не произнес естественного “Ну и что?”
- Через пяток дней его вызвали “на ковер”, разбирать его сексуальные преступления, - продолжил Вовка. - Донос накатал тот самый коллега, которому он девушку подкинул.
- М? - поинтересовался я. – А зачем?
- Если бы он этого не сделал, подчиненные могли бы подумать, что он соглашается обучать лаборанток только за их симпатичность. Что нанесло бы непоправимый урон его гражданской и сексуальной репутации. Ибо ему должно быть на все пофиг, с кем иметь дело - с мужчинами, с женщинами, с красавцами, с уродами.
- Бред! - сказал я.
- Нет! - мягко возразил Вовка. - Не бред. Всему на свете есть причина, как учили нас в эпоху материализма. В Америке много адвокатов, а у американцев много денег. Чтобы адвокатам больше перепадало, им надо создать новое поле деятельности. Если подавать на сослуживцев в суд за то, что они признаются в любви, или кладут руку на плечо, или видят в рабочее время разницу между красавицей и чудовищем... Ты меня понял?
- Ну, хорошо, - сказал я. - Замечательно. Прекрасно. А зачем ты мне это рассказал?
Вовка посмотрел на меня чуть остекленевшим взглядом.
- Ах, да! - сказал он, вернув себе нормальное состояние. - Я рассказывал это в плане своеобразия американцев. За что их можно любить, в самом деле, мудаков таких? И поэтому возникнуть может только единственный вопрос: за что именно не любит Штаты твой друг?
Слово “именно” тут было ключевым. А в самом деле, не в первый раз спросил я себя, почему именно мой друг Серега так ненавидит Штаты? То есть, я-то понимал почему, но на очень уж нутряном уровне. Сам Серега говорил на эту тему много, но труд резюмировать свои речи он великодушно предоставил мне.
- Он считает что своим монопольным положением Штаты лишают весь остальной мир будущего, - сказал я.
- М-да... - с любопытством сказал Вовка, по-прежнему имея вид недоверчивый. - Под будущим, в данном случае, что понимать надлежит?
И приложился к бутылочному горлышку. Я снова подумал.
- Ну, наверное, это можно назвать альтернативами развития.
Мы вышли к Староневскому. Вовка ненавязчиво направил мое движение в сторону Невской лавры.
- А он не сказал, почему именно?
- Ну... - я опять замялся. - Они доминируют в военной силе и экономике, они навязывают свои жизненные ценности всему миру. М-м-м... Что-то в этом духе.
- Я его знаю? – спросил Вовка.
- Кого?
- Этого твоего знакомого. Друга.
Последний вопрос звучал уже второй раз. Я понял, что если скажу “да”, то кривая хмельного разговора, чего доброго, вывезет меня на тему путешествий по времени. Печенкой или еще каким-то аналогичным органом я почувствовал, что этого поворота лучше избежать.
- Нет, не знаешь, - ответил я, несколько покривив душой.
- А имя у него есть?
- Есть, - ответил я. - Но оно не имеет значения.
- Ясно, - сказал Вовка, глянув на меня хитрым глазом. - Ни хрена он не понимает. Во-первых, в наше время, когда даже какой-нибудь говенный Пакистан может завести себе атомные боеголовки, на языке силы можно говорить только с какими-нибудь совершенно отсталыми странами, вроде Сомали или Афгана.
“А Ирак?”, хотел спросить я, но не успел.
- А что касается жизненных ценностей, - продолжил Вовка, - то тут Штаты отдыхают. И не только Штаты, но и Запад вообще.
- То есть? - переспросил я.
Вовка пил пиво.
- Со времен Магеллана Запад занимался тем, что громил восточные ценности, - сказал он наконец. - И навязывал Востоку свои. Кстати, что ты вообще называешь западными ценностями?
Мне тоже понадобилось глотнуть пива. И подумать.
- Демократия, свобода личности и... э-э-э... - начал я наконец.
И замолчал. Я не знаток истории, но точно скажу, что никакой демократии или свободы личности Магеллан туземцам не навязывал. Скорее всего, он вообще не знал что это такое. В отличие от католической веры, принять которую он предлагал кому попало.
С бутылочной этикетки на меня с усмешкой смотрел подбоченившийся волжский атаман. Вот кому было хорошо в плане жизненных ценностей, наглой мышкой проскочила у меня левая мысль. Совершенно не пускаясь в оценку коренной разницы ценностей восточной и западной культуры, Стенька однозначно посчитал бы таковыми золото, серебро, оружие, дорогие тряпки и ясырь. Плюс персидскую княжну. С черными глазами и тугим задом...
- Возьмем Японию, - сказал Вовка, не дождавшись продолжения. - Самую, так сказать, западную страну из всех восточных. Там вроде бы кругом демократия, не подкопаешься. После войны порядки наводили американцы с оккупационной армией. Но почему так выходит, что у них, у японов, вот уже сколько десятилетий одна и та же партия у власти?
Будучи не очень в курсе, я опять затруднился с ответом.
- А как насчет Индии? - продолжил Вовка. - А Южная Корея? Где ты видел у нее демократию и свободу личности? Китайцы тоже без всего этого очень хорошо обходится. А в шестидесятых, они, между прочим, почки на деревьях объедали вокруг советского посольства.
- Слушай, - спросил я, - откуда ты все это знаешь?
Вовка ухмыльнулся.
- Если ты помнишь, я ведь учился в Политехе, - загадочно сказал он, устанавливая пустую бутылку на плиточный тротуар. - Что я хотел сказать? Ах, да! Еще по пиву?
- Давай! - сказал я.
И спустился следом за ним в подвальный круглосуточник, с вывески которого нас разглядывал все тот же живописный волжский атаман.
- Восток перенял у Запада все материальные достижения, начиная с пиджаков, и кончая ядерной энергетикой, - продолжил Вовка, пристраиваясь к кассе. - Перенял, и остался самим собой. Все эти духовные западные ценности, наподобие индивидуализма, свободы, демократии, там или не прижились или прижились в очень куцем виде. Пройдет еще пара десятков лет и “азиатские тигры” будут разговаривать с мерканами совершенно на равных. Это с точки зрения экономики и военной силы. А в плане жизненных ценностей азиаты и так живут не по “отцам-основателям”, а по Аллаху, Будде и Конфуцию.
- М-м-м... - сказал я, готовя мелочь.
Во всем этом что-то было, и чего-то не хватало, но чтобы в этих аргументах как следует разобраться, сейчас мне безнадежно не хватало ясности мышления.
- Мы говорили об Америке, - напомнил я Вовке,
- М-м-м, - ответил он в моем стиле, рассчитываясь за пиво. - А ты о своем друге, который ее не любит. А к чему ты вообще о ней начинал?
- К тому, что сегодня арабы грохнули Торговый Центр.
Мы вышли на улицу.
- Ну, понятно, - сказал Вовка. - Арабы не любят Штаты, твой друг не любит Штаты... А что ты скажешь на это: навязывание этих так называемых западных ценностей совершенно не способно лишить мир каких-либо альтернатив развития. Хотя бы потому, что западная модель цивилизации вообще лишена дальних исторических перспектив.
Он замолчал, ожидая моей реакции. Мне бы пора привыкнуть к вовкиным вывертам, но теперь я сначала открыл рот, потом его закрыл, и только совершив эти движения, смог удовлетворительно воспользоваться голосовыми связками:
- Почему?
Вовка наконец-то был доволен.
- Одним из самых великих современных мифов является миф, будто история подтвердила превосходство западной цивилизации, - сказал он. - Но это, как я уже сказал, только миф. На самом же деле история последних столетий показала именно превосходство восточной цивилизации.
- У!? - потрясено переспросил я. - То есть?
Вот и еще один человек приоткрывался со своей потаенной стороны, пронеслось у меня. Разные люди знали Вовку как неплохого парня, неожиданно продвинувшегося в своей области менеджера, веселого собутыльника, неплохого семьянина, любителя спорта и так далее, но чтобы высвечивалась эта ипостась его личности, требовались события экстраординарного порядка. Что-то наподобие разрушения Всемирного Торгового центра.
- Очень просто, - сказал Вовка. - Дело в критериях. Вернее, в стереотипах. Европеоиды неосознанно исходят из того, что критерием развития общества является его способность выстрогать наиболее увесистую дубину. Иначе говоря, социум, поднявшийся до идеи стальной палицы, намного совершеннее общества, оставшегося на уровне деревянной дубинки. Соответственно, цивилизация, додумавшаяся до мушкета, намного совершенней оставшейся на уровне лука и стрелы. Ну а цивилизация атомной бомбы относительно цивилизации пушки... - неопределенно покрутив в воздухе пальцами свободной руки, Вовка поглядел на свою бутылку. - Ты помнишь фильм “Семь самураев”? - спросил он вдруг.
Я кивнул. В самом деле, из всех картин Куросавы эта мне дошла больше других. Особенно эпизод, где старый самурай задумчиво сидит над своим суточным пайком, равным одной миске риса.
- Фехтовать мечем учатся много лет, - продолжил Вовка. - А стрелять из мушкета за несколько дней. Очередной итог технического прогресса: мушкет уравнивает рыцаря и бандита. А в перспективе, учитывая опыт Хиросимы... - Вовка сделал новый глоток. - Ты меня понимаешь?
- Отчасти, - сказал я. - Но если ты разовьешь свою мысль, будет еще лучше.
Не уверен что Вовка меня как следует расслышал.
- Технический прогресс, в данном случае, приводит к тому, - продолжил он, снова смочив горло, - что на смену войне, исход которой решается в серии рыцарских поединков, возникает ситуация, когда несколько сотен тысяч людей единовременно сжигают одной ядерной вспышкой. Если это прогресс, то я готов выбросится из окна.
Последнюю фразу я уже где-то слышал. Или читал.
- Но, в конце концов, - возразил я, - прогресс не сводится только к средствам уничтожения. Есть другие критерии.
- Какие, например? - быстро спросил Вовка.
На этот раз с ответом я не затруднился.
- Например, скорость обработки информации. Или совершенствование средств транспорта.
У меня имелись еще примеры, но Вовка меня перебил.
- Это вторичные критерии, - сказал он. - Ты еще напомни мне про телефоны, холодильники и пылесосы.
Сказался эффект уличного освещения, плюс воздействие алкоголя - я увидел на его лице настоящую сатировскую ухмылку.
- А почему бы и нет? - спросил я с некоторым раздражением. - Холодильники и пылесосы это тоже результаты прогресса.
- Это прогресс с точки зрения Запада, - сказал Вовка.
- А с точки зрения Востока прогресса не существует? - поинтересовался я. - А также холодильников и пылесосов?
- Холодильники и пылесосы существуют, - подтвердил он. - А вот прогресса нет.
Два проходивших мимо тинайжера как раз попросили у нас огоньку. У паренька были собранные в хвост длинные волосы и серьга в левом ухе, у девушки какая-то круглая висюлька на проколотой нижней губе, и у обоих отрешенный вид. Плюс наушники на ушах, такие же точно, как у участника штыковой атаки и куцые рюкзачки за плечами.
- А что вообще существует с точки зрения Востока? - спросил я.
- Восток исходит из другого понимания жизни, - сказал Вовка. - "Прогресс" - это вообще выдумка Запада. А Восток всегда исходил из статистических ценностей.
- Какие ценности ты имеешь в виду? - спросил я.
Молодые люди посмотрели на нас странными взглядами.
- Ты много хочешь, - сказал Вовка, вернув себе зажигалку. - А из чего, к примеру, исходил Токугава, когда закрывал Японию для иностранцев? Или тайпины, которые с алебардами в руках бросались на пулеметы? Или те исламские террористы, которые боялись не смерти, а того, что англичане зашьют их трупы в свиные шкуры? Или, наконец, те арабы, которые разгрохали Международный центр?
Насчет тайпинов он что-то напутал, но я решил не вдаваться.
- Вов, я всего-навсего тупой переводчик, - сказал я, в свою очередь отхлебнув из горлышка. - Объясни мне сам, если можно, из чего именно все эти изверги исходили.
- О, кей! - сказал Вовка. - Тогда вопросом на вопрос: ответь мне, какое значение твои пылесосы и холодильники имеют в мире, где главная цель человека это или попасть в сады Аллаха, или заработать себе крутую карму, или еще что-то в этом духе наподобие?
В этом месте я вроде бы уловил слабину вовкиных силлогизмов:
- Не перегибай! Ты еще скажешь, что на Востоке все думают о спасении души. Любителей хорошо пожить там не меньше чем у нас.
Этим доводом Вовка совершенно не смутился.
- Дело совершенно не в этом, - сказал он. - Дело в установках, на которых основана культура общества. Для Востока человек лишь песчинка, ничтожная крупица мироздания. И вовсе не важно, ложна эта установка или нет, потому что в конечном счете любые установки человеческой культуры ложны.
- Ну, и? - спросил я. - К чему это?
Фразу насчет ложности всех установок человеческой культуры я в тот момент абсолютно не понял. Но мне пришло в голову, что здоровее будет ее сегодня и не прояснять.
- А к тому, - продолжил Вовка. - Востоку чужда глобальная идея прогресса. Для него есть предустановленный порядок вещей, и есть путь, который человек может совершить в рамках этого порядка. Бесполезно вычерпать ладонями океан, но можно стать его каплей. Человек не преобразует мир, он может только жить по его законам. Он не самодостаточная величина, он только часть огромного целого. А европейская культура, поставив во главу угла человеческую индивидуальность...
Не закончив, Вовка опять приложился к пиву. Стоило дождаться продолжения фразы, но так вышло что разворачивающийся на перекрестке грузовик на миг ослепил меня лучом фар, тем самым задав моим пьяным ассоциациям новое направление.
- Вов! - начал я, - А ты не слышал об идее, что время похоже на тоннельный поезд, постоянно проносящийся мимо развилок, имя которым - нереализованные возможности?
- М!? - переспросил Вовка. - Ты это к чему?
- Да так... - ответил я, рефлекторным движением почесав голову.
- Ну, понятно, - сказал Вовка. - Тогда я спрошу: как ты относишься к идее, будто невинность подобна пустому сосуду, который мы наполняем новым содержанием?
- Это из Шекспира? - уточнил я.
Вовка широко осклабился, снова став похожим на дионисийского сатира.
- Кажется, - сказал он. - Из него. Из Вильяма нашего, так сказать... Подожди меня. Я по быстрому.
И нырнул в арку, ведущую во внутренний двор.
В моей голове творился бардак, который может случиться с человеком, вчера увидевшим машину времени, сегодня разрушение Всемирного Торгового центра, и отметившим эти события попойкой в честь именин любимой племянницы. Я видел Серегу, азартно жестикулирующего и что-то мне доказывающего, таранящие небоскребы “боинги”, жизнерадостную Анечку с орущей от ужаса кошкой в руках, ехидного Ретта Батлера, режущего правду-матку в глаза недружелюбных плантаторов штата Джорджия… и еще почему-то поезд, несущийся сквозь подземный тоннель с односторонним движением.
- Ну что, мой френд, еще по пиву? - спросил Вовка, вынырнув из под арки.
Веселые человечки, в моей голове обитающие, по быстрому сообразили литературную конференцию с повесткой: “Пить иль не пить, вот в чем вопрос”. К сожалению, они не удосужились выбрать председателя, и обсуждение моментально превратилось в восточный базар. “Пьянство есть сознательное упражнение в безумии!”, - важно изрек один из них, картинно взмахнув зажатым в пальцах гусиным пером. Но его голос тут же был заглушен негодующим ревом остальных. “Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет!”, - хулигански проорал некто, сдвинув на ухо кепку. “Кто пьет вино, тому жить дано!” - заявил другой оратор, одетый по моде времен Франсуа Виньона. При этих словах активизировался третий, в халате, в чалме, с дощечкой для письма на коленях. “Запрет вина закон, считающийся с тем, где пьется, и когда, и много ли, и с кем, - нараспев сообщил он, хитро на собеседников поглядывая. - Когда соблюдены все эти оговорки, пить - признак мудрости, а не порок совсем”.
Слово попытался взять какой-то старичок со стетоскопом, похожий на исхудавшего доктора Айболита. Он успел высказать мысль насчет неприятных последствий алкогольного отравления, но после первой же фразы остальные человечки быстро сомкнулись вокруг него, как волны вокруг тонущего корабля, и он бесследно исчез. “Губит людей не пиво! Губит людей вода!”, с нажимом прокричал кто-то, в такт словам взмахивая неопределенной формы угловатым предметом. “Браво! Браво! Брависсимо! Даешь!” - восторженно заорали остальные, заглушая вопли вбиваемого под плинтус доктора и размахивая шляпами, кепками и тюбетейками. И цилиндрами. “Я понял - истина в вине!”, - с важным видом заключила какая-то сволочь в бакенбардах.
- Давай! - сказал я Вовке. - Еще по одной.

 

Как не жаль, но пострадавший из-за любви к истине старичок со стетоскопом был железно прав. Я помню, час спустя мы брели по набережной Невы, опять держа в руках бутылки с пивом, и Вовка грузил мое сознание какими-то совершенно удивительными вещами.
- Внимай великой тайне, - вроде бы говорил он. - Знаешь ли ты, что такое Евразия, Африка, Америка, Австралия и прочие, извините за выражение, материки, вместе взятые? Они суть обломки великого континента, расколовшегося в незапамятные времена.
Мои маленькие веселые человечки оживленно галдели, рассевшись по вагончикам поезда, несущегося не то через глубины моего сознания, не то сквозь анизотропный тоннель, о котором давеча талдычил Серега. Эйнштейн, с комплектом бамбуковых удочек под рукой, небрежно задвинув ногой под лавку бидон из-под керосина, что-то доказывал Биллу Гейнтсу, который рассеянно слушал его, играя в крестики-нолики с генералом Ли. Генерал был как генерал, одетый во все серое, как штаны пожарного, но почему-то в китайской соломенной шляпе, и с китайским зонтиком в руке. Он все время проигрывал Гейтсу, после каждого проигрыша непроизвольно хватаясь за шпагу, и что-то бормоча о чести штата Виргиния.
- Ты спросишь, в чем тут тайна? - продолжал тем временем Вовка. - И я отвечу: в правильной точке зрения на вещи. Ибо с точки зрения исторической перспективы первичен древний континент, а вовсе не его современные обломки.
Вовкин голос синхронно звучал не только у меня под ухом, но и в кабине моего маленького локомотива. В прожекторных лучах за лобовым стеклом мелькали грязные паутины электрических кабелей и рельсовый путь, смазанный в две блестящие стальные полосы. Перед нами был пульт, полный всяких тумблеров, датчиков, прыгающих за стеклом стрелок, и еще чего-то, незнамо чего, все было очень здорово, и поезд находился в нашем полном распоряжении но - вот беда! - мы и понятия не имели насчет назначения всех этих устройств управления.
- Есть еще одна тайна, внятная не всем, - сказал Вовка. - Знаешь ли ты, что такое Европа?
- Географическое понятие, - ответил ему голос, очень похожий на мой. - Западная оконечность Евразии.
По реке Неве проплывал прогулочный катер с громко веселящимися людьми, мимо нас проносились блестящие мыльницы иномарок, а поезд несся сквозь черные глубины моего сознания, и веселые человечки азартно доказывали друг другу, что все будет хорошо. Держа под мышкой картину Сурикова, Иван Грозный объяснял дяде Сэму, что Америка хоть и велика, и обильна зело, но не будет в ней ни порядка, ни святости, пока не заведут они себе царя. Дядя Сэм был тощ, похож на Кощея Бессмертного, носил безвкусно пестрый фрак и цилиндр со “звездами и полосами”. С психованным царем он старался не спорить, только иногда мягко вставлял фразу насчет того, что лично для него, дяди Сэма, главное это сохранить Союз, после чего можно подумать и о святости. Сидящая через проход черноволосая девушка, почему-то совсем не похожая на Вивьен Ли, раздраженно топала ножкой. “Только я ничего не желаю слышать о форте Самтер! - восклицала она. - Пусть еще кто-нибудь произнесет слово “война” и я выйду из поезда!” При этих словах на противоположной скамье приходил в активность округлый человечек с родимым пятном на лысине. “Ну, что вы мальчики! - в свою очередь радостно заявлял он. - Никакой войны не будет! Мы будем советоваться и обязательно добьемся косинуса! То есть, коитуса! То есть, я хотел сказать, консенсуса!” Брившийся над тазиком худой как дистрофик рыцарь озадаченно поворачивался в его сторону. “Как это мудро! - бормотал он после этого, делая ударение на “о”. - Обязательно отправлю его на первый же остров, который только завоюю”.
В разгар этой эйфории Вовка шел со мной по набережной и пил “Невское”.
- Последнее определение ближе к истине, - подтвердил он, имея в виду Евразию. - Но еще не далеко не истина. Если отбросить географическую составляющую понятия, то Европа есть ничто иное, как отколовшаяся часть Азии. Только раскол этот случился не на уровне тектонических плит, а на уровне великих сущностей.
- И что же это за сущности? - поинтересовался мой невидимый двойник.
- Несовпадение взглядов на предназначение человека, - ответил Вовка охрипшим и странно изменившимся голосом.
Нагнувшись, чтобы поставить бутылку на асфальт, он снова был в единственном числе. А вот в кабине локомотива, картинно подбоченившись, с огромной пенящейся пивной кружкой в руках, сейчас стоял Степан Разин. В малиновом кафтане, с увесистой кривой саблей на боку, с окладистой неопрятной бородой - которой требовалась если не расческа, то полная дезинфекция - волжский атаман смотрел на меня с таким солидным видом, как будто был он не знаменитым разбойником международного масштаба, а профессором какого-нибудь заумного Политеха. Вопреки возможным ожиданиям, речь атамана вовсе не была перенасыщена разнообразными анахронизмами и варваризмами, наподобие “ежели”, “надоть”, или “токмо”.
- С точки зрения философии Востока человек это бессильная песчинка, которая может существовать только в рамках предустановленных законов бытия, - солидно начал он вовкиным голосом. - А Запад поставил в центр своего мироздания не мистическую волю всесильных богов, а индивидуальное человеческое “я”. Эта неосознанная подвижка началась очень давно, задолго до того как Коперник перевернул представления о строении Космоса, до того как Леонардо нарисовал вместо Богоматери живую женщину из плоти и крови, и до того как взошел на плаху несговорчивый сэр Томас Мор. Может быть, это началось даже еще раньше, чем был сложен радикальный вариант мифа о Прометее и разгромлен персидский десант под Марафоном. Так или иначе, но это случилось. В итоге мудрость Запада дала людям могущество, которое их фантазия прежде наделяла только языческих богов. Они научились летать как птицы, раскалывать горы, осушать моря, видеть происходящее на другой стороне Земли... и дары эти оказались так же двусмысленны, как драгоценности из шкатулки Пандоры...
- ...Ты чего? - спросил меня Вовка.
- А? - переспросил я. - Ничего.
Вовка достал из кармана пачку “Мальборо”.
- Пока существовал Союз, - продолжил он, развивая какую-то упущенную мною тему, - мы и мерканы взаимно контролировали планету Земля. Поделив на зоны влияния. Как контролировали, это уже другой вопрос. Может быть, и не слишком хорошо. Мы обсирали их, они обсирали нас, мы любили Чаушеску, они - генерала Пиночета, мы вводили войска в Чехию, они во Вьетнам, они поддерживали против нашего режима диссидента Тру-ла-ля, а мы науськивали на них борца за мир Тра-ля-ля, мы первым запустили шарик “бип-бип” вокруг Земли, а они первыми отправили болванов на Луну. Тем не менее, сферы влияния были как-то поделены. А вот когда пригрохали Союз, начался беспредел. Да что она, блин!
Последняя фраза относилась с зажигалке. Вовка отвернулся от меня, закрывая добываемый огонь от гипотетического ветра. А мой поезд все несся сквозь темноту, и семь самураев угощали саке четырех мушкетеров, и какой-то ветеран феодальных войн пил на брудершафт с Арамисом, попутно ему объясняя, что прекрасная дама - это хорошо, но чтобы извлечь из нее больше удовольствия, надо умело использовать такие аксессуары как крест, блоки, веревки - узелок затягивается там, там, там и там - а также кнут, ошейник и еще некоторые предметы. “Святая Бригита! - с энтузиазмом неофита восклицал мушкетер. - И я мог этого не знать! Обязательно одолжу все это у отцов инквизиторов. Белошвейка из Тура будет в восторге! А что вы думаете по этому поводу, Атос?” “Я выше грязных мыслей о женщинах, - высокомерно отвечал граф де ла Фер. - У меня есть Гримо.”
А в кабине локомотива, где начиналась евразийская тема, Стенька Разин чокался пивной кружкой с Бен Ладеном. Вождь ваххабитов сидел на коврике для намаза, в халате и чалме, поглаживая рукой то ухоженную белую бороду, то затворную коробку автомата системы Калашникова.
- Если отвлечься от географической составляющей, - бубнил он в стиле старика Хоттабыча, - то, как уже было сказано, Запад есть отколовшаяся часть Востока. Отколовшаяся и бросившая вызов. И вынужденный принять вызов судьбы, Восток доказал, что способен овладеть и магазинными ружьями, и круповской сталью, и ядерными боеголовками, и электронными супертехнологиями. Приняв все это, Восток остался самим собой, сохранив под новой оболочкой внутреннюю сущность. Запад же не смог дать человечеству ни спокойствия души, ни веры в высшие ценности. Он дал ему только опасные игрушки, беспочвенные надежды и горькие разочарования.
Лучи курсовых огней вырывали из темноты черные пасти боковых ответвлений, поезд проносился мимо темных развилок, к которым мы больше не могли вернуться, и оборванный парубок со здоровенным фонарем под глазом объяснял носителю тазика, что его замок приватизировали, коня, саблю и винтовку отобрали, а жена ушла к новому русскому. “И почему ты не отправил этого мудака на остров лет десять раньше?” спрашивал он, показывая пальцем куда-то в сторону. Добряк с пятнышком на лбу делал вид, будто к нему это не относится, дядя Сэм сочувственно похлопывал по плечу жертву перемен, вкрадчиво приговаривая, что потеряв саклю, коня, винтовку и жену, он приобрел для себя нечто более важное, а именно великие демократические ценности Запада, а...
...а Вовка курил свое “Мальборо”, доказывая мне, что мерканы люди хоть и странные, но хорошие - просто они жить по-другому не могут.
- Понимаешь, Коль, - втолковывал он мне, - Штаты сейчас уже не те что были при Рузвельте. В потенции, так сказать, они уже не лидер мировой экономики.
- Привет! - сказал я. - А кто тогда лидер?
- А кто его знает! – ответил Вовка. - Может быть “азиатские тигры”. Может быть объединенная Европа. И те и другие со Штатами на равных. В экономике. Но у Штатов, зато, есть хороший козырь. Это накопленный в ходе гонки вооружений военный потенциал. С его помощью они могут продолжить борьбу если не за лидерство, то за паритет, создавая себе выгодную экономическую конъюнктуру.
- Например? - спросил я.
Вовка подумал.
- Например, свергнут Сааддама Хусейна, установят в Ираке демократию, а заодно и свои цены на иракскую нефть.
А маленькие человечки в моей голове продолжали веселиться, собравшись вокруг утыканного свечками пирога, изображавшего форт Самтер. Генерал Ли поедал пушистые древесные почки, ловко орудуя двумя деревянными палочками, а Джефферсон Девис пытался задуть свечи на пироге-форте, но с одного раза у него не получалось, и с двух тоже, потому что пока он набирал в легкие воздуху, стоявшие по сторонам пирога Колумб и Магеллан успевали снова зажечь свечи. А в кабине локомотива два веселых персонажа продолжали читать свою евразийскую лекцию, и волжский атаман что-то объяснял Бен Ладену, благодушно качавшему обернутой в чалму головой.
- Сколько было стараний привить Востоку западные ценности, - продолжил он, грязным рукавом стерев с бороды пивную пену. - По этому поводу было отправлено очень много миссионеров, и отлито очень много пушек. В результате Восток благополучно отторгнул миссионеров, и сам успешно научился лить пушки. А так же шить пиджаки, печатать книги и делать ракеты. И все потому, что сущность Востока не в вещах, а во внутренних ценностях. Никаким отцам иезуитам, францисканцам и бенедиктинцам не снилось таких успехов, которые достались в двадцатом веке разным буддийским гуру, юродствующим сенсеям и полоумным кришнаитам. И все это только начало, - вздрогнув кадыком, двойник волжского атамана припал к пивной кружке. - Ты знаешь, на что похожа Европа?
Белобородый апостол мусульманского терроризма в карман за словом не полез. Может быть, у него и не было карманов.
- Европа похожа на женщину, - сказал он, сверкнув появившейся на ухе серьгой, и улыбаясь широко, хоть и криво. - Только не на гордую женщину со скипетром, в короне и горностаевой мантии, как ее рисовали средневековые гравировщики, а на наивную финикиянку Европу. Погляди на карту и ты увидишь ее. Спадающую со лба кокетливую прядку волос омывают воды Бискайского залива, а ее колени...
Рассеянно оглянувшись вокруг, Эйнштейн зачем-то полез за своим бидоном - как оказалось, только для того, чтобы отлить немного керосина в жестянку, которую держал в руке юноша бледный с запавшими глазами и топором под мышкой. На потрепанном сюртуке юноши болталась бирка, на которой можно было разобрать коряво написанное: “Раскольников, русский студент, поиски истины”. “Э-э-э, сударь, - поигрывая часовым брелком, говорил ему другой человечек, куда более ухоженный и упитанный, - если вы думаете что подслушивать под дверями дурно, а лущить старушек по голове можно сколько угодно, так поезжайте лучше в Америку”. Из кармана его торчала окаймленная золотом визитка: “Смердяков, второй гильдии, представитель купеческого капитала”, а…
…а мне было очень хорошо, только почему-то моя голова кружилась, как будто внутри ее качался подвешенный к куполу черепного свода свинцовый маятник Фуко.
- Демократия! - воскликнул Вовка, яростно споря с кем-то, не знаю с кем, но скорее всего с самим собой. – Знаешь, что такое демократия? Это просто способ ротации власти, при котором выигрывает тот, кто обеспечил себе больше голосов людей...
- В смысле, избирателей? - уточнил я.
- Во-во! - подтвердил Вовка. - А избиратели, то есть люди, они кто?
- Ну? - переспросил я. - Кто?
- Козлы! - заявил он.
- Все? - переспросил я.
- Большинство! - уверенно сказал Вовка. - Клинтон почему стал президентом? Потому что он сделал ставку на пидорасов... Он их защитил и пообещал им генералов... То есть, сделать генералами... То есть... - он запнулся. - Еще по пиву?
Кажется, он резко опьянел и скатился к банальным глупостям. Я постарался свести глаза к одной точке.
- Вов, - спросил я затем. - Ты точно уверен, что это будет не во вред?
Вовка снова осклабился.
-- Я много раз слышал этот вопрос, - заявил он. - Но я не ожидал услышать его от тебя. М?
- Гм! - сказал я. - Ин ладно. Ну тогда пойдем. Кстати, а куда именно?
Вопрос был достаточно резонен. Хотя бы потому, что мы находились возле жутких шемякинских сфинксов - не знаток искусства, но по-моему, они больше всего похожи на итог скрещивания некрофильного бреда с больной колхозной коровой. Я пытался припомнить, где в это время и в этом месте можно раздобыть пива.
- Вечные русские вопросы, - сказал между тем Вовка. - Чернышевский, Герцен. Кто мы, откуда, куда идем...
По-моему, он их перепутал с Кантом. Я не стал поправлять. Мне в голову пришла новая тема.
- Вов, а как ты относишься к Бен Ладену? – спросил я.
Прежде чем ответить, он решительно потащил меня через улицу.
- А мелочь он, это Ладен, - неожиданно трезво произнес он, оказавшись на той стороне. - Ты думаешь, на самом деле он что-то значит? Он марионетка. Тщеславный псих. А вот кто его дергает за ниточки, мы не знаем. И вообще, ничего мы не знаем. Не знаем, кто дергал за ниточки Горбачева, Рейгана, Клинтона...
Гаишник на углу улицы проводил нас задумчивым взглядом. Вовка доставал следующую сигарету, а мои веселые человечки, что-то вереща, повскакивали с мест, глядя на перемены, происходящие за окнами их поезда. А там было на что посмотреть. Стены тоннеля, до этого момента бывшие обычными стенами, смахивающими на стены питерского метрополитена, одновременно вдруг смялись, раздвинулись и сжались во множество складок, углублений и выступов. Все это что-то мне напоминало - и парой секунд спустя я понял, что именно. Это были скульптуры, барельефы, аллегорические изображения, наподобие тех, которыми украшены станции старого советского метро. Только размеры и формы были ограниченны не архитектурными требованиями, а только пределами человеческой фантазии.
Мы проносились мимо титанических статуй, в большинстве своем мускулистых и полуголых, мимо барельефов и скульптур, изображающих то какие-то триумфальные шествия, то борьбу чего-то с чем-то - я уловил детали фриза пергамского алтаря и фигуру революционного матроса с московской станции “Исторический музей” - мимо исполненных в чугуне нагромождений разных деталей древнего вооружения, трофейных столбов, лошадиных голов, львиных морд, квадратных щитов, горящих факелов, сломанных жезлов, книжных свитков, и еще чего-то, чего-то и чего-то...
Два международных бандита в кабине локомотива продолжали делиться мнениями о прогрессе. Именно локомотива, потому что за последнюю минуту у него разительно изменились очертания, и из огромной черной трубы повалил угольный дым.
- Внутри восточного человека сидит мудрый старик, - вещал апостол исламского террора, руки и голова которого вдруг оказались подвешены на тонких шелковых нитях, в ритме движений которых он кивал чалмой и поглаживал ствол автомата. - А внутри западного человека сидит ребенок - жестокий, лицемерный и безмерно наивный. Он радуется своим игрушкам, но не видит цену, которую за них заплатит. Он верит в будущее, потому что думает, что завтрашний день отдаст долги сегодняшние, он жаждет новых игрушек, не зная, что расплачивается он за ними тем самым будущим, как наивное дитя, которому дьявол подарил кусок шагреневой кожи. И наступит день, - с надрывом продолжил он, - когда талисман дьявола потеряет силу, дитя Запада умрет, и род человеческий вернется к извечной мудрости Востока!”
И атаман в красном кафтане согласно ему кивал, тоже дергаясь в такт уходящим вверх нитям. А может быть и не кивал, просто у него была плохо закреплена голова. А поезд опять влетел в тоннель, и за окнами вагонов, теперь освещенные ярким светом, мелькали пасти альтернативных развилок. Которые оказывались то завалены гнилыми трупами в полосатых робах и серых мундирах, то вели прямо в пропасть, над которой торчали концы скрученных рельс, то были наполнены монстрами, рожденными из перекрестного скрещивания футурологических кошмаров. Монстры приветливо помахивали нам руками, конечностями, копытами, хвостами, жвалами и щупальцами, а передние даже протягивали на блюде хлеб-соль, но наш эшелон проносился мимо, стремясь к какому-то неизвестному, но несомненно светлому будущему, о котором, перебивая друг друга, спешили поведать мои резвящиеся в вагонах человечки.
“Будущее светло и прекрасно! - жизнерадостно размахивая алюминиевой табуреткой, ораторствовал неопознанный длинноволосый тип в шлепанцах на босу ногу и очках с тонкой оправой. - Живите ради будущего, жертвуйте всем ради будущего, хватайте и переносите в него сколько можете...” “Вот кончится война, - демонстративно его игнорируя, заявляла черноволосая девушка с длинной шеей, - мы каждую неделю будем устраивать барбекю, и никогда, никогда не будем голодать!” Будто ожидая этого заявления, тему подхватил некий смуглый джентльмен в широкополой шляпе. “Мы будем снабжать хлопком весь мир, мы возобновим торговлю неграми из Африки, так чтобы цены на них упали и даже простой белый бедняк смог запросто накопить денег и обзавестись парой штук”.
“И мир будет принадлежать англосаксонской расе! - не слыша его, провозглашал тип в цилиндре, с моноклем и с крючковатым носом. - Которой волей Проведения суждено нести бремя белых!” “Будущее принадлежит арийской расе!” металлически проскрипел еще один неприятный тип в прусском шишаке. “Будущее принадлежит пролетариату!” - раздалось откуда-то из задней части вагона. Как оказалось, там сидели два бородатых классика и тоже пили пиво. Заранее окрысившись, панама, цилиндр и каска развернулись в направлении возгласа, но между ними и объектами агрессии вдруг возник худой тип с пушистыми усами и в смирительной рубашке, грустно поведавший, что на самом деле сверхчеловек уже вставил ногу в стремя. Чуть выдвинув меч из ножен, сузив и без того узкие глаза и позвякивая гардой, один из самураев сообщил, что кому как угодно, но страна Ямато соберет семь углов мира под одной общей крышей. Тут в разговор неожиданно вмешался еще один неизвестный персонаж, огромный, в черном костюме, черных очках, с бритым затылком, и толстой цепью на мясистой шее. “Во-во! - невпопад прогудел он. - Я и во-о-още говорю, что главное это крыша. А у кого если крыши нет, того в натуре, отправить углы считать”. Присутствующие невольно замолчали, пытаясь это осмыслить, но голос совершенно неожиданно подал Эйнштейн, заявивший, что он всего-навсего простой смотритель на маяке, но кто полезет драться, того он будет бить по пальцам. И внушительно помахал ухваченной за стабилизатор атомной бомбой. Все содрогнулись, но тут в проход между скамейками как чертик из табакерки выскочил носитель пятнышка. “Что вы, мальчики! Никакой войны не будет! - воодушевлено провозгласил он. - Возьмемся за руки и пусть в мире победят только общечеловеческие ценности!” На него посмотрели с презрением. Дядя Сэм в спор не вмешивался. У него был вид человека, который не лезет в спор заведомых придурков, делящих деньги из сейфа, ключа от которого, во-первых, у них нет и не будет, и содержимое которого, во-вторых, ловкие люди уже давно переправили в форт Нокс. И тогда заговорил Билл Гейтс, мирно сидящий у своего окошка с ноутбуком на коленях. “Я вообще ни с кем не собираюсь драться, - тихим голосом сказал он. - Но вообще-то, джентльмены, все вы очень отстали от жизни. Сверхчеловек уже пришел”. Почему-то на его голове была надета монтажная каска.
Тем временем мы опять пролетели сквозь какую-то станцию, наполненную громадными статуями: одетыми, голыми и разной степени обнаженности, в доспехах, мундирах, строительных робах, туниках, лохмотьях, фиговых листах, держащие в руках мечи, автоматы, жезлы, раскрытые книги, модели зданий и космических кораблей, маленьких детей и еще чего-то, чего-то и чего-то. Только потом я заметил, что на платформе станции было полно пассажиров. Толкая друг друга, они толпились между ног-колонн. Были там какие-то азиатские люди в конических соломенных шляпах, какие-то уроженцы приполярных широт, голые аборигены в набедренных повязках, негры, и прилично одетые, и не совсем очень. Но поезд явно не собирался останавливаться, он пронесся мимо, и за его окнами снова стало темно.
Я вдруг снова услышал, что творится в кабине машиниста. Потеряв не только несвойственную им интелегентность, но и обыкновенную связность речи, оба бандита орали что-то не очень понятное.
- Не боись, русский Иван! - вроде бы донеслось до меня. - Восток не Запад, Россия не Европа. Пройдет еще несколько лет и Запад пожрет сам себя. А мы, русский Иван, увидим свет в конце тоннеля.
Ответ второго я услышал, но не разобрал. Зато отчетливо увидел конец тоннеля. А также свет, яркий и приближающийся. Далекое пятнышко впереди по курсу быстро превратилось в распахнутый зев выхода. У меня перехватило дыхание: мы вылетали в открытое пространство, прямо в небеса.
В неуловимый миг наш локомотив превратился в несущийся среди облаков серебристый лайнер. За искривившимися стеклами пилотской рубки я увидел оконечности крыльев. На краю одного из облаков я заметил ангела с лебедиными крыльями, в восточном халате и чалме. Не уверен, но кажется, ангел дружелюбно помахал нам рукой. Красивая девушка в восточной одежде - не то мусульманская гурия, не то персидская принцесса, а может одно и тоже в едином лице - внесла в кабину поднос с чашкой шербета и новым бокалом пенящегося пива. А впереди по курсу я увидел цель нашего заоблачного полета: неровные зубья небоскребов, окутанных пеленой ядовитого смога. Один из небоскребов был помечен жирным черным крестиком. Мы летели прямо на него. Часть крестика на небоскребе не помещалась, и поэтому без всякого смущения просто висела в воздухе.
Два бандита орали что-то совершено невообразимое. Кажется, они даже пели, обнявшись за плечи. Я уловил только пару членораздельных фраз: “Не дрейфь, Иван, нет лучше судьбы, чем смерть во имя высших целей...” “Христом-богом-матерью... - неслось в ответ, - арабы и русские братья навек! На-а-аш паровоз впередь летить!”
Заключительную часть полета я увидел со стороны. Наш паровоз… то есть, самолет - и в самом деле оказавшийся огромным серебристым лайнером - врезался в центр жирного крестика, сразу растаяв в огне и дыме. Небоскреб начал обрушиваться внутрь себя. В воздух поднялось огромное облако черного дыма.
Могут быть разные мнения, какой именно формы оно было, но у меня есть свое собственное. Сначала облако напоминало стилизованную карту Евразии, а потом плавно перетекло в группу из двух тесно сомкнутых фигур: стоящей на четвереньках женщины, и приподнявшейся над ней огромного быка. Чем именно занимался бык я не скажу, но по-моему, ему не следовало этого делать. Хотя бы из уважения к возрасту партнерши.
Дальше начиналось что-то еще более кошмарное, но вот что именно, я так и не смог припомнить.

 

- Чего орешь!? - поинтересовалась Надька. - Что тебе снилось?
Я слабо простонал в ответ. Мои веселые человечки тоже находились не в лучшей форме. “Ой, что тебе снилось!?” страдальчески пробормотал один из них. И с деревянным стуком уронил голову на стол. На ней красовалась матросская бескозырка набекрень, с надписью “Аврора” на черной ленточке.
Строго говоря, надькин вопрос был из числа тех, на которые невозможно дать объективного ответа. Вся штука в том - как я это понимаю - что сны создаются не теми веселыми человечками, которые уютно резвятся под черепом, в извилинах серой коры, а странноватым неопрятным парнем под псевдонимом “подсознание”, который хозяйничает этажом ниже, в белом веществе. В серую кору этот хмурый парень заходит когда ему вздумается, набрать материалов для творчества - всяких там красок, холстов и кистей - а также прихватить что попадется пожрать и выпить. Человечков к себе за порог он пускает только когда вздумается, и кого вздумается. В своей мастерской, неряшливой как студия богемного художника, с кем-то из них он проникновенно беседует по душам, с кем-то пьет вино или водку, кому-то дает советы, невнятные как наставления дзенских мудрецов, кого-то заставляет позировать, с кем-то занимается любовью, а с кем-то даже развлекается упражнениями в стиле “садо-мазо”. Что именно происходит в каждом конкретном случае, маленькие человечки если и помнят, то предпочитают помалкивать. Так что о результатах сеансов приходится судить только по картинам и статуям, которые неряшливый обитатель белой подкорки время от времени выставляет за дверь. Невнятность их сюжетов заставила бы Малевича и Гогена выпасть в осадок от черной зависти, так что определив после споров, где у очередной картины верх, а где низ, человечки начинают решать что на них нарисовано и...
Иначе говоря, сны это не более чем вторичный продукт деятельности подсознания, а я всегда считал, что людям легче добраться до Проксимы Центавра, чем разобраться в тайнах своей подкорки.
Не дождавшись моего ответа, Надька повернулась и вышла в коридорчик.
- Куда ты? - спросил я.
- На кухню, - ответила она. - Завтрак готовить.
Еще не совсем проснувшись, я пробормотал что-то насчет того, что завтрака мне не нужно.
- Зато мне нужно, - сказала Надька. - Просыпайся, алкоголик.
И вышла. Из кухни послышалось какое-то алюминиевое звяканье, а некоторое время спустя, по своему обыкновению, Надька принялась что-то напевать. Различив мелодию, я тихо простонал. Не отрицаю таланта и голоса Аллы Пугачевой, но вот ее песни мне почему-то абсолютно не нравятся.
Я все-таки мысленно попытался ответить на второй надькин вопрос. Мне удалось извлечь из памяти образ мчащегося в тоннеле поезда, маразматическую суету веселых человечков, проваливающиеся внутрь себя американские небоскребы, Стеньку Разина с пивной кружкой, и Бен Ладена с “калашниковым”.
Параллельно я обнаружил, что лежу на неразостланном диване, в носках, рубашке, галстуке и штанах. Хорошо еще, что не в туфлях и пиджаке. Мысленно простонав, я собрался с силами, приподнялся, и не найдя тапочек, босиком протопал в ванну.
- Рассказывай! - велела мне Надька, когда, кое-как приведя себя в порядок, я появился на кухне.
- Угу! - ответил я, но для начала присосался к чашке с горячим чаем.
- Вчера ты был хорош, - добавила она. - Где набрался?
- На дне рождения у Анечки.
- Это еще кто такой? - поинтересовалась Надька.
- Моя племянница, - ответил я. - Ей сегодня... то есть вчера, исполнилось шесть лет.
- Ага! - сказала Надька. - А нажрался ты на пару с племянницей?
- Нет! - ответил я, мысленно застонав. - С зятем... Слушай, Надь, не инквизиторствуй. У меня и так голова трещит.
И добавил себе чаю, прямо из заварочного чайника. Надька тем временем навалила на тарелку макарон, щедро полив их найденным в холодильнике кетчупом.
- Когда ты пришла? - спросил я.
- Вчера, - ответила она.
Из чего следовали некоторые выводы.
- Я вчера ничего особенного не натворил? - спросил я.
Насколько я понимаю в женской мимике, в ее взгляде сквозила ирония.
- Нет, - сказала она. - Не творил. Ничего не творил. Но зато говорил ты очень много.
“М-да!”, мысленно издал я.
- И выходит что я дура, - продолжила Надька. - Могла вчера провести вечер в компании, с мужчинами, музыкой и шампанским, а вместо этого я нянчилась с пьяным мудаком.
“Женщина красивая, но вульгарная”, - снова вспомнилось мне. “Мудака”  я решил ей простить из сострадания к ее потерям.
- Еще не все упущено, - сказал я. - Музыка будет хоть сейчас, шампанское я организую.
- А мужчина? - спросила она.
- Мужчина - это я, - был мой скромный ответ.
- Боюсь, что как мужчина ты сейчас не в форме, - сказала Надька, с замечательной быстротой поедая макароны.
- Можно проверить, - сказал я.
- Хм... - сказала она. - Жаль тебя огорчать, но не получится.
- Твои месячные прошли неделю назад, - напомнил я. – То есть, больше недели.
- Угу, - хладнокровно подтвердила Надька. - Но мне через час надо будет мыть лестницу. Вернее, сразу несколько лестниц.
- За триста рублей за сеанс? - я посмотрел на часы. - Хочешь, я тебе это компенсирую? - добавил я, сознавая обреченность предложения.
- Я еще не настолько старая кобыла, чтобы отдаваться за триста рублей за ночь, - ответила она, сгребая вилкой остатки макарон. - Тем более, за утро. И потом, я потеряю не только работу, но и доверие. Или ты мне собираешься платить по триста рублей каждых три дня?
- Мне это не обременит, - гордо ответил я.
- Зато мне влом, - сказала Надька. - Останусь бедной, но гордой. Пусть даже и нетраханной.
В последнем утверждении я не был уверен. В самом деле, что я знал о ее знакомых? О мужчинах в частности? С кем, кроме меня, она проводила последние дни? Вернее, ночи.
Я как-то бывал в ее доме, в комнате, в которой она жила. Вернее сказать, не сколько жила, сколько просто держала вещи и время от времени ночевала. На Петроградской стороне, недалеко от Аптекарского острова, высился нарядный как игрушка новодельный дом для новых русских. А внутри квартала, сразу за ним, стояло строение с цифрами “1926” над фасадом - если фасадом здания можно назвать сторону, ничем, кроме случайных деталей, не отличающуюся от противоположной. Судя по всему, со времен “великого перелома” это строение даже не пытались толком отремонтировать. Некогда было - сначала на повестке дня стояла индустриализация, потом построение социализма, потом победа над фашистскими агрессорами, потом восстановление страны, потом еще чего-то, зрелый социализм, загнивающий социализм, перестройка, гласность, демократизация...
Последние дуновения этого бесконечного вихря перемен непосредственно отразились на надькиной биографии. Разведенная учительница младших классов вдруг убедилась, что ее профессия не обеспечивает выживания в новой России. После каких-то неясных событий личной жизни она оказалась военнослужащей, телефонисткой в каком-то местном воинском штабе, в области не то Тамбовской, не то Орловской. Потом этот штаб был не то переведен, не то расформирован, а ей предложили или увольняться, или переводится в град Санкт-Петербург. Странная штука жизнь, очень многие провинциалы хотят быть переведенными в Питер, а вот некоторым такое счастье достается без всякого на то желания, и даже иногда желанию вопреки...
По словам Надьки, во всяком случае.
В коридоре я ее обнял, и даже поцеловал. Надька не отстранилась, только что-то произнесла насчет разящего от меня перегара.
- Слушай! - выдал я вдруг. - Выходи за меня замуж!
Для нее эта фраза была совершенно неожиданной. Для меня тоже.
- Ты серьезно? - спросила она.
- Угу! - мужественно ответил я. - Ты знаешь, я кажется тебя люблю.
Ее лицо забавно вытянулось:
- Что, так плохо?
Я чуть было не обиделся. Но оказалось, что она имела в виду всего-навсего состояние моих умственных способностей.
- Понимаешь, ты хороший парень, - сказала Надька. - Но, во-первых, у тебя сейчас похмелье, а во-вторых...
- И что во вторых? - спросил я, не сколько огорченный, сколько уязвленный, и не сколько даже уязвленный, сколько в очередной раз пораженный хладнокровием, с которым Надька препарировала мои душевные порывы.
- Во-вторых, я тебя на два года старше.
- Ну и что? - спросил я.
- А в третьих, я не хочу.
- Почему?
- Я тебе потом объясню.
- Когда?
- Когда проспишься.
- А если меня уже здесь не будет? - спросил я, еще более уязвленный. - Не забывай, я могу улететь в прошлое.
- Тогда попозже, - еще более хладнокровно ответила она. - Когда встретимся в будущем.
И освободилась от моих объятий. Мягко, но уверенно.
- И потом, - сказала она, застегивая туфельки, - мы с тобой слишком разные. И что нам бывает хорошо в постельке, ровно ничего не значит. Правда-правда!
Я не ответил. Она уже успела застегнуть туфли, поправить платье и волосы, и даже накрасить губы. Помада у нее была яркая, не питерская. В душе я уже понимал, что если она и неправа, то неправа в меньшей степени, чем я.
- Выздоравливай, - сказала она. - Я позвоню. Скоро.
И на прощанье поцеловала меня в губы, осторожно, чтобы не размазать помаду. И хлопнула дверью. С некоторым облегчением я почесал голову, посмотрел на себя в зеркало - ничего хорошего, как не старался, увидеть там не удалось - и отправился в комнату. Там я кое-как сбросил лишнюю одежду, рухнул на кровать и задремал.

  Лейтенант-полковник – звание, соответствующее званию подполковника в русской армии.

Как и многие его современники, Уорлей называет Восточной Крымскую войну 1853-57 гг.


1 Все очень лирично, но не соответствует действительности, потому что до ноября генерал Ли не возвращался из Западной Виргинии. Очень странный эпизод, учитывая обычную, до мелочей, историческую скрупулезность автора данного текста (примечание неизвестного комментатора)

"Квакерская пушка" - имитация настоящей пушки, делавшееся, как правило, из бревна, установленного на колесах и издалека более-менее напоминавшее настоящее орудие.

КОНТАКТЫ

Помочь проекту