Бедная Америка!

Книга вторая

Мне и на этот раз что-то приснилось, но вот что именно, вспомнить невозможно. Скорее всего, вспоминать было просто нечего. На этот раз сны являлись прямо из древних пластов подсознания, не утруждаясь по пути зайти в серую кору за костюмами и членораздельной речью. Даже определенной формой они не пытались обзаводиться, а просто туманились, клубились и мычали какие-то песни, которые на их месте мычала бы первобытная материя. Мне было бы лучше поспать еще часов шесть, но эти зловещие призраки палеозоя так и не дали мне перейти к доброкачественному сну. Так что, часа через два я открыл глаза и некоторое время пролежал просто так, разглядывая потолок.

Убедившись что за последние пять лет ничего существенного на нем не прибавилось, я встал и перебрался в кресло перед компьютером. Оказалось, вчера я его так и не выключил. Следующее мое движение было естественным, хотя и совершенно рефлекторным: я посмотрел на экран и пошевелил мышкой. Высветился “Ворд” с колонкой таймсовского шрифта:

“ - Шесть дней назад...”

С похмелья процесс чтения порой сам по себе способен принести дивное удовольствие. Кто не верит, пусть понаблюдает, с каким наслаждением совершенно деградировавшие алкоголики изучают “Бульвар” или “Комсомольскую правду”.

“ - Шесть дней назад мятежники атаковали стоящую в устье Миссисипи эскадру с помощью броненосного тарана, который...”

 

 

" - Шесть дней назад мятежники атаковали стоящую в устье Миссисипи эскадру с помощью броненосного тарана, который они построили в Новом Орлеане, - Гедеон Уоллес прокашливается.

Пятница, восемнадцатое октября шестьдесят первого года. Листья в саду вокруг Белого дома только начинают опадать.

- Подробности боя неизвестны, но по-видимому сведения об уничтожении двух наших кораблей преувеличенны, - продолжает Уоллес. - Остается ждать достоверных известий.

Действительно преувеличенны! Новости из Мексиканского залива приходят в Вашингтон довольно непрямыми путями. Что же касается настоящего положения дел, то федеральная эскадра сейчас стоит практически на том же месте, что накануне нападения, и понесенные в ходе сражения потери и повреждения сводятся к нескольким обшивочным доскам, выдранным из подводной части "Ричмонда". Что же до многострадального "тарана" - кустарного воплощения последних идей в области военного кораблестроения - то он сейчас стоит в новоорлеанском Адмиралтействе в жалком состоянии, со сбитой трубой и со сдвинутыми на фундаментах машинами.

- Из других событий, случившихся в Мексиканском заливе, я хочу отметить нападение на форт Пикенс, - Уоллес бросает косой взгляд на Симона Камерона. - В ночь на девятое октября мятежники высадили на остров большой отряд. Внезапным нападением они рассеяли полк “зуавов Уилсона”. Судя по всему, лагерь зуавов охранялся плохо. Впрочем, я думаю, обстоятельства этого боя будет уместнее рассказать военному секретарю.

Члены кабинета Линкольна переводят взгляды на Симона Камерона Тот негромко покашливает.

- Мятежникам удалось внезапно захватить часовых. Но, опрокинув зуавов, они не стали развивать успех, а принялись грабить лагерь. Услышав звуки боя, полковник Браун отправил на помощь Уилсону две регулярные роты под командованием майора Вуда. Они опрокинули мятежников ударом во фланг и заставили их бежать к своим шлюпкам. К сожалению, сам майор во время боя попал в плен. Мятежники потеряли двадцать человек убитыми, тридцать пленными. Их бегство ускорило движение нашей канонерки, стоявшей у Пикенса и угрожавшей отрезать им путь отступления к их шлюпкам.

В изложении военного министра событие теряет бездну колоритных подробностей. “Удар во фланг” выражение скорее образное, потому что говорить о флангах разрозненной толпы, в которую превратились ворвавшиеся в лагерь подвыпившие флоридские милиционеры, можно только в переносном смысле. Группы людей блуждали между перевернутых палаток и горящих костров, паля то в появляющихся из темноты зуавов, то друг в друга. Что же касается майора Вуда, то каким-то образом заблудившись в темноте, он попал в плен к конфедератам еще до начала основной схватки. Так что регулярные пехотинцы выиграли бой, собственно говоря, не имея командира.

Президент Соединенных Штатов принимает свою любимую позу. Завалившись в левый угол кресла, он перекидывает ногу через правый подлокотник. Выглядит это так, как будто все это его очень мало волнует.

- А какие потери понес гарнизон Пикенса? - интересуется кто-то.

- Тридцать с чем-то человек, вместе с раненными и пленными.

- Тридцать семь, если быть точным, - вставляет Гедеон Уоллес, обнаруживая доскональное владение информацией. - Из них двадцать четыре выпало на долю регулярной пехоты. Кажется, зуавы Уилсона дрались слишком плохо, чтобы понести большие потери.

И встречается со взглядом Камерона. Государственный секретарь Уильям Сьюард рассеянно постукивает пальцами по столу.

- Мне не очень понятно, - начинает он. - Почему на усиление единственного прибрежного форта, удерживаемого нами в Мексиканском заливе, был направлен один из самых худших полков во всей федеральной армии?

И без того сегодня достаточно наслушавшийся в свой адрес военный секретарь охотно подхватывает брошенную перчатку. Начав свою биографию сыном сапожника, к шестидесяти годами он стал могущественнейшим партийным боссом штата Пенсильвания - так что, свалить его с ног совсем непросто.

- С этим вопросом уместней было бы обратится не ко мне, а к генералу Скотту, - парирует он. - Вопрос об отправке полка Уилсона решался офицерами его штаба.

Но генерал Скотт на сегодняшнем заседании не присутствует. Старик все чаще ссылается на плохое самочувствие. Он действительно болен, но его болезнь имеет сильное дипломатическое осложнение. В последнее время генерал Мак-Клеллан не только зовет его за глаза “старым ископаемым”, но и решает все вопросы, обращаясь к президенту страны поверх головы главнокомандующего. Чем закончится конфликт, сказать трудно, но скорее всего, учитывая растущую популярность молодого генерала, он закончится отставкой самого Уинфилда Скотта.

- Возможно, так решили потому, что зуавы Уилсона слишком плохо поддаются воинской дисциплине, и вынужденное уединение на острове должно было сломить их дух, - добавляет Камерон.

Следующий вопрос находится у Монтгомери Блейра:

- Не кажется ли вам, что это звучит несколько странно!?

Дать отповедь генеральному почтмейстеру Камерон не успевает. Все время молчавший Линкольн находит нужным вмешаться.

- Полноте, джентльмены! - объявляет он. - Мы и так сегодня предъявили достаточно претензий к мистеру Камерону. В конце концов, обзор последних событий на морском театре, который любезно сделал для нас мистер Уоллес, должен быть только вводной частью его доклада. Не так ли, мистер Уоллес?

Морской секретарь подтверждает что так.

- Как я уже упоминал, джентльмены, в существующем ныне виде морская блокада очень неудовлетворительна. Если нам удается более-менее надежно блокировать такие порты, как Новый Орлеан и Пенсакола, то Чарльстон и Мобил блокировать очень сложно из-за их географического положения. Я уже не говорю о лагунах внутреннего моря Северной Каролины. Последние события показали, что мятежники не собираются спокойно мирится с блокадой. Они используют все возможности, чтобы вооружать попавшие в их руки корабли, они покровительствуют контрабанде и делают опыты с броненосными судами. И не только в Новом Орлеане. Следует ожидать, что в ближайшее время нападения на наши блокирующие суда будут повторяться. Имея преимущества внезапности, мятежники будут выходить из своих гаваней, наносить неожиданные удары и скрываться снова. Не имея в каждом случае подавляющего превосходства в силах, наши корабли будут вынуждены по ночам держаться подальше от вражеских портов, блокада которых может окончательно стать пустым звуком, - Уоллес делает паузу. - Как сообщает коммодор Гольдсборо, мятежники прикладывают все силы, чтобы побыстрее закончить работы на фрегате “Мерримак”, который они еще в августе подняли из-под воды и начали перестраивать в броненосную батарею.

Ничего принципиально нового морской секретарь пока не сказал. Даже последний факт можно было вычитать из газет. Члены кабинета слушают спокойно. Кисло выражение можно угадать только на лице мистера Камерона.

- Как мы с вами знаем, в начале мятежа федеральной армии удалось удержать несколько укрепленных пунктов вдоль побережья мятежных штатов, - продолжает Гедеон Уоллес. - В первую очередь это форт Монро, господствующий над внутренними водами Чизанпикского залива, два форта на островах Ки-Уэст, и форт Пикенс, составлявший часть системы обороны Пенсаколы. В августе наша эскадра захватила форты Гаттераса, доказав тем самым, что артиллерия кораблей способна успешно подавить береговые укрепления.

Имя коммодора Стрингама не упоминается. Линкольн рассеянно меняет позу на зеркально противоположную.

- Указанные приобретения важны не только потому, что они дают нашему флоту удобные якорные стоянки, - продолжает Уоллес. - Проведенный опыт доказывает, что мы имеем возможность захватывать и удерживать укрепления на вражеском побережье. Более того! Захватывая не только отдельные форты, но и сами порты мятежников, мы можем превратить морскую блокаду в сухопутную, со всеми выгодами последней. Внутренняя блокада гавани может быть поддержана одним или двумя судами, в то время как сейчас для надежного блокирования таких портов, как Чарльстон, оказывается недостаточно даже тридцати судов. Захваченные пункты побережья вынудят мятежников оттягивать силы с главных театров военных действий, станут началом восстановления законной власти на территории мятежных штатов и точками сбора сторонников Союза. Отнимая у мятежников один за другим их опорные пункты на побережье, мы в конце концов сможем изолировать мятежные штаты, и полностью прекратить их внешнюю торговлю, после чего удушение мятежа станет только делом времени.

Никак не скажешь, что газетный магнат из Коннектикута полгода назад был полным дилетантом в морском деле, в частности, и военном деле вообще. Сказывается неизвестная широкой публике деятельность Густава Вазы Фокса. Можно предположить, что излагая принципы стратегии, секретарь флота достиг самой ударной части своего выступления. Оказывается, еще нет.

- Теперь, наконец-то, я могу открыто сообщить вам, джентльмены, что в Нью-Йорке и некоторых других портах заканчивается снаряжение эскадры, предназначенной для действий против портов и укреплений атлантического побережья. В состав эскадры войдут восемнадцать больших боевых кораблей, тридцать пять транспортов и угольных пароходов. Во главе экспедиции будет стоять коммодор Дюпон. Сухопутная сила экспедиции будет состоять из армейского корпуса в пятнадцать тысяч человек. Ее возглавит бригадный генерал Томас Уильям Шерман.

Если встать и подойти к окну, можно заметить, что за тридцать восемь суток, прошедших с того дня, как сидя вдвоем в этом кабинете, Линкольн и Скотт разговаривали о принципах стратегии, пейзаж совершенно не изменился. Те же ряды солдатских палаток у Смитсоновского института, такой же часовой за оградой лужайки Белого дома, тот же недостроенный монумент Вашингтону. Только козлики Тэда возле него сейчас не пасутся.

Нельзя сказать что сообщение Уоллеса оказывается для министров сенсационной новостью. О том, что в Нью-Йорке уже почти месяц снаряжаются транспортные корабли, купленные армией у частных владельцев и переоборудуемые для перевозки войск и снабжения, они наслышаны. Но эти слова можно считать первым официальным заявлением. На фоне остальных событий этой вялотекущей войны оно звучит достаточно сильно.

Пауза. Линкольн принимает более прямую позу.

- Что же, джентльмены, по-моему, нам остается только поблагодарить достопочтенного Гедеона Уоллеса за его блестящий доклад, - подытоживает он. – Хотя, откровенно говоря, я рассчитываю, что мы сумеем закончить эту войну раньше, чем наш флот отберет у мятежников все побережье Атлантики и Мексиканского залива, - пауза. - Кстати, джентльмены, заметили ли вы, какая в последние дни стоит погода? У нас, в Иллинойсе, эту пору года зовут “индейским летом”. Как вы думаете, почему?

- Вероятно потому, - подает голос Монтгомери Блейр, не дождавшись других ответов, - что эта пора года была удобнее всего для индейцев, чтобы выходить на тропу войны.

В свое время нынешний генеральный почтмейстер имел сильное влияние на президентов Джексона и Ван Барена, но в последние месяцы до него начало доходить, что он не в состоянии занять место “серого кардинала” при долговязом спринфилдском адвокате, которого год назад вполне осведомленные люди считали простой марионеткой в руках партийных боссов.

- Вот именно! - подтверждает Линкольн. -  Я думаю, у генерала Мак-Клеллана наметится что-то новое уже в ближайшие дни.

 

 

- Мак-Калл телеграфирует, что противник не в силах у Сентервилля. Его авангард прошел Драйсвилль, продвинувшись на пятнадцать миль к Лисбургу.

Сутки спустя. Карандаш в руке генерала Мак-Клеллана совершает движение по правому берегу среднего Потомака.

- Судя по всему, Лисбург прикрыт небольшими силами.

Поскольку упомянутый городок находится на стыке карт, начальник штаба выдергивает нижележащий лист. Обозначенный на бумаге пятью жидкими точками, Лисбург не заслуживал бы особых упоминаний, если бы не его стратегическое положение. Одна из проходящих сквозь него дорог идет к сожженному подвесному мосту через Потомак, другая открывает путь в долину Шенандоа, третья направляется вдоль берега, от Харперс-Ферри к окрестностям Вашингтона.

В контрасте с подвижным сухощавым Мак-Клелланом, генерал Ирвин Мак-Доуэл выглядит человеком очень плотным. У него медленные движения и явственно обозначающееся брюшко.

- Все это хорошо, - замечает он. - Но мне не нравится положение Мак-Калла. Продвигаясь дальше, он оказывается отрезанным рекой от своих соседей. Мы не сможем быстро помочь ему, если его атакуют из Сентервилля.

Три резвящихся в углах потолка пухлых Купидона смотрят друг на друга широко раскрытыми глазами. Четвертый в упор уставился на сидящих за столом офицеров. Большая часть линии разделения враждебных армий проходит по Потомаку, но, как уже говорилось где-то, в двух местах части федеральной армии действуют на левом берегу: в окрестностях Вашингтона и на крайнем правом фланге, в Западной Виргинии. Продвижение дивизии генерала Мак-Калла было просто рекогносцировкой, но теперь намечается возможность развить неожиданно легкий успех.

- Судя по донесениям Банкса, мятежники не собираются всерьез удерживать Сентревилль, - замечает Мак-Клеллан.

В соседней комнате стучит телеграфный аппарат.

- Предположительно да, - соглашается Мак-Доуэлл. - Но мы не знаем этого точно.

Мак-Клеллан выглядит уверенным, но на самом деле он колеблется.

- После ухода с Мунсонс-Гилля они не разу не пытались всерьез удержать какие-нибудь второстепенные пункты, - говорит он. - Если мы убедим их в серьезности наших намерений и заставим очистить Лисбург, то мы создадим фланговую угрозу их позициям у Манассаса.

Искушение серьезно. В самом деле, после бескровного отступления с Мунсонских холмов, Джонстон без боя оставил Льюинсвилль, Виенну и Ферфакс-Коурт-Гоуз. Три дня назад генерал Гери имел дело у Харперс-Ферри, где опрокинул противника, потеряв двенадцать человек и захватив несколько пленных и тяжелое орудие. Все будто убеждает, что конфедераты и в самом деле не станут всерьез отстаивать Лисбург. Мак-Клеллан смотрит на карту. Решение напрашивается само собой. Если изолированное положение дивизии Мак-Калла делает опасным его дальнейшее наступление, он должен быть подержан своими соседями с левого берега.

- Джон!

- Да, сэр!

- Телеграфируйте генералу Стоуну: «Мак-Калл прошел за Драйсвилль, не встретив неприятеля. Продолжать наблюдение за левым берегом, и при каждом удобном случае производить демонстративные движения, стараясь вынудить противника оставить Лисбург без боя».

За окном особняка видна улица и коновязь с несколькими драгунскими лошадьми, возле которых замер часовой. Совещание происходит в том самом особняке, что на перекрестке Девятнадцатой улицы и Пенсильвания авеню, что принадлежит Чарльзу Уилксу, капитану федерального флота и исследователю Арктики.

 

- Итак, лейтенант, чем обязан нашей встрече?

Со стороны Потомака уже три часа подряд слышна орудийная канонада. Утром звуки перестрелки доносились со стороны Драйсвилля. Несмотря на эти, и другие тревожные признаки, бригадный генерал Эванс любезен и совершенно хладнокровен. Стоящий перед ним федеральный офицер был захвачен кавалерийским разъездом на дороге из Драйсвилля, с полным комплектом картографических инструментов и револьвером в качестве оружия самозащиты.

- Вы ведь офицер картографического отделения главного штаба, не так ли?

- Да, генерал.

- Я как-то встречал вас в Вашингтоне.

- В самом деле? А я вот вас не помню.

- Ничего страшного. Но вы так и не ответили на мой вопрос.

Разговор происходит в окрестностях Лисбурга, в военном лагере Седьмой бригады армии Потомака. Этот лагерь без излишней скромности носит название “форт Эванс”. Само собой, ничего напоминающего крепость здесь нет. Между деревьев без особого порядка расставлено несколько палаток, а в центре возвышается флагшток с флагом Конфедерации. Впрочем, пока его вели к генералу Эвансу, пленник успел увидеть линию кое-как выкопанных траншей с брустверами для отсутствующих орудий.

- Может быть, вам известно, генерал, что в свое время наш департамент потратил много сил, картографируя территории Дальнего Запада, - начинает он. - И только, когда началась эта дурацкая война, выяснилось, что самые лучшие карты Виргинии, которыми мы располагаем, составлены еще Джорджем Вашингтоном, в бытность его полковником милиции.

Эванс усмехается. Это очень рослый, крепкий для своих лет человек с наметившимися залысинами. Как и многие конфедераты, он отращивает бороду, но пока она плохо гармонирует с аккуратно подстриженными усами. За глаза подчиненные называют генерала характерным прозвищем "Стержень".

- Ну, это понятно, - подтверждает он. - Кто бы мог подумать, что нам придется вести правильную войну в глубине старых штатов. Так вас отправил сюда генерал Скотт?

- Нет.

- А кто?

- Генерал Мак-Клеллан.

В своей темно-синей форме пленный бросается в глаза среди светло-серых конфедератов как белая ворона среди черных ворон. И наверное, вызывает не меньшее чувство отторжения. Впрочем, он тоже спокоен, раз уж попал в плен, можно расслабится и подчиниться неизбежному. Самые опасные превратности войны временно не имеют к нему отношения, а потом его обменяют на какого-нибудь пленного конфедерата. Думать по другому нет особых оснований, хотя бы потому, что на календаре двадцатое октября тысяча восемьсот шестьдесят первого года, и слово “Анденсорвилль” пока не более чем лишенное эмоциональной окраски географическое название.

Со стороны Потомака снова раздается грохот орудий. Несколько дней назад какой-то федеральный отряд переправился на остров Гаррисон и установил на нем пушки. Вчера, после полудня, без всякой видимой причины, эти пушки вдруг принялись швырять снаряды на занятый аванпостами Эванса берег. Само по себе это не страшно, заросшее лесом правобережье Потомака тянется высоким и крутым обрывом, и перелетающие через его гребень гранаты без всякого вреда рвутся между деревьев. В предыдущие дни на этом участке Потомака не видели ни одной лодки, но можно догадаться, что их перевели из проходящего вдоль левого берега судоходного канала и сейчас они стоят на невидимой стороне поросшего высокими соснами острова. Следующей ночью их могут точно так же перевести на другую его сторону, и утром конфедераты обнаружат темно-голубых солдат на собственном берегу, который при имеющихся силах просто немыслимо прикрыть на всем протяжении.

Ни Эванс, ни его “язык” не могут знать, что загадочная активность противника вызвана вчерашней телеграммой Мак-Клеллана, предписавшего генералу Стоуну “произвести демонстрации” против Лисбурга.

- Какими силами располагает Мак-Калл?

- Этого я не могу вам сказать, сэр. Мои взаимоотношения с генералом касались только круга моих непосредственных обязанностей.

Незадачливый картограф лукавит. Но если он и знает что-то ценное, то в плане общего владения ситуацией ему действительно нечего сказать. В распоряжении бригадного генерала Эванса находится около трех с половиной тысяч солдат, которые распыленны между дорогой на Драйсвилль, “фортом Эванс”, и берегом Потомака. Если Мак-Калл двинется на Лисбург всеми силами, он без особого труда собьет поставленные против него заслоны. То же самое случится с линией аванпостов, если дивизия Стоуна начнет энергичную переправу. Есть основания предполагать, что каждая из дивизий противника, в отдельности, превосходит его собственную. Можно потратить еще несколько минут, но Эванс считает, что узнал достаточно.

- В таком случае, я не буду вас больше беспокоить, - говорит он. - Отдыхайте. Сегодня у вас был тяжелый день. Скоро вам предстоит увидеть новую великую страну, которую зовут Конфедерацией Южных Штатов.

Пленного уводят, а Эванс подзывает своих адъютантов. Предстоят некоторые перемещения. На берегу Потомака останутся только линии пикетов. Все остальные должны собраться в черте траншей форта Эванс. Что касается обоза, то он должен быть готов к движению и укрыт в лесу, возле дороги на Маннасас.

 

К вечеру пушки на мерилендском берегу замолкают. Над водами Потомака наконец-то устанавливается обманчивая тишина. Несмотря на прозвучавшие по обе стороны реки сигналы зори, под покровом сумерек продолжается подготовка к следующему дню.

Перед наступлением темноты дюжина федеральных кавалеристов выезжает из зарослей острова Гаррисон, и въехав в реку, направляется в сторону виргинского берега. Переправляющиеся поперек течения всадники представляют собой заманчивую мишень, но вопреки опасениям, с вражеской стороны выстрелов не звучит.

Добравшись до прибрежной отмели, кавалеристам приходится спешится. Увязая в песке, они начинают тяжелый подъем по крутому склону - держа коней за удила и стараясь не спотыкаться о ножны собственных сабель. Один из коней с отчаянным ржанием скатывается по склону, вместе со всадником. Нервно оглянувшись, остальные кавалеристы торопятся скорее закончить подъем.

Взобравшись на обрыв и оказавшись под прикрытием леса, капитан Филбридж переводит дух, проводит коня несколько шагов вперед, и вскакивает в седло. Верхом он чувствует себя уверенней, хотя видимость ограниченна ближайшими деревьями, и сгущающиеся сумерки охотно наполняют лес призраками разнообразных опасностей. Один за другим кавалеристы собираются возле своего капитана и напряженно прислушиваются, держа в руках пистолеты и карабины. Тишина, и ничего кроме тишины.

Тяжело дыша, к ним присоединяется отставший. Выглядит он помято, а его конь испуганно хрипит.

- Джек, или успокой свою лошадь, или возвращайся на остров.

- Есть, сэр! Я сейчас, сэр!

Лошадь поддается увещеваниям не так быстро, как ее хозяин, и приходится задержаться еще на пару минут. После чего всадники понукают коней и неторопливой рысью направляются в сторону Лисбурга.

С точки зрения европейского кавалериста они сидят на довольно неприглядных клячах, но на самом деле это не такие уж плохие американские лошади, пускай не очень-то пригодные для классических атак в стиле Аустерлица или Ватерлоо, но зато выносливые, и способные к длительным переходам, которые наверняка свалили бы с копыт армейских лошадей Старого Света.

В небе, между верхушками деревьев, встает луна. Кроме ее лучей и собственной интуиции, капитан Филбридж (до сецессии управляющий мукомольной фабрики в Массачусетсе) может полагаться на знание местности, полученное в предыдущих рекогносцировках. Стараясь не въезжать в непролазные заросли, и в тоже время не попадать в полосы лунного света, он ведет свою группу сначала между берегом и драйсвильской дорогой, после чего пересекает дорогу, повернув в сторону Лисбурга. Некоторое время спустя Филбридж начинает понимать, что отклонился в сторону, и сворачивает левее. Свет луны становится ярче, деревья редеют, за ними обнаруживается широкий луг, который пересекает невидимое в темноте грунтовое шоссе. Прежде, чем войти в Лисбург, дорога проходит мимо фруктового сада.

- Стоять, парни! - экс-управляющий натягивает поводья. - Кажется, мы их нашли.

Это произносится вполголоса. Всадники осаживают лошадей, не выезжая на опушку леса.

Где-то в Вашингтоне, на перекрестках улиц еще стучат колеса пролеток, и горят газовые фонари, и президент Линкольн еще сидит в своем кабинете, изучая недавно пришедшие бумаги, а здесь нет ничего, кроме звездного света и тишины. Ну, еще иногда прогудит сова. Напуганные дневным грохотом, другие местные обитатели предпочитают помалкивать.

- Вы что-нибудь слышали, сэр?

- Нет. Но посмотри сам.

Палец капитана направлен в сторону фруктового сада. Ночью, при лунном свете, все выглядит совсем иначе, чем днем. Игра теней дает богатую пищу для воображения, но и без особых ухищрений можно разглядеть огни костров, чьи блики дрожат на кронах деревьев, и остроконечные верхушки армейских палаток.

- А они не слишком хорошо себя охраняют.

Делая это замечание, капитан Филбридж, да и не он один, чувствует нервную дрожь, набирающую силу откуда-то из желудка. Его рука нащупывает седельную кобуру. Естественно встающий вопрос: что теперь? Как бы не плохо охранялся обнаруженный лагерь, едва ли можно безнаказанно подъехать еще ближе к палаткам и горящим кострам. У бывшего управляющего хватает воображения, чтобы представить внезапно ударивший из темноты залп двух десятков винтовок.

- Мы свое дело сделали. Возвращаемся, парни.

Стараясь не обнаружить себя в лунном свете, всадники разворачивают коней. В это самое время, в Вашингтоне, отложив записку полковника Бердана, Линкольн пододвигает бумаги, принесенные из морского департамента. Верхняя из них начинается шапкой: “Конфиденциально. Флагманское судно “Миннесота”.

Эта бумага пришла несколько часов назад.

«Сэр! В настоящий момент я имею надежную информацию относительно подготовки “Мерримака” для нападения на Ньюпорт-Ньюс и наш рейд, и...»

Если не произойдет чего-нибудь непредвиденного, минут через сорок, а то и раньше, кавалеристы Филбриджа вернутся на мерилендский берег. Еще минут через десять выбежавший на западный берег острова Гаррисон солдат сигнального корпуса взмахами факелов передаст на восточный берег реки сообщение полковника Девенса, а еще через какие-то минуты дежурный офицер разбудит задремавшего в своей комнате генерала Стоуна, чтобы...

Есть повод вспомнить поучительную староанглийскую притчу, в которой фигурирует кузница, недостающий гвоздь, пропавшая подкова, захромавшая лошадь, убитый командир, разбитая конница и бегущая армия. Дело в том, что...

 

«Сэр! В настоящий момент я имею надежную информацию относительно подготовки “Мерримака” для нападения на Ньюпорт-Ньюс и наш рейд, и я рад сообщить, что его остойчивость, ослабленная тяжелым сооружением из дерева и железа, а также весом его артиллерии, по всей вероятности, окажется не слишком надежной.

Мятежники предполагают, что он окажется неуязвим, и будет способен выдерживать обстрел орудий самых крупных калибров, на коротких дистанциях и достаточно долго, чтобы справится с нами.

Он все еще стоит в сухом доке Норфолка, и по прежнему нуждается в значительном количестве железа, чтобы закончить его обшивку. Железо может быть доставлено только из Ричмонда. На корабле будут стоять его прежние машины, которые снова отремонтированы, и способны более-менее удовлетворительно работать...”

Отложив рапорт коммодора Гольдсборо, Линкольн закрывает глаза. С минуту он сидит так, неподвижно откинувшись на спинку кресла. А потом порывисто встает и подходит к окну.

Подсвеченная луной лужайка. Тени деревьев. Темная громада недостроенного монумента Вашингтону. Силуэт Смитсоновского института. Вот так же точно он стоял этого у окна полгода назад - и ужас тех дней ему не забыть никогда. Город казался вымершим. Ведущие на север телеграфные провода были перерезаны. Говорили о сожженных железнодорожных мостах, об отрядах южан, захвативших Александрию и Хаперс-Ферри. Отправленные разведчики не возвращались. Армейский арсенал был безлюден и его двери распахнуты. У входов в Белый дом были сложены баррикады. Блокированную федеральную столицу защищала единственная рота солдат. В ней остался только один офицер. Его звали полковник Стоун.

 

- Сэр! Депеша от полковника Девенса!

Выходя из дремоты, генерал Стоун открывает глаза. Ему кажется, будто он заснул минуту назад, но на самом деле прошло не меньше, чем полчаса.

- Читай вслух.

В комнате темно, но лейтенант Хоу просто пересказывает текст дословно.

- Капитан Филбридж вернулся на остров со своими кавалеристами. Он продвинулся на милю в сторону Лисбурга, и выйдя на край леса, обнаружил лагерь противника. Оставшись незамеченным, Филбридж сумел приблизиться к нему на двадцать пять ярдов. В лагере он насчитал около тридцати палаток. Судя по тому, что он не встретил ни одного пикета со стороны реки, этот лагерь очень плохо охраняется.

Тихо вздохнув, Стоун трет пальцами глаза. Еще одна отрицательная черта использования телеграфа: до его изобретения генералов редко будили по четыре раза за ночь. Стоун рассеянно нашаривает спички, зажигает лампу, задумчиво глядит перед собой…

- Записывайте приказ.

- Один момент, сэр!

Задрожавший под абажуром свет падает на «расцвеченную» цветными карандашами черно-белую карту - одну из тех карт, которые вызывают нарекания штабных офицеров и дают повод помянуть добрым словом полковника Джорджа Вашингтона.

- Полковнику Девенсу, - начинает диктовать Стоун. - Немедленно возьмите четыре роты своего полка и под прикрытием ночи скрытно переправьте их на виргинский берег. На рассвете атакуйте и уничтожьте обнаруженный лагерь, Учитывая ваши небольшие силы, будьте осторожны, не увлекайтесь преследованием и будьте готовы быстро вернуться на остров. Ваши позиции на острове будут заняты двадцать шестым Массачусетским полком. Записали?

- Да, сэр!

- Отправляйте немедленно. И вызовите к проводу полковника Бейкера.

Лейтенант выходит. Испытывая неясную тревогу, Стоун берет со стола трубку и вытряхивает из нее остывший пепел. В течение последнего месяца части Джонстона предпочитали отходить, но не вступать в серьезный бой. Если прав штаб Мак-Клеллана, определяющий общую силу армии Северной Виргинии в сто пятьдесят тысяч солдат, то эта странная пассивность не может не удивлять.

- Сэр, полковник Бейкер на проводе!

 

«...Как я предполагаю, абордаж будет невозможен, поскольку проникнуть внутрь можно будет только через орудийные порты, которых окажется не более четырнадцати.

Если бы я мог располагать парой буксиров или малых пароходов, которые будут постоянно находится при “Конгрессе” и “Кумберленде”, в готовности быстро буксировать их на новую позицию, они бы были очень полезны. Пройдет как минимум две недели, прежде чем “Мерримак” попытается нас атаковать, но тем временем я мог бы эффективно использовать эти буксиры в качестве сторожевых судов по ночам, посыльных судов и буксиров днем, и...”

В дверь президентского кабинета раздается стук: два удара, разделенных длинной паузой, и еще два, быстро следующих друг за другом. Линкольн поднимает голову...

- Ну-ну!

В проеме открывшейся двери возникает головастый мальчуган лет семи. На нем ночная рубаха.

- Папа, мне не спится! - заявляет он.

- И что я могу сделать?

- Я посижу тут.

Произносится это тоном, совсем не просительным.

- Тогда, если хочешь остаться, возьми шаль. А что миссис Ребекка?

- Миссис Ребекка спит.

- Ну, тогда все понятно.

У мальчика характерный дефект речи, к которому надо привыкнуть, чтобы понимать все, что он говорит. Это тот самый «малыш Тэд», чьи козлики пасутся на лужайке у Белого Дома, который безнаказанно ворует землянику с блюд, предназначенных для официальных приемов, и который запросто может остаться при важном разговоре, просто заявив: "Я хочу послушать".

Сейчас отпрыск Линкольна послушно закутывается в шаль и влезает на свободный стул, рядом с отцом. Президент Соединенных штатов быстро дочитывает доклад коммодора Гольдсборо, сообщающего, что стоящие у мыса Ньюс корабли в ближайшие дни получат цельнолитые ядра. Совершенно очевидно, молчание будет недолгим и продолжить чтение бумаг сегодня не придется. Впрочем, может, это и к лучшему.

- Папа, а где сейчас Нед Бейкер?

- Я ведь тебе рассказывал. Он вернулся в свою бригаду.

- Покажи, где она сейчас.

Не дожидаясь ответа, мальчуган проворно извлекает карту округа Колумбия из-под других географических карт. Как можно понять, за время регулярных экскурсий в отцовский кабинет он неплохо познакомился с общим контуром театра боевых действий.

Президент Соединенных Штатов подавляет зевок. На часах половина первого, а завтра понедельник. Не подозревая о том, что в эту самую минуту полковник Эдвард Бейкер как раз ведет телеграфный разговор с генералом Стоуном, Линкольн объясняет отпрыску, что бригада Бейкера входит в дивизию Стоуна. Кроме нее, в дивизию входят еще бригады генералов Лендера и Гормана, которые находятся...

- Приблизительно вот здесь.

Его палец указывает на поворот Потомака выше по течению, приметный небольшим островом, находящимся как раз в точке поворота. Название острова на карте не обозначено.

- Папа, а почему Нед до сих пор не генерал? Он же командует бригадой!

- Потому что он сенатор.

- Ну и что?

- Законы Соединенных Штатов запрещают совмещать сенаторское и генеральское звание.

- Почему?

Линкольн издает негромкое "хм!". Хоть он и адвокат, но происхождение именно этой законодательной статьи ему неизвестно.

- Ну, может быть, это было сделано, чтобы один человек не мог сосредоточить в своих руках слишком  много власти.

- Почему?

- Хм... Потому что в истории бывали случаи, когда...

Когда этот мальчуган был моложе, отец рассказывал ему истории о поселенцах и индейцах, которых наслышался, когда сам был мальчишкой. Иногда он пересказывал своими словами сюжеты пьес Шекспира. Еще реже канонические истории о героях войны за независимость, а изредка и библейские легенды. Неизвестно, рассказывал ли он когда-нибудь просто сказки. А если и  рассказывал, то они были похожи на сказки о братце Кролике и братце Лисе - в которых нет какой-либо мистики, звери похожи на людей, но только еще понятней. Но теперь, когда Тэд остается с отцом один, разговор почти всегда заходит о той истории, которую иногда пишут с большой буквы, и творцами которой стали они сами.

В общем, это только продолжение более старых историй. О стране гордых и смелых людей, чьи предки подняли восстание против английского короля, чтобы провозгласить независимость и основать новое государство, основой которого впервые за тысячелетия была провозглашена человеческая свобода. И о том, как восемьдесят лет спустя этой великой стране снова пришлось начать войну, чтобы отстоять свое будущее, и не дать расколоть себя на несколько мелких рабовладельческих государств.

У этого мальчишки очень живое и яркое воображение. Иногда ему кажется, что та история, о которой рассказывает и которую творит его отец, тоже сказка, лишь похожая на настоящую жизнь. Может быть, это действительно так.

 

Тот остров, что на повороте реки, носит название Хоррисон-Эйланд - "остров Харрисона". Заросший лесом, на более крупномасштабной карте он покажется пологим полумесяцем, растянутым между мерилендским и виргинскими берегами. География неспешна по сравнению с человеческой историей, и хотя со времен полковника Вашингтона минуло доброе столетие, обозначенный на карте высокий и обрывистый правый берег явно не превратился в пологий пляж.

Минут сорок после завершения рекогносцировки капитана Филбриджа три лодки пристают к виргинскому берегу. В каждой из них не больше десяти человек. Луна успевает подняться выше, ветра нет, и звуки гребков хорошо разносятся над поверхностью воды. Лодки возвращаются к острову, а две дюжины темных силуэтов во главе с лейтенантом поднимаются по склону. Лес встречает их той же тишиной, что и часом раньше кавалеристов Филбриджа.

- Сержант! Восемь человек в охранение!

- Есть, сэр!

Несмотря на то, что лейтенант распоряжается вполголоса, команды звучат излишне чеканно. И лейтенант, и сержант, и рядовые, все они шесть месяцев назад были глубоко штатскими, и свои военные познания получили на гласисе форта Камерон. Что еще более важно, практически никто из них не участвовал в настоящем бою.

Сержант отправляется расставлять караулы. Остальные солдаты, предоставленные сами себе, сбрасывают ранцы и садятся на землю. Есть возможность понаблюдать за разницей в человеческих темпераментах. Кто-то начинает вполголоса переговариваться, два обладателя самых крепких нервов заворачиваются в шинели и пытаются дремать, а остальные молчат, думая каждый о своем.

Времени на размышления и дремоту у них будет много.  В распоряжении полковника Девенса находится только три десятиместных лодки. Простая прикидка показывает, что на переправу трехсот человек ему должно понадобится как минимум три часа.

 

 

- Как тебя зовут?

- Малышка Бетси.

- А на самом деле?

- Что на самом деле?

- Как тебя на самом деле зовут?

Если вы лежите на очень широкой и слишком мягкой постели, если с нижнего этажа сквозь деревянный пол доносятся аккорды рояля, нетрезвые голоса и смех, если окна завешены тяжелыми плюшевыми портьерами, если запах духов лежащей рядом женщины способен довести до удушья аллергика, то есть основания предполагать, что вы находитесь в одном из “веселых домов” города Вашингтона.

- Я же не спрашиваю, как на самом деле зовут тебя, офицер, кто ты такой, и откуда взялся. Назвался Диком, и оставайся Диком.

Вот еще одна черта этой войны, не менее характерная, чем приятельская болтовня на нейтральной полосе, интриги в федеральном конгрессе, специфическая активность занятых правительственными подрядами промышленников или тяжелые мушкетные пули с четырьмя дробинами в качестве боеприпасов для нарезных винтовок Спринфилда. С тех пор как Вашингтон стал военным лагерем, количество борделей стремительно возросло. Их уже за четыре сотни, а количество профессиональных проституток перевалило за семь тысяч.

- А ты и так знаешь, кто я такой. Я солдат дяди Сэма.

- Только ты им стал недавно, - равнодушно говорит она.

- Верно, - подтверждает он.

- А до этого кем ты был?

- Священником в Массачусетсе.

Будь клиент трезвее, он не произнес бы последней фразы. Массачусетский священник в звании лейтенанта федеральной армии, беседующий по душам в верхней комнате борделя... впрочем, ее-то эта комбинация особо не удивляет.

- А в Вашингтоне что ты делаешь? Обстряпываешь какое-нибудь выгодное дельце?

- Нет. Ходил по отделениям департамента и носил бумаги. Дурацкая война. Можешь себе представить? Четверть офицеров полка исчезло из ведомости на жалование. Уже третий месяц. Два дня я ходил и носил бумаги из одного отдела в другой. Эти толстые крысы ничего толком не говорят, и только пересылают меня друг другу. Оказывается, такое бывает: люди есть, но на бумаге их уже не существует.

Как большинство янки, этот массачусетский священник достаточно практичен и склонен реалистично смотреть на вещи - но специфика бывшей профессии накладывает отпечаток на мировоззрение. Он еще не привык к тому, что люди могут стоять в строю, но их не будет в списках, и что они будут значится в списках, но их не будет в строю. Пути Господни могут быть неисповедимы, его взаимоотношения с человеком насколько угодно сложны, но во всяком случае, люди не исчезают из божественных ведомостей, и каждый при расчете получит все, что ему причитается.

- А сколько тебе платит дядя Сэм?

- Сто пять долларов.

- В месяц?

- Ты думала, в год?

- Я думала, что за такие деньги можно найти работу почище, чем маршировать под барабан и подставлять шкуру под пули.

Может быть, он не расслышал.

- Один из них вернулся из плена, и теперь не может получить даже майское жалование. Представь себе, за полгода своей службы он не получил ни доллара из казначейства дяди Сэма.

С первого этажа раздается резкий немелодичный аккорд.

- Из плена он убежал? - спрашивает она.

- Нет, конечно. Его обменяли на какого-то мятежника. Найди мне спички.

Она вяло приподнимается, и принимается шарить на столике. С ее точки зрения люди делятся на тех, которые воспринимают жизнь такой, какой она есть, и тех, в чьих мозгах рассеянны невидимые металлические опилки, заставляющие их мысли выстраиваться вдоль облюбованных силовых линий, часто вопреки самому простому здравому смыслу.

- И он снова будет воевать?

- Пока не кончится война. Или срок контракта.

- Или пока его не убьют.

Он ищет сигарету.

- Конечно.

- А тот, на которого его поменяли, будет воевать за свою Конфедерацию. И чем больше вас будет, тем дольше продлится эта война. Тем больше вы будете убивать.

Чирканье спички. Ее огонек вспыхивает, неровно горит, гаснет...

- Пускай так. Лишь бы она закончилась так, как она должна закончится.

- А как она должна кончится?

- Победой и восстановлением Союза, - говорит он, и опилки-мысли торопливо занимают в его голове надлежащее место. - Я родился в стране, которая зовется Соединенные Штаты, и я не хочу жить в другой.

- Как вы похожи!

- Кто?

Она не отвечает. Первый тип людей относится к жизни проще. Высокие понятия и слова для них то же самое, что и одежда. Когда надо, они снимают свои словесные одежды, становясь просто голыми животными. Потом они снова одевают одежды, и если надо, совсем не те, которые только что снимали.

- Не пойму. А в Союзе из двадцати трех штатов тебе будет жить хуже, чем в Союзе из тридцати четырех?

С точки зрения занявших свои места опилок, этот офицер-священник вообще не должен был здесь оказаться. Но почему-то оказался. Будь больше света, он бы увидел на ее лице смазанную косметику и уродливые круги под глазами. А если развязать корсет, который эта женщина, позволяя делать с собой что угодно, не снимала ни до, ни во время, ни после, то ее живот, наверное, вывалится, как разбухшая квашня… В некоторых борделях постановка дела просто превосходна, женщины либо молодые, либо цветущие, и среди них немало образованных и культурных. Но больше двух лет они там задерживаются редко - такой образ жизни разрушительно действует на здоровье и красоту.

Огонек сигареты загорается ярче, снова угасает, снова разгорается. Он негромко кашляет...

- И не поймешь. Потому что ты шлюха. А у шлюх нет родины. И они тоже похожи друг на друга.

Снизу снова раздаются звуки рояля, сопровождаемые визгами и смехом. Как это не странно, но не очень трезвые пальцы музыканта принимаются наигрывать “Диксиленд”.

 

Еще три часа спустя - фонарщики Вашингтона, прежде чем отправится гасить фонари, позевывают и пьют кофе - пять рот полковника Девенса начинают движение по разведанному разъездом маршруту. Пройдя ярдов шестьдесят, они выходят на большую поляну, со всех сторон окруженную стеной соснового леса. Она слегка идет на подъем в сторону реки.

- Они должны ждать где-то здесь, - идущий рядом с Девенсом Филбридж, показывает в сторону подъема. - Бальс-Блюф начинается сразу за этими деревьями.

С противоположного берега Бальс-Блюф выглядит как высокий, круто срывающийся к воде двадцатиметровый обрыв. В переводе это почему-то значит “круглый утес”. Полковник Девенс видел этот утес несколько раз с противоположной стороны Потомака, но до вчерашнего вечера даже не помнил названия. В предутренних сумерках из полосы деревьев на гребне утеса возникают несколько человеческих силуэтов. Один из них машет рукой. Пройдя вперед, Девенс узнает в невысоком седовласом человеке полковника Реймонда Ли.

- Мы ждем вас уже больше часа, - сообщает тот.

- А как вы переправились? - интересуется Девенс, пожимая ему руку.

И с досадой слышит, что несколько часов назад по приказу генерала Стоуна из судоходного канала в распоряжение бригады переведена плоскодонная барка, способная перевезти человек сорок за рейс.

- Если бы я знал об этом раньше, я бы не потерял почти четыре часа, гоняя через Потомак три мелких шлюпки!

Полковник Ли - один из тех многочисленных Ли, из которых только одному предстоит твердо войти в школьные учебники - вынужден согласится. К сожалению, это в порядке вещей. Но, во всяком случае, переправу закончили до рассвета, а это, собственно, то, что и требовалось.

- А где барка?

- Мы отослали ее за остров. У этого берега она может оказаться слишком заметной.

- О кей! Ну что ж, нам пора.

- Удачи, полковник!

- Спасибо!

- Первая рота, за мной!

- Есть, сэр!

Зябко вздрогнув плечами, полковник Ли смотрит, как пять рот Девенса - триста человек в синих мундирах, с длинными ружьями, штыки которых высоко торчат над их головами - вытянувшись в цепочку, один за другим исчезают в лесу. Зевнув, он лезет в карман за сигаретой. Этих сигарет будет выкурено не меньше трех, прежде чем вышедшее на опушку леса передовое отделение во главе с Филбриджем сделает прелюбопытное открытие. Дело в том, что на самом деле яблоневый сад пуст.

 

- Сэр, мы ошиблись! - капитан выглядит смущенным. - Вот эти чертовы деревья в темноте очень похожи на верхушки палаток. - Филбридж тычет в них пальцами. - Видите, сэр, какой у них наклон, и как они торчат среди остальных.

Даже тем солдатам, которые не слышат разговора офицеров, становится ясно, что те здорово облажались.

- Капитан, - интересуется Девенс, - а вы действительно приблизились к ним на двадцать пять ярдов?

- Может быть, немного больше...

- Ярдов сорок?

Капитан не уверен. Может быть и сорок.

- То есть, вы закончили разведку с этого места? Не выходя из-под этого дерева?

По-видимому, именно так и было. Иначе говоря, если бы разъезд Филбриджа выехал из лесу чуть в другом месте, откуда расположение деревьев показалось другим и лунный свет падал бы иначе, не было бы ошибочного донесения в штаб Стоуна. Не было бы этой переправы, тревожной бессонной ночи, и можно было бы нормально выспаться. Совершенно мельком у полковника возникает почти та же мысль, что и двадцать дней назад у президента Линкольна - война на самом деле есть плохо организованный бардак, разобраться в котором не поможет никакая наука. Но нет времени на длинные отвлеченные рассуждения. В любом случае, надо решить, что делать дальше. Девенс снова смотрит на незадачливого Филбриджа. Тот в таком состоянии, что больше и упрекать его не хочется.

- Ну что же, капитан, прогуляемся дальше? - Девенс смотрит на стоящих рядом солдат. - Кто пойдет с нами? - почти все поднимают руки. - Ясно. Тогда ты, ты, и ты.

До Лисбург меньше мили, но вокруг совершенно безлюдно. Пять человек в синей форме перебегают через луг к заросшему деревьями холму. Там они переводят дыхание и уже спокойным шагом поднимаются по некрутому склону, пока не доходят до места, с которого Лисбург и окружающая местность просматриваются как на ладони.

Девенс поднимает бинокль к глазам.

- Так! - медленно произносит он через минуту.

Потом достает из кармана карандаш и блокнот, и прислонившись к дереву торопливо царапает донесение генералу Стоуну.

«Генерал, почтительно сообщаю, что на рассвете мы выдвинули передовую группу на рекогносцировку к Лисбургу, к тому месту, где предполагалось найти лагерь мятежников. Пройдя через лес, мы обнаружили, что разведчики ошиблись в темноте, приняв лунный свет за огни противника. Изучив окружающую местность, мы заметили несколько палаток неприятеля между деревьями возле Лисбурга. Мы находимся в лесу и до сих пор не замечены неприятелем. Отправляю это сообщение с квартирмейстером Хоу. По-видимому, я могу оставаться здесь, пока вы не найдете нужным меня отозвать. Полковник Девенс”

Вырвав листок из блокнота, Девенс протягивает его одному из солдат:

- Беги и отдай это лейтенанту Хоу. Пусть как можно быстрее отправляется к Эдвардс-Ферри и отправит это генералу Стоуну.

Поскольку все полковые лошади пятнадцатого массачусетского полка остались по ту сторону Потомака, квартирмейстеру придется добираться до переправы пешком.

 

- Сэр! С пикета у Биг-Спринг обнаружили янки!

Эванс оборачивается не сразу. После двухдневной канонады чего-то подобного стоило ожидать. Хотя он не думал, что противник покажется именно с этого участка. Еще раз набрав в ладони воду из подвешенного к дереву рукомойника, Эванс ополаскивает лицо. И только после этого поворачивается к капитану Джениферу.

- Сколько их?

Дженифер, в свою очередь, смотрит на прибежавшего с пикета солдата.

- Не знаю, сэр! - рапортует тот. - Мы видели только пятерых, но два из них были офицерами.

- Вы точно видели, что это офицеры?

- Так точно, сэр! Они все были пешком, но три человека были вооружены пехотными ружьями, а у двоих были сабли.

Вытирая лицо, Эванс размышляет над услышанным. Потом вешает полотенце на ветку и поворачивается к Джениферу.

- Капитан, возьмите четыре роты. Прикажите Диффу провести демонстративную атаку, чтобы выяснить силы противника. Если его опрокинут, вы должны будете удержать позиции до получения следующих приказов.

- Есть, сэр! Какие роты я могу взять?

- Любые, какие будет удобно.

- Есть, сэр!

- Возьмите еще один из своих эскадронов.

- Спасибо, сэр!

Эванс чуть усмехается.

- За что?

Быстрым шагом, чуть ли не бегом, придерживая саблю, капитан направляется в сторону коновязи.

Что касается полковника Девенса, то сейчас он разрешает своим людям позавтракать, все еще уверен, что его триста человек остались незамеченными. В этом он усомниться минут через двадцать, когда узнает, что рота в сером обходит правый фланг, вольно или невольно отрезая его отряд от переправы.

 

Через десять минут тишину окрестностей Лисбурга разрывает нестройный залп сотни винтовок. Совершив перебежку, рота Филбрижа в свою очередь зашла во фланг роте капитана Диффа. Несколько солдат в сером падают. В ответ раздаются разрозненные выстрелы, но федералы выше по склону и их противникам бьет в глаза солнце. Потеряв всякое подобие строя, рота Диффа начинает поспешно отступать вниз по склону, в сторону скошенного пшеничного поля. Что-то победоносно вопя, “синие” волонтеры бросаются их преследовать, но одни задерживаются чтобы перезарядить “спринфилды”, другие продолжают бежать с незаряженными ружьями наперевес.

Так что к тому времени, когда конфедераты добегают до разбросанных по полю скирд, и преследующие, и преследуемые теряют всякое подобие боевого порядка. Зато на пути отступающих оказывается средней глубины канава, в которую они и прыгают, не боясь испачкаться и промочить ноги. Последним наверху задерживается какой-то размахивающий саблей офицер, и еще кто-то из сержантов. Потом и они ныряют в канаву. После чего навстречу наступающим раздается залп.

Несколько человек падают на землю. В основном от испуга, через несколько секунд и уцелевшие и раненные снова оказываются на ногах. Прежде чем Филбридж определяется, что делать дальше, подчиненные все решают за него. Откатившись назад, и по возможности спрятавшись за “естественными укрытиями” в виде кустов и камней, федеральные волонтеры принимаются перезаряжать ружья, лихорадочно скусывая патроны и работая шомполами. Со стороны конфедератов гремит залп, им отвечают, но насколько эффективно, сказать трудно. Скорее всего, никак. К списку потерь Филбриджа прибавляются один убитый и двое раненных, когда прибежавший от полковника Девенса солдат приносит сообщение, что...

- ...сэр, ударить во фланг противнику рота капитана Компана не сможет. Слева от него появилась кавалерия. Продолжая движение, он рискует оказаться отрезанными от остальных, сэр.

Выпалив это сообщение, посыльной переводит дух. Филбридж бросает взгляд на заросший лесом пригорок, с которого он начинал атаку. Сейчас, в сопровождении и без, туда ковыляют раненные. Потом Филбридж смотрит на своих, растянувшихся по окраине поля стрелков. И отдает приказ отходить.

Поскольку находится под огнем конфедератов больше нет смысла, расстояние между полем и исходной позицией преодолевается почти с прежней скоростью, только в обратном направлении. Миновав пять трупов в серых мундирах, люди Филбрижа переводят дух. Взгляд капитана встречается с неподвижными глазами какого-то бородатого миссисипского волонтера, пальцы которого все еще сжимают ствол “спринфилда”. Возможно это один из тех самых “спринфилдов” которые перед сецессией стараниями мистера Флойда перекочевали на юг из северных арсеналов.

- Сержант!

- Сэр?

- Подобать оружие!

- Есть, сэр!

Со стороны засевших в канаве конфедератов раздается последний залп. Над головой Филбриджа свистит пуля.

Стоя возле своей “полевой штаб-квартиры” - на месте других палаток остались лишь колышки - и задумчиво слушая звуки перестрелки, генерал Эванс делает своему адъютанту жест, как бы изображающий встряхивание какого-то зажатого в пальцах увесистого предмета. Получив флягу, он откупоривает горлышко и делает два хороших глотка. Только что он узнал, что выше по течению, у Конрадс-Ферри, противник переправил не менее двух рот пехоты. Непосредственной опасности нет, потому что у Гусиного ручья укрепилась бригада полковника Барксдайла и выбить ее оттуда в ближайшие часы янки не смогут. Но есть новый материал для размышлений. Еще вчера, следуя профессиональной логике, он предполагал что главный удар будет нанесен Мак-Каллом, а двухдневная орудийная пальба была только маскировкой основного удара. Но Мак-Калл словно исчез, на востоке тишина, а значит...

Что касается Филбриджа, то приказав сделать перекличку, он узнает, что в его роте один человек убит, девять ранено, а двое просто пропало без вести. Скорее всего, тоже получив ранения, они отползли в кусты.

 

С берега Потомака снова доносятся раскаты орудий. Исполняя приказ Стоуна “отвлечь” противника от передвижений Девенса, батарея лейтенанта Вулдруфа продолжает швырять нарезные снаряды на другую сторону реки.

- Полковник Бейкер сообщает, что с виргинского берега вернулся лейтенант Хоу, - телеграфист читает с перебираемой в пальцах ленты. - Рекогносцировка полковника Девенса, проведенная там, где предполагалось найти лагерь мятежников, обнаружила, что разведчики ошиблись в темноте, приняв лунный свет за огни противника. Проведенная разведка позволила обнаружить несколько палаток неприятеля между деревьями возле Лисбурга. Девенс сообщает что находится в лесу восточнее Лисбурга, что до сих пор не замечен, и что будет оставаться на своих позициях до дальнейших распоряжений. Полковник Бейкер ждет приказа или подкрепить Девенса, или отозвать его обратно”.

Стоун обдумывает услышанное. Потом смотрит на телеграфиста.

- Передавайте! Полковнику Бейкеру. Приказываю вам, в зависимости от обстоятельств, или отозвать полковника Девенса, или подкрепить его другими частями своей бригады.

Что касается переправы у Конрадс-Ферри, то она протекает без помех, но, как потом станет ясно, слишком медленно. В то время, пока Стоун диктует телеграмму полковнику Бейкеру, эскадрон федеральных кавалеристов, отправленных генералом Горманом разведать берег по направлению к Гусиному ручью, успевает проехать почти две мили, когда с невинного на вид лесистого холма раздается ружейный залп.

Вообще-то, миссисипские волонтеры славятся как хорошие стрелки, но сегодня им не очень везет. Под одним из федеральных солдат обрушивается лошадь, но он успевает вовремя соскочить на землю. Под другими тоже бесятся кони, но не от ран, а от испуга. Их всадники, тоже растерявшись, вместо того, чтобы как следует использовать удила, палят из револьверов, целясь в облачка расплывающегося над деревьями дыма.

- Назад, ребята, назад! Они сейчас перезарядят ружья!

Этот крик вырывается из горла лейтенанта Гюранда. В отличие от других, он не только сразу успокоил коня, но и быстро оценил ситуацию.

- Держись! - кричит он, подъехав к спешенному.

Тот подпрыгивает и Гюранд рывком утверждает его поперек седла, в позиции не очень удобной, но сейчас самой рациональной. После чего его кавалеристы один за другим поворачивают коней и несутся в строну реки.

В окрестностях Лисбурга, сидя возле своей палатки и слушая эти звуки, Эванс делает из своей фляги еще один внушительный глоток. У него нет полевого телеграфа, сигнальная служба в армии конфедератов развита хуже, и все сообщения и приказы по эту сторону Потомака пересылаются верховыми, как во времена Наполеона или македонских диадохов.

Отдельные детали постепенно складываются в общую картину. Может быть, военной науки на самом деле и нет, но военное искусство точно существует. И главным критерием владения этим искусством следует считать умение увидеть некую общую картину, полагаясь на свои ощущения, передаваемые из вторых рук сведения, которые могут оказаться ошибочными, и факты, которые могут быть интерпретированы с точностью до наоборот. И картина эта обязана быть не некоей отвлеченной конструкцией, а жизненным образом, на основе которого придется строить действия и приказы, оставаясь готовым гибко изменить при этом как и сам картину, так и метод действий.

Уже закупорив флагу, Эванс снова выдергивает затычку, повторяя глоток. На драйсвильской дороге по-прежнему тихо, причем настолько тихо, что полковник Хунтон даже не считает нужным сообщать результаты своих рекогносцировок, а значит...

Эванс подзывает адъютанта

- Приказ полковнику Барксдайлу. Оставить свой полк в прикрытие против Эдвардс-Ферри, отправить остальную бригаду на Лисбург. Приказ полковнику Хунтону. Оставив в прикрытие...

 

- Полковник Бейкер приказал удерживать позицию. Скоро он должен прибыть с остальной бригадой и взять командование.

Сообщив это, лейтенант Хоу невольно умолкает, чтобы отдышатся. Он не настолько молод, чтобы пробегать подобные дистанции. Где-то совсем рядом, за деревьями, идет разрозненная пальба, говорящая о том, что в ходе боя наступил момент неопределенного равновесия. Девенс чешет бороду. Час назад он отозвал Филбриджа, уже готового нанести фланговый удар роте конфедератов, а теперь испытывает ощущение, что его самого могут обойти с фланга.

Квартирмейстер переводит дыхание.

- Уорд уже переправляется, - продолжает он. - Он должен подойти к Смартс-Милл с остальной частью полка. Генерал Стоун лично возглавляет переправу у Эдвардс-Ферри.

Почти слившись в общий залп, за деревьями раздается новая серия выстрелов. Опираясь о свою винтовку, какой-то раненый ковыляет в сторону Бальс-Блюфа.

- Нам будут переправлены две гаубицы лейтенанта Френча, - продолжает Хоу.  - Кавалеристы уже прибыли?

- Какие кавалеристы? - переспрашивает Девенс.

- Десять кавалеристов, которых полковник Бейкер выслал нам для разведки и связи, - объясняет квартирмейстер. - Странно... Я же видел, как они переправлялись!

Девенсу тоже кажется, что странно. Тем более, что они ему очень нужны. Но, так как их нет...

Стрельба на правом фланге вспыхивает в учащенном темпе.

- Отправляйтесь к капитану Филбриджу, сообщите ему что скоро подойдет остальная бригада, и убедите его удержаться до прихода подкреплений.

Хоу успевает как раз вовремя, чтобы увидеть, как федеральные волонтеры бегом отступают вверх по склону холма. Размахивая саблями, офицеры останавливают бегущих. Через минуту преследовавшая их серая цепь конфедератов встречает залп и откатывается назад.

Все еще находящийся в одноименном "форте", генерал Эванс вслушивается в звуки пальбы, как в ноты незнакомой симфонии.

- О кей! - отвечает он, услышав от подскакавшего кавалериста о результатах атаки левого фланга. - Передайте приказ полковнику Хунтону: сформировать боевую линию в тылу команды полковника Дженифера и отжимать врага к реке. Передайте батарее - поддержать его правый фланг.

- Есть, сэр!

Кавалерист, сын миссисипского плантатора, не только прибывший в эскадрон на собственной лошади, но и обеспечивший хорошими лошадьми пятерых своих товарищей, скачет навстречу подходящим к Лисбургу ротам полковника Хунтона. Эванс задумчиво приглаживает усы. На драйсвильской дороге по прежнему тихо.  У Эдвардс-Ферри янки по прежнему проявляют активность, но если им не придет в голову всеми силами обрушится на полк Барксдайла, в ближайшие часы за эту позицию беспокоится не стоит. Самое важная из деталей: атака на левом фланге, у Бальс-Блюфа, обнаружила, что противнику пока нечем удлинить свой фланг.

Откупорив флягу, Эванс делает еще глоток.

В это самое время, забравшись в свой карман за сигаретами, полковник Бейкер обнаруживает стебель засохшего цветка и листок бумаги. Стебель остался от букета, подаренного позавчера миссис Линкольн, когда он прощался с семьей президента на лужайке Белого Дома. Что же касается листка, то это тот самый приказ, дающий ему полномочия, в зависимости от обстоятельств, или усилить полковника Девенса, или вернуть его назад. Вставив незазженную сигару в рот, Бейкер рассеянно снимает шляпу и засовывает приказ за подкладку.

Переправа идет полным ходом. Как раз сейчас в одну из лодок усаживаются последние волонтеры Пятнадцатого Массачусетского полка. Полковнику Бейкеру приходится сделать важное, и очень неприятное открытие. Поскольку переправа бригады имеет челночный характер - части перевозятся на остров, а оттуда переправляются к подножию Бальс-Блюфа - для переправы через виргинский рукав у него остается те самые три лодки, плюс небольшая железная шлюпка.

- В первую очередь, надо переправить пушки.

Стрелка тикающих в его кармане часов подходит к отметке "двенадцать". Личный друг президента Линкольна и малыша Тэда, ветеран Мексиканской войны и участник войны с Черным  Ястребом, сенатор от штата Орегон, пламенный оратор и увлекающийся игрок, полковник Бейкер не знает, что они отсчитывают последние часы его жизни.

 

- Должен заметить вам, мистер Линкольн, что джентльмены обычно не чистят своих ботинок.

В то самое время как на правый берег у Бальс-Блюфа перевозят две горные гаубицы лейтенанта Френча, секретарь президента Северо-Американских Соединенных Штатов застает своего патрона за чисткой собственной обуви. Тот совершенно невозмутим.

- А чьи ботинки они чистят?

- Ничьи. Обычно они оставляют это занятие для слуг.

Линкольн ухмыляется. Увидев на пятке его левого носка готовую расползтись дыру, Хей мысленно задается вопросом, штопает ли носки своему мужу первая дама страны? Припомнив некоторые замашки миссис Линкольн, он решает, что нет. Категорически нет. И скорее всего, не штопала никогда. Вероятно, привыкнув за долгую холостяцкую молодость сам заботится о себе, будущий президент даже не подумал заставить будущую первую леди штопать себе носки. А очень жаль.

Обувная щетка в руке Линкольна продолжает совершать ритмичные движения.

- Видишь ли, Джон, я так понимаю, что это правило придумали для джентльменов по праву рождения, - сообщает он. - А нам с тобой, чтобы доказать свою избранность, требуется нечто большее, чем возможность заставить других чистить свою обувь, - начищенный левый ботинок ставится на пол. - Что у нас еще на сегодня?

- На встрече с вами по прежнему настаивает делегация из Кентукки. Они в приемной. Кроме того, должен быть Джон Хьюз, архиепископ Нью-Йорка, но его еще нет. Есть еще шесть посетителей по личным делам. И несколько бумаг, которые срочно требуют вашей резолюции.

Линкольн кивает. Сегодня он в неплохом настроении. Кстати, несколько минут назад здесь побывал адъютант генерала Скотта с запиской, извещающей, что части генерала Томаса Шермана начали погрузку в Аннаполисе.

- Я уже начал их просматривать, но потом отвлекся. Вот что, Джон, в этот распорядок надо будет внести одну важную поправку. Надо как-нибудь сделать так, чтобы у меня не нашлось возможности принять джентльменов из Кентукки. Что на это скажете?

- Я постараюсь что-нибудь придумать.

- Вот и отлично! Что касается преподобного отца, то его проводи сюда сразу, как только он появится.

- Хорошо, мистер Линкольн.

- Остальных начинай впускать. Только подождите, пока я завяжу шнурки. Чтобы у джентльменов из Кентукки не возникало лишних вопросов, проводи посетителей через свой кабинет.

Первый из этих посетителей проводит в кабинете президента не более четырех минут. Он выносит оттуда задумчивое выражение на лице и бумагу с резолюцией философского характера: "Предъявитель сего желает работать. Это настолько редкое желание, что я порекомендовал бы пойти ему навстречу".

- Делегация из Кентукки уходить не собирается, - сообщает Хей, вернувшись и прикрыв за собой дверь.

Линкольн вздевает руки в жесте, долженствующем значить: “О, нет! Нет, нет, и нет!”

- Все по-прежнему, - говорит он. - Сделайте так, чтобы я оказался слишком занят для делегации из Кентукки. Что еще, Джо?

- Только что пришло от Николаи, - Хей кладет на стол конверт. - Из Спринфилда.

- О кей!

Линкольн быстро распечатывает конверт. Отправленный на Запад в качестве частного лица, чтобы прояснить ситуацию на месте, первый личный секретарь Линкольна сообщает, что ситуация в Иллинойсе не дает оснований для беспокойства в случае удаления генерала Фремонта.

На каминных часах двенадцать двадцать. В окрестностях Лисбурга разгорается новая перестрелка. Сформировавший свою боевую линию полковник Хунтон вместе с ротами полковника Дженифера начинает “выдавливать” засевших в лесу волонтеров Двадцатого и Пятнадцатого Массачусетских полков. Между деревьев плавает серый дым и гремят разрозненные выстрелы. Офицеры уже не пытаются управлять огнем, и одетые в серое сукно волонтеры из Миссисипи и Виргинии сами выбирают мишени и момент выстрелов, ловя на мушку одетых в темно-голубое волонтеров из штата Массачусетс.

Редкий день даже для поры "индийского лета" - ясное небо в редких перистых облаках, контрастирующее своим необъятным спокойствием с людьми, азартно перезаряжающими ружья. В паузах между выстрелами стучат шомпола и хрустят под ногами сухие листья.

 

Два часа спустя переправленные на западный берег солдаты Первого Калифорнийского полка видят выбегающих на поляну людей в синем. Раньше на опушке появлялись только раненные и посыльные, но теперь это уже основная масса участников боя. Напомним, это происходит на той самой большой поляне, которая примыкает к полоске деревьев вдоль кручи Бальс-Блюфа, и на которой восемь часов назад в предрассветных сумерках Девенс пожал руку дождавшегося его полковника Ли.

Самому Девенсу кажется, будто с тех  пор прошла вечность. Пока последние солдаты его полка один за другим выскакивают на опушку, он находит взглядом приближающегося полковника Бейкера. Держа шляпу в руке, тот рассеянно проводит рукой по взъерошенным седыми волосам:

- Что у вас случилось?

- Они скоро будут здесь, - тоже немолодой человек, Девенс справляется с отдышкой. - Нам пришлось отступить, потому что с фланга нас обходила группа пехоты и спешенных кавалеристов. Что у вас?

- Это то, что мне удалось переправить, - Бейкер показывает на строящихся солдат. Он выглядит хладнокровным, но это хладнокровие игрока, попавшего в неприятную передрягу. - Занимайте позиции справа от полковника Ли.

Силы, которые Бейкеру удалось переправить за прошедшие часы составляют один батальон Калифорнийского полка - около шестисот человек - плюс часть полка Ли, численность которого теперь доведена до трех сотен. Вместе с шестистам солдатами Девенса сейчас это полторы с чем-то тысячи человек.

Слышны голоса и команды, но в прилегающих к Бальс-Блюфу зарослях не раздается ни одного выстрела. Зато слышна канонада с северо-востока. Бейкер не может знать, что как раз сейчас двинувшийся на соединение с ним генерал Горман наткнулся на укрепившийся у Конрадс-Ферри полк Барксдайла. Зато он очень хорошо понимает, что через считанные минуты на краю поляны замелькают серые мундиры и начнется жестокая огневая схватка, еще более жестокая в силу неравенства ситуации. Федералы прижаты к реке, а численностью противник может их очень превзойти.

Последнее, впрочем, не самоочевидно. Бейкер не знает о маневре Эванса, оголившего другие направления, чтобы стянуть больше сил к Бальс-Блюфу, но начинает догадываться о своей ошибке: вместо того чтобы потратить драгоценное время на перевозку трех пушек, ему следовало постараться перевезти на этот берег хотя бы еще три сотни стрелков.

 

- Ну, что же, Джо… - произносит Линкольн, когда часовая стрелка переползает отметку "V". - Нам стоит отправится в гости к генералу Мак-Клеллану.

- Пешком или верхом? - интересуется Хей.

- Верхом.

Свою стандартную фразу насчет “закрытия лавочки” Линкольн сегодня не произносит.

- Я распоряжусь, - говорит Хей.

Президента он встречает на лужайке, держа на поводу двух лошадей.

- Помнишь, Джо, мы как-то говорили с тобой насчет секретов, которые знали и древние полководцы, и Наполеон? - спрашивает Линкольн, когда два всадника выезжают на Пенсильвания-авеню.

- И те, которые не знали другие?

- Именно. Три дня назад мы заговорили на эту тему с генералом Меигсом. И ты знаешь, что он сказал Меигс? Александру и Наполеону было легче потому, что их армии не были привязаны к линиям снабжения.

- Не были? - уточняет Хей.

- Древние армии жили за счет местного населения, насколько я понимаю. Они были небольшими, и их солдаты покупали еду на рынках или просто грабили местных жителей. Как воины Аттилы или Чингиз-хана.

- Да, - говорит Хей. - Я слышал и всегда недопонимал, почему генералы придают такое священное значение словам “линии снабжения”.

- То есть, ты, как древний, тоже думал, что еду можно просто покупать на рынке?

- Скорее, просто я в детстве много играл оловянными солдатиками. А им вообще не нужны линии снабжения.

Линкольн усмехается.

- А я, вот, только став президентом, узнал, что операционные линии не могут вытягиваться более чем на четыре дня марша от своих армейских магазинов.

- Да, я тоже это слышал.

- Таким образом, живая армия отличается от набора оловянных солдатиков тем, что она как пуповиной привязана к этим линиям. Так что, стоит поставить линии снабжения под угрозу, как армия противника вынуждена разворачиваться, чтобы или защитить линии, или отступить. А чтобы наступать самой, ей надо закладывать армейские магазины на направлении своего наступления.

Хей задумывается, пытаясь выловить из памяти обрывки знаний, оставшиеся со времен школы и университетской скамьи. О том, что Александр Македонский был великим полководцем, ему напоминать не надо, но вот как именно этот полководец снабжал свои победоносные армии, авторы хрестоматий забывают сообщить. Скорее всего, действительно, вовремя выплачивая жалованье солдатам, грабя местное население или облагая его чрезвычайными налогами, что в сущности, является только более упорядоченной формой грабежа. Что же до оборванных солдат армии Бонапарта, то их генерала не надо было учить искусству кормить армию “за счет местности”.

- А армия Джорджа Вашингтона? - вспоминает Хей.

И сам понимает, что это не самый удачный пример.

- Ну, по сравнению с армиями Европы его армия была совсем небольшой, - говорит Линкольн. - Но и ее, помнится мне, больше трепали не англичане, а перебои с жалованием и продовольствием.

Можно добавить что и победа в войне за независимость была достигнута не сколько победами армии Вашингтона - которая умела не сколько побеждать, сколько проворно “отрываться от противника” - сколько удачной внешнеполитической коньюктурой. Но это стало бы слишком дальним отступлением от темы. Несмотря на далеко идущие выводы, которые можно сделать из сказанного выше, Линкольна сейчас больше заботят события, происходящие на среднем течении Потомака. Может быть, именно поэтому-то он отправляется сегодня не в военное министерство, а в штаб генерала Мак-Клелана. У командующего Потомакской армией собственная телеграфная служба, и о происходящем выше по течению в его штабе можно узнать и быстрей и подробней.

Так что, далеко идущий вывод сейчас доводится сделать секретарю.

- Выходит, мистер Линкольн, что если бы президент, Сенат и Конгресс позволили бы нашим генералам грабить население противника, как Александр или Чингиз-хан, они бы быстро справились с мятежом?

Линкольн усмехается:

- Да, забавно. Генерал Мак-Клеллан в качестве Чингиз-хана и генерал Фремонт в качестве Александра Македонского... Только мы живем не в древности, а в девятнадцатом веке. Да и войну ведем в собственной стране...

Хей не сразу находится со следующей фразой, так что президенту Соединенных Штатов успевает прийти в голову еще одна мысль:

- Да и потом, в наших хлопковых штатах было бы трудно кормить армию за счет населения. Южане ведь и до войны ввозили хлеб и говядину взамен хлопка. Хлопок это, конечно, хорошая вещь, Джо, но кормить им марширующую армию будет трудно, как полагаешь?

Хей полагает что да. Таким образом, за первым выводом далеко идущей цепи не рождается следующий, да и само первое звено оказывается оброненным в Лету. В течение последующих трех лет его не раз будут подбирать и теребить разного рода доморощенные и профессиональные стратеги, но пройти по этой цепи до конца и вставить в нее последнее стальное звено доведется только генералу Шерману.

 

К четырем часам вечера последняя из трех, переправленных полковником Бейкером пушек, замолкает окончательно. Расчеты перебиты винтовочным огнем. Лейтенанту Френчу повезло больше многих, он ранен и теперь уже на другом берегу. Кое-кто из здоровых тоже умудрился на противоположный берег попасть - из числа струсивших рядовых, забравшихся в шлюпки под видом помощи в переноске раненных.

Замолчавшие пушки перетянуты к краю обрыва вручную. Синяя полоска федеральной боевой линии раздробленным пунктиром растянута вдоль растущих по краю обрыва зарослей. Очертания позиций конфедератов менее очевидны, но на деле они больше всего напоминают полумесяц.

- Заряжай!

Стук шомполов.

Исход боя тоже неясен. Тем более для солдат, губы которых от скусывания патронов покрыты горькой пороховой коркой. Их кругозор крайне неравномерен - несколько метров по сторонам, и замутненная расплывающимся пороховым дымом поляна, по другую сторону которой, на краю леса, угадываются серые конфедератские мундиры.

- Целься!

Подрагивание поднятых на уровень глаз стволов.

- Пли!

Более того, идущие от острова Гаррисон лодки, в которые на обратом пути торопятся попасть собравшиеся у линии берега раненные и трусы, наполнены солдатами Сорок Второго Нью-йоркского полка. Высадившись на берег, они принимаются тяжело взбираться по песчаному склону, упираясь прикладами ружей как альпенштоками.

В ходе боя наметилась неопределенная пауза, противники перестают обмениваться залпами, когда находящийся на своем участке боевой линии полковник Ли узнает что...

- Полковник Бейкер убит, сэр! Вы должны принять командование по порядку старшинства.

- А полковник Вард?

- Полковник Вард тяжело ранен, сэр!

Со стороны опушки как раз раздается залп. Пули (“вжик!”, “вжик!”) свистят, вокруг, рядом, над... Один из массачусетсев, который как и все, лязгая шомполом, утрамбовывал пулю в канал ствола, роняет винтовку, и без стона, как безжизненный мешок, валится на землю. Полковник Реймонд Ли находит взглядом командира роты “А”

- Лейтенант Перри!

- Есть сэр!

- Принимайте командование полком!

Тот еще не понимает.

- А... но сэр!

- Полковник Бейкер убит. Я принимаю общее командование.

Не тратя времени, Ли поворачивается и почти бегом направляется в центр федеральной позиции, между деревьев, мимо перезаряжающих ружья солдат роты Н, мимо косо стоящей шестифунтовой пушки и сидящего на земле воющего солдата, схватившегося за окровавленную голову. Несколько шагов дальше он замечает труп сенатора Бейкера. Если бы не офицерская форма с широким поясом, к которому привешена кавалерийская сабля, его можно было бы узнать по седым волосам. Которые сейчас заляпаны кровью.

Оторвав взгляд от этого зрелища, Ли замечает полковника Девенса. Тот решил воспользоваться паузой, чтобы выяснить план дальнейших действий.

- Все что мы можем сделать, это отступить за реку! - высказывается по этому поводу Ли. - Это сражение нами проиграно.

- Да... но как!? - интересуется Девенс.

Вопрос резонный. Если подойти к краю обрыва и посмотреть вниз, то можно увидеть почти ту же картину что и полчаса назад: те же болтающиеся у кромки воды раненные и дезертиры, и свежее, только что высадившееся отделение солдат, тяжело карабкающихся по песчаному склону. Самоочевидно, что если попытаться начать общую переправу, она будет чревата общей паникой и конфедераты просто сбросят их вниз.

- Надо дождаться темноты, - говорит Ли.

Кажется, Девенс собирается что-то возразить - может быть, насчет того, что вряд ли противник даст спокойно заняться переправой и ночью - но неожиданно выясняется, что старшим по команде является все-таки не Ли. Полковник Милтон Коксвелл прибыл минуту назад со второй ротой своего полка. Третья рота только начала переправляться. На то, что на левый берег Потомака можно будет вернуться тем же порядком, он даже не рассчитывает.

Как бы для того, чтобы придать импровизированному совещанию старших офицеров больше остроты, на левом фланге позиции вспыхивает нестройная перестрелка. Когсвелл быстро набрасывает новую диспозицию.

- Мы должны прорваться вдоль берега к Эдвардс-Ферри и соединится с генералом Горманом. Мои люди и Калифорнийский полк двинутся впереди колонны. Полковник Девенс, вы должны подготовить...

 

- Что вам угодно?

- Я Чарльз Коффин, военный корреспондент "Нью-Йорк-Трибюн". Я хотел бы побеседовать с генералом Мак-Клелланом.

Разговор происходит в приемной штаба Мак-Клеллана. Второй посетитель представляется дежурному офицеру как корреспондент "Геральда".

- Боюсь, джентльмены, генерал не сможет найти время для разговора. Он очень занят.

- Да, днем вы сказали мне то же самое. Но все же, если возможно, передайте генералу мою карточку.

- Хорошо.

Офицер выходит. Представители прессы переглядываются, но обменяться мнениями не успевают. Их приветствует сидящий в углу комнаты долговязый человек, на которого в первый момент они как-то не обратили внимания:

- Хорошая сегодня погода, джентльмены!

Под более внимательным взглядом этот долговязый человек оказывается президентом Соединенных Штатов. Коффин и его спутник пожимают ему руку.

- Вот видите, джентльмены, не только журналистам приходится дожидаться в приемных.  Вы за новостями?

- Да, мистер Линкольн. Но кажется, здесь они сами ничего толком не знают.

Линкольн усмехается. Он уже прочитал телеграмму, в которой генерал Стоун извещал Мак-Клеллана что...

«...имела место сильная перестрелка справа от нас, и наши части, кажется, наступают там под командованием Бейкера. Слева Горман продвинул застрельщиков почти на милю, и если движение продолжится успешно, он опрокинет противника на правом фланге».

Эта телеграмма отправлена почти четыре часа назад. Линкольн еще не знал, читая ее, что его старый друг лежит на правом берегу Потомака, с черепом, пробитым пулей миссисипского снайпера.

Коффин внимательно смотрит на Линкольна. Ему кажется, со времен последнего интервью в Белом доме, морщины на его лице стали глубже. Пока Коффин делает это наблюдение, его коллега перехватывает инициативу разговора.

- В таком случае, вы не могли бы уделить нам несколько минут?

- Вероятно, да. А что мы будем делать эти несколько минут?

В это самое время на Бальс-Блюфе продолжается череда трагических событий. В результате неразберихи в приказах, часть собравшихся на левом фланге солдат полковника Когсвелла преждевременно бросается в атаку, но встреченные мощным залпом южан, откатываются назад. Когсвелл не успевает восстановить порядок, когда орущая волна людей в сером обрушивается на фланг его смятой боевой линии.

- Мы могли бы задать вам несколько вопросов, мистер Линкольн.

- Надеюсь, их будет не очень много?

- Скажите, насколько верны слухи, будто состав кабинета министров ожидают перемены?

Линкольн поднимает бровь.

- Странно! Наверное, вы знаете больше меня? - бывший спрингфилдский адвокат с любопытством смотрит на репортера, будто ожидая, что тот подскажет ему, под каким именно из министров начинает пошатываться стул.

В соседней комнате опять стучит телеграф.

- Мистер Линкольн, много говорят о злоупотреблениях в военном министерстве. Армия получает порох, который плохо загорается, сапоги, которые расползаются на второй неделе, палатки, ткань которых намного короче размеров, оговоренных в контрактах, седла, которые в кровь стирают спину лошадям...

Репортер умолкает.

- Вы хотите сказать, что во всех этих безобразиях виновен лично мистер Камерон?

- Очень многие так считают.

- Видите ли, если бы вы могли представить мне хотя бы одно неопровержимое доказательство виновности военного секретаря, я не колеблясь отдал бы вам его голову. Но пока таких доказательств нет. Есть только разговоры. И мне приходится считать их политической игрой, имеющей целью повредить репутации правительства. Или клеветой поставщиков, не пользующихся расположением мистера Камерона.

Очевидность бывает недоказуемой, а доказательства неочевидными. За окном, перед оградой, стоит часовой в новой синей форме, с безукоризненно начищенным штыком. Беда в том, что этот штык примкнут к гладкоствольному ружью, списанному в каком-то германском княжестве после Крымской войны. Если отправленные в Европу уполномоченные скупают старые мушкеты по цене, за которую, теоретически, можно приобрести игольчатые ружья, то есть ли в этом состав преступления, или это результат спешки, вызванной патриотическим нетерпением скорее вооружить формируемые волонтерские формирования?

- И вообще... - Линкольн медлит. - Я вообще не склонен менять чиновников любого ранга только из-за того, что о них плохо говорят. Хотя бы потому, что на освободившееся место принимаются целится два десятка претендентов, и девятнадцать из них в результате какого-то странного стечения обстоятельств почему-то обязательно становятся моими врагами.

Быстро вошедший в комнату адъютант, даже не узнав президента США, что-то быстро сообщает дежурному, слишком тихо, чтобы другие могли расслышать. Тот кивает, и в свою очередь начинает что-то говорить. Репортер не в первый раз находится в штабе, и эти признаки подсказывают ему, что разговор с президентом может скоро прерваться. Он меняет тему и...

- Мистер Линкольн, после сражения при Бул-Ране прошло три месяца. Как вы полагаете, успела ли за это время армия подготовится к походу на Ричмонд?

Линкольн издает звук, что-то наподобие “гм!”

- Мы с вами находимся в штабе Потомакской армии. Что если бы вам задать этот вопрос генералу Мак-Клеллану?

- Боюсь что генерал мне этого не скажет.

- Возможно, он не скажет этого и мне?

Репортер улыбается.

- И все-таки, мистер президент, мне бы хотелось узнать ваше собственное мнение. После того как мятежники без боя оставили свои позиции у Менсонс-Гилля, Льюисвилля и Ферфакс-Коурт-Гоус, расстояние между армиями только увеличилось. Надо ли ожидать что Потомакская армия уйдет на зимние квартиры, ничего больше не успев сделать до наступления холодов?

Линкольн демонстративно разводит руками:

- Вы не замечаете, - говорит он вдруг, - какая в последние дни чудная погода? Ни одного серьезного дождя, теплые дни, ясные ночи. Вы знаете, почему эту пору зовут “индейским летом”?

- Вероятно, потому, - догадывается репортер, - что эта пора года была удобнее всего для индейских набегов.

- Вероятно, да! - соглашается президент США. - А что касается...

Возникший на пороге телеграфной комнаты офицер находит взглядом президента США.

- Мистер Линкольн...

- Да?

- Пожалуйста, пройдите за мной.

 

- Сержант!

- Есть, сэр!

- Прикажите своим людям подобрать все оружие и утопить в реке как можно дальше от берега!

Осознав невозможность прорыва, полковник Когсвелл скрепя сердце приказывает отступить к воде. С острова Гаррисон в эти минуты видят, как фигурки людей в синем принимаются торопливо соскальзывать вниз по склону, как отчаливает от берега до отказа переполненный баркас, как переворачиваясь, катится по обрыву одна из пушек батареи лейтенанта Френча, как...

Несколько человек задерживаются на гребне, напоследок послав в приближающихся конфедератов оставшиеся в стволах пули. Потом они соскальзывают вниз. Надежды спастись в лодках не остается. Небольшие шлюпки исчезли, что же касается баркаса, то спускающийся по склону вместе с Когсвеллом полковник Девенс успевает увидеть, как до отказа переполненный людьми, тот зачерпывает воду в пятнадцать футах от берега.

Все, что он может сделать на этом берегу, это сформировать тонкую боевую линию из сохранивших дисциплину солдат Пятнадцатого Массачусетстского полка. Рассредоточившись в растущих по берегу кустах, те торопливо перезаряжают винтовки. Другие, побросав в Потомак принесенное с собой оружие - в реку летят не только ружья, но и штыки, и сабли, и патронные сумки - бросаются в холодную воду. Некоторые даже пытаются плыть с винтовками за плечами.

Показавшиеся на гребне солдаты в сером орут что-то невообразимое. Те, у кого есть в стволах пули, принимаются палить в плывущих. В ответ из прибрежных кустов тоже раздаются выстрелы. Один из луизианских волонтеров, взмахнув руками и уронив винтовку, скатывается по склону.

Девенс смотрит на склоняющееся к горизонту солнце. Через полчаса оно зайдет. Но еще надо дожить до заката. Пока он предпочитает отсидеться тут, в густых кустах, вместе со своими солдатами. У полковника Когсвелла другое мнение. С частью своих людей он пробирается вдоль берега, в том же направлении, в котором намеревался прорваться полутора часа назад.

Пять минут спустя он, и почти все его солдаты, будут взяты в плен.

 

Оставшиеся в приемной репортеры слышат треск телеграфного аппарата и приглушенные голоса. В одном из них, прислушавшись, Коффин узнает голос генерала Мак-Клелана.

Проходит минута, вторая, третья, четвертая...

Когда Линкольн снова появляется в приемной, оба репортера, и не только они, понимают, что случилось нечто страшное. Если раньше президент выглядел просто усталым, то теперь перед ними предстает совершенно разбитый человек. С невидящим взглядом, бледный, с трясущимися руками, он проходит через комнату, пошатываясь как пьяный. Кажется, сейчас он просто упадет. Непроизвольно вскочив на ноги, окружающие бросаются к нему. Коффин ясно видит текущие по лицу слезы. Стоящий у входа солдат что-то успевает сказать. Ничего не ответив, Линкольн выходит, громко хлопнув дверью. Хей устремляется следом за ним.

Через несколько секунд в комнате появляется генерал Мак-Клеллан. Он тоже бледен, но, в отличие от президента Соединенных Штатов, держит себя в руках.

- Джентльмены, у меня есть несколько новостей для вас. Наши части под командованием генерала Стоуна пересекли Потомак у Эдвардс-Ферри. Только что пришло сообщение о гибели полковника Бейкера. Это все, что я могу сказать вам сейчас.

 

Наступит ночь, на улицах Вашингтона снова зажгутся фонари и высокий нескладный мужчина, почти старик, пройдет в комнату, где его будет ждать головастый мальчуган с живыми глазами. Спустя несколько дней этот мальчуган напишет первые в своей жизни стихи - о не имевшем равных отважном патриоте Эдварде Бейкере, чье сердце было чисто, который сражался во имя сохранения Союза, и погиб на поле сражения как солдат, упав лицом к небесам. А сейчас...

Уже пали сумерки, когда колонна пленных входит в Лисбург. Ее встречает многоголосый рев. Колонна довольно внушительна, около пятисот пленных. Ее конвоируют две роты миссисипских волонтеров и эскадрон кавалеристов.

- Мы сделали их!

- Привет, чертовы янки!

- Пропусти меня, Джим, я хочу поглядеть на янки!

Звучат и приветственные крики в адрес миссисипских волонтеров. Как можно понять, идея восстановления Союза среди граждан Лисбурга популярностью не пользуется. Все жители городка, способные ходить, сбежались, растянувшись по сторонам единственной улицы. Какая-то девушка протягивает цветы одному из всадников. Кажется, это капитан Синглетон.

Рев становится тише, когда колонна останавливается перед домом, на крыльце которого стоит высокий, крепко сложенный офицер. Наконец, крикуны совсем умолкают.

- Приветствую вас, джентльмены! - голос офицера звучит вежливо. - Позвольте представиться. Я бригадный генерал Эванс. Прошу офицеров подойти ко мне.

В голове колонны происходит небольшое движение. Федеральные офицеры отделяются от солдат и подходят к крыльцу. Их двадцать два. Эванс кивает полковнику Ли.

- Здравствуйте, полковник!

- Здравствуйте, генерал!

Как можно понять, они знакомы.

- Идите за мной, джентльмены.

Эванс поворачивается и входит в дом. Пленные следуют за ним. Видимо, этот дом используется Эвансом как штаб. Большая комната, в ней дюжина стульев, и стол, за которым сидит клерк в чине рядового. Вероятно, он тоже участвовал в бою - на его лице следы пороховой копоти. Стульев на всех пленных не хватает. Эванс тоже остается на ногах.

- Джентльмены, будьте добры назвать свои имена и части.

Федеральные офицеры начинают представляться:

- Полковник Когсвелл, Сорок второй Нью-йоркский полк.

Клерк записывает.

- Полковник Рейндмонд Ли. Двадцатый Массачусетский полк волонтеров.

- Майор Поль Джозеф Ривер, Двадцатый Массачусетский полк.

- Чарльз Р. Пирсон, адъютант Двадцатого Массачусетского полка…

В это самое время, ступая по песку босыми ногами, полковник Девенс выходит на берег острова Харрисона. Ему удалось дождаться темноты, пробраться вниз по течению и убедится, что умение хорошо плавать бывает небесполезно даже для полковника. С ним трое солдат его полка. Промокший насквозь, Девенс старается не стучать зубами. Опасность погибнуть от руки врага временно отступает, но зато высвечивается перспектива умереть от пневмонии. В темноте их окликают еще несколько  солдат. Все из его полка. Двое даже сумели сохранить оружие.

В штабе Эванса тем временем заканчивается составление списка. Дослушав до конца - последним в списке оказывается Генри Ван Вуст, второй лейтенант Сорок второго Нью-йоркского полка - Эванс кивает.

- Джентльмены, я предлагаю вам освобождение на слово. Вы должны будете подписать бумагу, которую я вам сейчас зачитаю. И вы будете отпущены с тем, чтобы в ближайшие несколько дней нанести визит генералу Борегару в Сентервилле. Вот текст: «Мы, нижеподписавшиеся офицеры армии Соединенных Штатов, настоящим заверяем нашей присягой и честью не поднимать оружие против Южной Конфедерации в течение войны, или пока не будет произведен размен пленными». Что вы на это скажете?

Офицеры переглядываются.

- Благодарю, вас, сэр! - слово берет полковник Когсвелл. - Но лично я предпочту отказаться от вашего великодушного предложения.

- Остальные? - спрашивает Эванс.

- Я тоже!

- Также!

- Мы тоже, сэр!

Решение единодушно.

- В таком случае, я предлагаю вам поужинать и немного отдохнуть. Через несколько часов в Маннасас отправляются санитарные фургоны. Вы отправитесь вместе с ними. До свиданья, джентльмены!

- До свиданья, генерал!

В комнате, куда проводят офицеров, те находят и ужин, и огонь.

- Кофе, хлеб, бифштекс! Довольно таки любезно со стороны генерала Эванса!

Кажется, это произносит полковник Ли. Полковник Когсвелл молчаливо принимается за еду. Капитан Роксвуд, лейтенант Паркер и лейтенант Кернс, которые основательно промокли при попытке переплыть реку, снимают верхнюю одежду и подсаживаются к огню.

В это самое время, пройдя в глубь острова, полковник Девенс и его солдаты тоже находят огонь. Костер разожжен так, чтобы не послужить мишенью конфедератских стрелков. Сбросив с себя мокрое и завернувшись в чей-то мундир, Девенс узнает, что ответственность за остров взял девятнадцатый Массачусетский полк под командованием полковника Хинкса.

 

- Я доподлинно знаю, что перед тем роковым боем у Уильсон-Крика генерал Лайон запрашивал подкрепления у Фремонта!

Четырнадцать часов спустя, Вашингтон, Белый дом, очередное заседание кабинета.

- Как офицер, Лайон был обязан подчинятся приказам командующего своим военным округом! - министр финансов хладнокровно отражает выпад генерального почтмейстера. - Лайон должен был отступить к Роллу, как предлагал ему генерал Фремонт, и тем самым сократить дистанцию, отделявшую его от Сент-Луиса. Я не отрицаю, что покойный генерал был смелым человеком и преданным делу Союза гражданином, но он оказался не слишком уж дисциплинированным солдатом.

Линкольн неподвижно сидит в кресле, пусто глядя куда-то перед собой. У него совершенно больные глаза. Генерал Скотт отсутствует. Генерал Мак-Клеллан тоже. В настоящее время он находится на левом берегу Потомака, в расположении частей генерала Стоуна.

- Кроме того, перед Уильсон-Криком Фремонт направил на помощь Лайону два полка, но тот не стал их дождаться, - Чейз немного меняет тему. - Что же касается армии, то она целиком доверяет генералу Фремонту.

Линкольн молчит. Вместе с Эдвардом Бейкером гибель или плен нашли около девятисот человек. Впрочем, точных цифр пока нет. Что же касается Фремонта, то похоже, эта тема стала на заседаниях кабинета вечнозеленой. Несколько дней назад генерал выкинул очередной фокус: арестовал Френсиса Блейра за попытку собственными силами дезавуировать злосчастную прокламацию.

- У меня совершенно другие сведения! - упорствует Монтгомери Блейр. - Насколько мне известно, никто Фремонта не поддерживает, за исключением его собственных ставленников и кучки офицеров-подпевал. Мой брат был в его штабе через несколько дней после гибели генерала Лайона. Может быть, никто не умел так хорошо лазить по Скалистым горам, как мистер Фремонт, но в качестве командующего, от которого зависит судьба штатов Среднего Запада, он совершенно недопустим!

Внимательно следивший за спором Сьюард вдруг берет листок бумаги, и написав на нем несколько слов, перебрасывает Симону Камерону.

- Теперь, что касается Уильсон-Крика! - продолжает Блейр, который всего три месяца назад был одним из горячих сторонников генерала Фремонта. - Если бы Лайон подчинился приказу и отступил без боя, его по пятам преследовал бы противник, не только численно превосходящий, но и имевший подавляющий перевес в кавалерии. Ему было бы почти невозможно сохранить свой огромный обоз, а по пути отступления армии вспыхивали бы мятежи давно ожидавших этого сепаратистов. Лайон сделал то, что должен был сделать смелый солдат, думающий об успехе дела, а не о формальном исполнении приказов! Он заплатил за свое решение жизнью, но, благодаря его смелому нападению, генерал Прайс остался без боеприпасов и обозов, понес значительные потери, и вынужден был прекратить наступление. Уильсон-Крик, здраво рассудив, вовсе не был нашим поражением!

Линкольн вдруг выходит из своей апатии.

- О кей, джентльмены! - произносит он, чуть выпрямившись в кресле. - Поскольку сегодня мы услышали самые противоречивые сведения и мнения, я предлагаю создать комиссию для расследования деятельности генерала Фремонта? У кого будут...”

 

На этом месте прозвенел телефон. Я схватил трубку.

- Ну как, отоспался, пьяница? - спросила меня Надька.

- О, да! - ответил я. - Ты где?

- Далеко! - ответствовала она. - Здесь! Везде!

И хихикнула. В телефонном варианте ее смех мне понравился еще меньше, чем в натуральном. Чуть хрипловатый, он напоминал о ее уже не девичьем возрасте, и о памятной злой характеристике “красивая, но вульгарная”.

- Ну, понятно... - протянул я, соображая, что бы такое сказать еще.

Она первая прервала паузу:

- Женится еще не передумал?

Я мысленно замялся. Мои веселые человечки тоже были смущенны. Большинство их, не глядя друг другу в глаза, копались в карманах в поисках подходящих случаю шпаргалок.

- Ну, в общем-то нет… - промямлил я. - Не передумал. А что?

Сейчас я видел Надьку как живую. Она стояла где-то в переходе метро, у телефона-автомата, с трубкой в руке, с ниткой, привязанной одним концом за указательный палец, а другим за вставленную в автомат телефонную карточку. Ее губы усмехались, но глаза были задумчивые и чуть отрешенные. Сейчас она скажет какую-нить бойкую фразу, выслушает мой ответ, скажет что-то еще, повесит трубку, выдернет карточку и устремится дальше, бойко топая каблучками, как будто ей не тридцать с хвостиком, а каких-нибудь девятнадцать лет.

- Коль… - начала она. - Вот ты много книг читал. Тебе встречалась книга, в которой бы объяснялось, как человеку встречать то, что страшно, но от чего никуда не денешься?

- То есть? - переспросил я, начиная понимать, что нарисованная картинка действительности не совсем соответствует. - Что именно встречать? Смерть, что ли?

- Нет, - сказала Надька. - Например, старость.

- М-м-м... - сказал я, приходя с мыслями. - Ну, знаешь, в наше время...

- Я даже не о том, как оттягивать старость и сохранять молодость, - без всякого надрыва перебила она меня. - А как встречать то, что рано или поздно все равно случится. Чтобы не было все это так беспросветно и страшно. Что у тебя появятся морщины, одрябнет кожа, что ты будешь все больше уставать, забывать, мучится бессонницей, станешь в конце концов дряхлой развалиной, страдать маразмом...

То что я слышал, было для Надьки совершенно нетипично. Или я знал ее хуже, чем до сих пор думал.

- Ты знаешь, не помню… - сказал я. - Но такие книги должны быть. Только вот я их сейчас не припомню.

- Вот видишь! - сказала она. - Может, они и есть, но только ты их не помнишь. А книги о том, как влиять на людей, как хорошо выглядеть, как быть всеми любимым, как узнать свой гороскоп или нумерологию имени, их и искать не надо, они сами везде валяются, хотя все это на девяносто девять процентов брехня и тень на хренотень.

Нет, говорила она не с телефонного автомата. Стоя у автомата, грызущего как семечки ваши условно-временные единицы, она не стала бы заводить таких философских тем. И к тому же, не было слышно посторонних голосов. А также шагов, стуков, музыки и прочего человеческого шума. Скорее всего, Надька дорвалась до телефона в какой-нибудь подсобке или пустующем офисе, подумал я, и сейчас сидит там, чего-то дожидаясь, и названивая кому в голову придет. Только тему для трепа она на этот раз выбрала нетипичную.

- Слушай! - сказал я, не желая быть увлеченным в дебри. - А чего тебя это так заводит? Ты что, себя такой старой чувствуешь? Или других тем нет?

Надька ответила не сразу.

- Понимаешь, Коль... - сказала она изменившимся голосом. - Есть в жизни другие страшные вещи. Чтобы узнать их, вовсе не надо дожидаться старости...

Я услышал какой-то шорох. Кажется, Надька щелкнула зажигалкой. Я снова ее увидел, но на этот раз она сидела в каком-то полутемном помещении, на протертом и продавленном диване, среди всяких прислоненных к стене совков, метелок, и ненужных в эту пору года снеговых лопат. А в руках у нее была сигарета, и она жадно затягивалась дымом, рассеянно стряхивая пепел в стоящую под рукой пепельницу, полную догоревших до мундштука окурков...

- Я тебе рассказывала про Владика? - спросила она.

- Про своего мужа? - переспросил я. - Не-ет! Бог миловал.

В самом деле, нет хуже, чем когда лежишь с какой-нибудь дамой в постели, и она, эта дама, вдруг начнет вспоминать, как ей с кем-то было, и этот "кто-то" отнюдь не ты. Даже если она рассказывает это в качестве положительного для тебя сравнения.

- У нас с ним была любовь, как в кино, - сказала Надька. - Он из-за меня со всеми дрался, дарил подарки... нет, не то чтобы очень дорогие, а такие, которые никто другой не догадался бы подарить. Мы путешествовали... - она помолчала. - В общем, даже в кино такое редко увидишь... Знаешь, он всегда хотел трахаться со мной при ярком свете, его страшно заводило видеть меня голой, он даже спать с собой меня заставлял, ничего не одевая. А когда... а после того как я родила, и впервые перед ним разделась, он поглядел на меня - и отвернулся. Знаешь, у меня тогда живот был не такой, как сейчас. Сейчас почти ничего, а тогда он был растянут, можно было кожу на животе в руку охапкой взять, и подержать. И ничего от нашей любви не осталось.

- М-да… - сказал я. - И кто он должен быть после этого?

- Так ведь не в том дело! – живо отозвалась она. - Он ведь дико любил не ту, у которой кожа на животе как фартук свисает. Мы с ним еще и дальше жили, но это уже было совсем не то, - кажется, Надька снова затянулась сигаретой. - Я к чему все это... В книгах, и в кино почему-то этого нет, они не готовят к тому, что...

И не договорила.

- Можно подумать, ты о растяжках до этого ничего не слышала, - сказал я. - И в бане не была.

- Слышала, - сказала она. – И была. И видела. Только как-то так получилось, что к себе, я думала... думала почему-то, что ко мне это не относится.

- Ну, понятно, - сказал я. - В кино об этом не показывают.

- И в книгах не пишут, - подтвердила она.

- Да, - сказал я. - Есть масса естественнейших вещей, о которых мы почему-то не узнаем ни из книг, ни из фильмов. Отсюда мораль: не смотри фильмов, не читай книг, воспринимай жизнь как есть.

- И песен не слушай, - подтвердила она.

- И в театр не ходи.

- Вот именно.

- И чем мы будем отличаться от обезьян? - спросил я.

- А у обезьян вообще все просто, - сказала Надька. - Это я тебе скажу, как бывшая отличница по биологии. У обезьян тот самец, который может другим самцам быть морду, сам трахает всех самок. У них же не так как у людей: течка всего пару дней, значит оплодотвори одну, и жди пока у другой писька потечет. Полный коммунизм, никаких алиментов, совместное воспитание детей, о пенсии не думаешь. И о растяжках тоже не надо думать, и о морщинах, а если у тебя течка, то просто становись на четыре кости, и тебя тут же обслужат, не интересуясь фейсом, возрастом и прочими паспортными данными.

- Благодать-то какая... - рассеянно сказал я. - Как хорошо быть обезьяной... В обезьяны я б пошел, пусть меня научат. Только мне что-то не хочется.

- Это понятно, - сказала она. - В обезьянах мне просто на четырех костях стоять, а тебе в морду из-за меня получать.

- Договорились до ручки! - резюмировал я. - Ты лучше объясни мне, из-за чего мы все это начинали. А то ты мне уже полчаса своими обезьянами голову морочишь.

Надька ответила не сразу.

- Слушай, Коль, мне сейчас подрываться надо, - сказала она. - Поэтому... В общем, я тебе потом перезвоню. О кей?

- Йес! - сказал я. - Когда?

- Через час или два. Обязательно. Целую, мой сладкий!

- Аналогично! - сказал я.

И положил трубку. Потом рассеянно посмотрел на экран. Беседа с Надькой привела меня в чуть обалделое состояние. Поэтому в последующие минуты я довольно рассеянно прочитал о том, как конфедеративный шлюп “Самтер” встретился в океане с французским бригом, капитан которого, серая деревенщина из Бретани, даже не знал что где-то в Америке идет какая-то там война. И как спорили Джон Эриксон и коммодор Скотт после закладки киля «броненосной батареи». И о чем говорили капитан Фаррагут и капитан Портер за ужином у почтмейстера Блейра. И как “Самтер” перегрузил в океан деревянные и скорбянные изделия из Коннектикута. И как коммодор Дюпон раздал командирам кораблей инструкции в запечатанных пакетах, которые следовало вскрыть в открытом море в том случае, если корабли отобьются от эскадры. И о том, как зайдя в Гавану, командир федерального шлюпа “Сан-Джасинто” узнал, какие именно два особых пассажира вчера прибыли из Нассау на пароходе “Теодора”. И о том, что прочитал в захваченных газетах капитан Симмс во время сушки отсыревших пороховых картузов. И как непогода принялась трепать ушедшую с Хемптонского рейда эскадру коммодора Дюпона, и... и...

 

«Если снаружи здание “Северо-западного Исполнительного офиса” выглядит оштукатуренной пятиэтажной коробкой, с мраморным бордюром по фундаменту и балюстрадой по краю крыши, то изнутри впечатление хуже. Отчасти из-за плохого освещения. Едва не споткнувшись о ступеньку железной лестницы, госсекретарь Соединенных Штатов издает невнятный мычащий звук.

- Вы раньше здесь не были? - интересуется шагающий следом за ним военный министр Симон Камерон.

- Конечно, был, - с некоторым опозданием Сьюарт снимает с головы цилиндр. - Просто я никак не привыкну...

Камерон не задает вопроса “к чему именно?” Скорее всего к тому, что военное министерство Соединенных Штатов экономит даже на газовом освещении. И потом, нет времени на обмен завуалированными колкостями. Они уже почти пришли. Квартира генерала Уинфилда Скотта находится здесь, на третьем этаже “Исполнительного офиса”. Линкольн стучит в дверь...

- Сэр?

- Мы к генералу.

- Проходите, сэр. Генерал вас ждет.

Действительно ждет. На старике новый мундир, с широким, блестящим позолотой поясом и со всеми положенными атрибутами, за приверженность к которым он когда-то заслужил прозвище “Мишура и перья”. Но сейчас этот мундир составляет грустный контраст с видом самого генерала, а также ощущающимся в комнате не очень сильным, но определенного рода запахом, который может остаться от только что вынесенного ночного горшка.

- Здравствуйте, генерал, - произносит Линкольн.

Камерон и Сьюарт тоже произносят приветствия. Воцаряется неловкое молчание. Вроде бы, теперь должны последовать какие-то прочувственные слова, но... Но, в самом деле, что можно сказать человеку, который был истинным джентльменом, шумным, веселым любителем бравады, выпивки и общества женщин, смелым солдатом, прославленным полководцем, а теперь стал немощным стариком, неспособным даже самостоятельно справить нужду?

Скотт медленно переводит взгляд с президента Соединенных Штатов на военного министра, с военного министра на госсекретаря...

- Садитесь, джентльмены! - произносит он.

На календаре тридцатое октября 1861 года. За окном льет проливной дождь. Наклонившись и свесив руку к полу, Скотт с кряхтением нащупывает одно из лежащих у изголовья поленьев. Потом примерившись, он довольно ловко - для прикованного к кушетке обессиленного престарелого человека - швыряет полено в горящий камин. Следом летит еще одно. Скотт снова смотрит на гостей. В потолок над его головой вкручено кольцо, в которое продет кожаный ремень. На другом конце ремня, на уровне груди генерала, висит еще одно кольцо. Ухватившись за него, Скотт с неприятным усилием подтягивается, придав своему телу почти вертикальное положение. Его ноги с глухим стуком спускаются на пол.

- Я старик, - медленно произносит он. - Я честно служил этой стране всю свою долгую жизнь. Я прошел две больших войны, и теперь я вовлечен в третью. Номинально я нахожусь во главе армии, но я даже не могу сказать, сколько людей находится в лагерях, как они вооружены и снаряжены, что способны сделать и чего разумно было бы ожидать от них. Мне никто ничего не сообщает, я нахожусь в неведении и не могу составить даже собственного мнения. Учитывая все эти обстоятельства, я предпочту быть освобожденным от дальнейшей службы своей стране.

...Четыре дня назад эскадра Дюпона покинула Хемптонский рейд. Тело сенатора Бейкера конфедераты передали под белым флагом перемирия, и он похоронен неделю назад. Вместе с телом и окровавленной шляпой возвращен и залитый кровью клочок бумаги с депешей генерала Стоуна. Сенат и Конгресс Соединенных Штатов постановили образовать Объединенную Комиссию по ведению войны, и эта депеша станет поводом для одного из первых ее расследований. Приказ об отстранении генерала Фремонта от должности командующего Западным департаментом не только подписан, но и уже доставлен в Сент-Луис. Прорвавшиеся через блокаду на “Теодоре” эмиссары Конфедерации уже находятся в Гаване. Отозванный из Западной Виргинии генерал Ли только что сошел с поезда на вокзале Ричмонда. Нью-йоркский завод "Холдан и К" отковал первую броневую плиту из числа тех, которые Джон Эриксон заказал, не дожидаясь официального подписания контракта с морским департаментом. Запущенны маховики событий, которые неявно сделают эту неделю одной из самых судьбоносных недель великой войны. А пока...

Вокруг брошенных в очаг поленьев расцветают лепестки огня. Кажется, Линкольн нашел какие-то слова.

- Генерал. Мы....

 

- Ой, как здорово! А в Ричмонде уже не делают мятных коктейлей. Из-за проклятых янки невозможно достать льда.

Девушка искренне радуется всему - и коктейлю, и льду, и новым впечатлениям. Мистер Джеймс, английский консул в Гаване и агент британской Королевской почтовой компании, переглядывается с Джоном Слайделом.

- Здесь, в Гаване, это не проблема, - мистер Джеймс протягивает руку за своим стаканом. - В этом году лед в два раз дешевле, чем в прошлом.

Джон Слайделл, полномочный представитель Конфедерации Южных Штатов, кивает.

- Еще бы! - произносит он. - Ведь Конфедерация больше не закупает льда в Новой Англии! К сожалению, дело не только в коктейлях, - продолжает он, посмотрев сначала на дочь, потом на миссис Слайделл. - Льда не достать даже для лазаретов. Невозможно сказать, сколько людей умирает в госпиталях из-за того, что не удалось вовремя сбить жар. Янки объявили медикаменты военной контрабандой. А сами бросают своих раненных на попечение наших госпиталей.

Мистер Джеймс сочувственно кивает.

- Да, это очень грустно.

Все трое сидят, развалившись в плетеных креслах, в тени пальм, растущих во внутреннем дворике старинного дома, напоминающего своей архитектурой старые дома Луизианы.

- Вам доставили ваши билеты, мистер Слайделл?

- Да, благодарю вас.

- Кстати, вчера в порт вошел военный пароход янки. Вы знаете об этом? - Слайделл подтверждает что знает. - Говорят он вылеживает “Самтер”, но если бы “Теодора” встретилась с ним в море, янки не упустили бы случай проверить судовые документы.

- Не сомневаюсь. А нам пришлось бы узнать, что такое тюрьмы янки.

Мистер Джеймс снова смотрит на девушку.

- А вы, мисс Слайделл, боялись попасть в руки янки?

Девушка подтверждает, что да, боялась и...

- ...я испугалась, когда в темноте вспыхнул огонь, Потом янки выстрелили из пушки, но наш капитан сказал, что это парусник, который ни за что не сможет догнать наш пароход. А на случай, если бы нам встретился пароход янки, капитан велел подтащить к люкам несколько тюков хлопка, чтобы кидать их в топку.

Слайделл кивает.

- На самом деле мы выбрали очень подходящее время, чтобы прорваться из Чарльстона, - добавляет он. - Янки собирают в Нью-Йорке и Филадельфии большую эскадру для действий против наших берегов. Наверное, для этого им пришлось отозвать часть кораблей своих блокадных эскадр. Никто не знает, куда направится эскадра, но янки выбрали для своей экспедиции не самое удачное время. В начале ноября вдоль океанского побережья бушуют ураганы, которые называют "ударом мертвецов". Во всех домах Юга молятся о том, чтобы Бог утопил флот янки в море, как войско фараона.

Не зная, что по этому поводу лучше сказать, мистер Джеймс ограничивается неопределенным кивком головы. Ситуация выглядела бы забавней, знай он, что первый вздох мистера Слайделла прозвучал на Нью-Йорк-Сити. Что же касается пришедшего вчера в Гавану “парохода янки", то ему еще предстоит сыграть памятную роль в судьбе любителей мятных коктейлей. Дело в том, что….

Ах, да!

 

Если вы не уроженец южных штатов, вы можете просто не знать, что такое мятный коктейль. Грубо говоря, это смесь воды, мяты, сахара и виски сорта "бурбон". В той же степени верное утверждение, как и то, что чай - это сок из прокипяченных чайных листьев, и что водка - хлебный спирт, разбавленный водой в пропорции четыре к десяти.

На самом же деле, мятный коктейль - культовый напиток Юга. Приготовить который еще проще, чем высечь из куска мрамора статую Афродиты - просто отсекаете все лишнее, а оставшееся и останется статуей. Если вы на это способны, то вам ничего объяснять и не надо. А если нет…

Хотя, вроде бы, все просто. Идите к роднику, к самому истоку, где бьющая из-под земли пузырящаяся кристально чистая вода размыла заросли папоротника. Следуйте за потоком, который пробил себе путь сквозь пласты зеленого мха и заросли диких цветов, пока не придете к месту, где расширившийся поток течет сквозь густые заросли мяты. Очень важно, чтобы эти заросли были на открытом месте, продуваемом ветерком. Аккуратно зачерпните чистую воду и осторожно, не взбалтывая, принесите ее домой. Из буфета извлеките графин хорошего кентукийского бурбона, выстоявшегося, но не выдохшегося. Под рукой у вас должна быть сахарница, несколько серебряных кубков, несколько ложечек, и лед в холщовом мешочке. Этого льда, на всякий случай, надо иметь раза в два больше, чем кажется необходимым. А потом…

Впрочем, все это бесполезно. Мятный коктейль - вовсе не итог применения формулы. Это тонкое искусство, обряд, который нельзя поручить ни новичку, ни статисту, ни янки. Это квинтэссенция Старого Юга, нектар богов, символ, путь гармонии, способ взаимопонимания, доступный только благородным душам, напиток доблестных мужчин и прекрасных женщин. Его содержание вовсе не сводится к смеси воды, "бурбона", сахара и мяты, также как и форма вовсе не сводится к мастерски отчеканенному полированному кубку. Что-нибудь стало понятней?

Где-то в далеком пасмурном Вашингтоне идет дождь, и оставшийся один старик в генеральском мундире с тоской смотрит в огонь. Где-то в устье реки Джеймс матросы флота "дяди Сэма", с натугой перегружают на борт своего корабля цельнолитые железные ядра. Наступит день, и заряженные этими ядрами пушки откроют огонь, а через двадцать минут получивший пробоину корабль осядет по палубу, и пушки прогремят в последний раз, когда вода дойдет до колен артиллеристам. А потом корабль погрузится почти до вершины мачты, на которой, по-прежнему, будет развеваться прибитый гвоздями флаг со звездами и тринадцатью бело-красными полосами. Верите ли, или нет, но число и цвет этих полос имеет некоторое сакральное отношение к тому, что флаг будет прибит к мачте. И к тому, что на борт шлюпа "Кумберленд" сейчас перегружаются цельнолитые ядра. И к тому, что корабли под этим флагом блокируют порты двухтысячимильного побережья. И к тому, что…

 

Не задумываясь об этой бездне взаимосвязей, семья одного из двух эмиссаров Конфедерации продолжает наслаждаться гостеприимством британского консула.

- Как вам Гавана, мисс Слайделл?

Девушка подтверждает, что Гавана...

- ...замечательный, прекрасный город, мистер Джеймс! Почти такой же замечательный, как Бофор.

Оказывается, как это не удивительно, мистер Джеймс не может припомнить, где же именно находится Бофор.

- Разве вы не знаете? - не без лукавства спрашивает Слайделл. - На одном из Королевских островов у берега Южной Каролины. Чудное место.

- Настоящий земной рай, - вставляет девушка.

- Правда, лето там суровое, - продолжает Слайделл, - и пережидать его лучше где-нибудь в другом месте. Но зима там удивительно мягкая, и провести ее на морских островах Южной Каролины собирается цвет лучших фамилий штата. Если будет случай, не упустите возможности побывать в тех местах. Не сейчас, конечно, а после того как закончится эта проклятая война.

Мистер Джеймс выражает общее желание при случае увидеть подобие земного рая. Может быть, он усмехается про себя. Если бы миссис Слайделл происходила из Виргинии, она, несомненно, считала бы прообразом рая долину Шенандоа.

- Кстати, мистер Слайдел, как вас принял генерал-капитан Кубы?

Слайдел хмурится, но старается не выдавать своих чувств.

- Он был очень любезен и выражал общее сочувствие Делу Юга, но он связан инструкциями своего правительства. Вот поэтому-то мы и едем в Европу. Нам нужно доказать ей, что мы не какие-нибудь мятежники, а представители новой нации, которая сражается за свою независимость и свои права. Теперь, надеюсь, вы можете понять, почему мы торопимся скорее попасть в Европу.

 

Через двенадцать часов спустя слово "Бофор" произносится восьмьюстами милями северо-восточнее, в несколько другом контексте. Два дня назад были признаки улучшения погоды, но утром первого ноября экипажи эскадры, огибающей мыс Гаттерас, видят густо затянутое тучами свинцовое небо. После полудня приближение бури становится очевидным, а к наступлению темноты от стройного ордера эскадры остаются только воспоминания.

Разбушевавшаяся стихия будто пытается воплотить истовые молитвы, возносимые у своих очагов приверженцами "Дела Юга". В половину третьего ночи над флагманским фрегатом "Уэбеш" взлетает комбинация разноцветных ракет. Это приказ не держаться строя, а следовать, заботясь только о себе. Впрочем, к этому времени его могут заметить далеко не со всех кораблей.

На большинстве из них вовсю работают помпы. Особенно достается транспортам, по палубам которых перекатываются океанские волны. Этой ночью с "Айзека Смита" будут выброшены в море почти все пушки, а на "Говерноре" и "Пирлессе" откроются такие течи, что команде и морским пехотинцам к утру останется только спустить шлюпки. "Белвелед", "Унион" и "Оцеола" лягут на обратный курс, что касается парохода "Уинфилд Скотт", то хотя он и идет на юг, но есть основания предполагать, что в случае неудачи экспедиции он уже не сможет вернуться в северные порты.

В три часа ночи капитан Парсифаль Дрейтон, командир вооруженного парохода "Покахонтас", видит выросшую на западном горизонте сияющую дугу.

- Спустить грот! - командует он.

- Есть, сэр!

Когда уходящая из-под днища волна обнажает колесо, становится слышна дрожь работающих вхолостую машин. Некоторое время спустя корпус парохода сотрясает порывом шквального ветра, а потом ударом огромной волны. Минут через двадцать дрожь механизмов неуловимо меняет тембр. Откуда-то из машинного отделения доносится глухой удар, как будто оторвалась и рухнула на дно трюма массивная железная болванка.

Из того, что удается понять от выбежавшего наверх ученика  кочегара, Дрейтону становится ясно, что паровая машина надолго вышла из строя. Теперь пароходу приходится выдерживать бурю, держась по ветру с помощью штормовых лиселей.

На рассвете, разглядывая густо затянутый пеленой горизонт, Дрейтон видит только какой-то далекий парусник, борющийся с непогодой ближе к уже совершенно невидимому американскому побережью.  Убедившись, что в пределах видимости нет других кораблей, он спускается вниз. В кают-компании, освещенной качающейся под потолком лампой, сбросив на пол промокший прорезиненный плащ, Парсифаль Дрейтон запускает руку в карман кителя. На свет извлекается пакет, полученный на Хемптонском рейде.

Минуту спустя в кают-компанию спускается второй помощник.

- Итак, Джон, мы идем к Порт-Ройалу. -  сообщает ему Дрейтон, пряча в карман распечатанный пакет. - Местом встречи эскадры назначены воды в виду Саванны.

Второй помощник встречает это сообщение довольно спокойно. К Порт-Ройалу, так к Порт-Ройалу. Дрейтон бросает на него немного странный взгляд.

- А вы там бывали когда-нибудь, лейтенант?

- Нет, сэр.

- Ну, теперь, наверное, побываете. Может быть, вы даже увидите Бофор.

Следует пауза. Поглядев на Дрейтона, первый лейтенант видит пятидесятилетнего измученного человека с мокрой спутанной бородой и запавшими от усталости глазами.

- Это французское название, не так ли, сэр? - спрашивает он, чтобы вообще что-то спросить.

- Да. Его когда-то дали сбежавшие из Франции гугеноты. Но это было давно. Сейчас французов на острове не больше, чем в других местах.

Ведущая из коридора дверь открывается, и в ее проеме возникает стюард, с немыслимой ловкостью ухитряющийся удерживать в одной руке поднос с чашками.

- Кофе, сэр?

- Спасибо, Джеймс, - капитан Парсифаль Дрейтон берет чашку и шипит, обжегшись выплеснувшимися каплями. - Это то, о чем я сейчас мечтал... Вот что! - произносит он полминуты спустя. - Я немного подремаю. Минут двадцать. Самое большее полчаса. Когда пройдет полчаса, можете меня разбудить. Можете меня разбудить и раньше, если вам просто покажется, что это нужно. По любому поводу. Вы меня поняли?

 

- Прочитай эту телеграмму. Она пришла ночью.

Бригадному генералу Томасу Фенвику Дрейтону около пятидесяти лет, у него спокойные движения, грубые, но правильные черты лица, обрамленного коротко стриженой бородой.

Переглянувшись с братом, полковник Уильям Сейбруг Дрейтон пробегает текст из трех строчек. На протяжении последних недель южная печать пережевывала толки северных газет насчет назначения собирающейся в Нью-Йорке эскадры. В качестве возможных пунктов удара назывались Фернандина, залив Буль, залив Святой Елены, Порт-Ройал… Теперь вопрос проясняется. Телеграмма отправлена из Ричмонда и подписана военным секретарем Джудахом Бенджамином. Она извещает, что согласно только что полученной информации, которую он считает абсолютно надежной, экспедиция противника предназначена против Порт-Ройала.

Прочитав телеграмму, полковник Уильям Дрейтон поднимает глаза:

- По крайней мере, три дня у нас у нас осталось?

Этой ночью над Королевскими островами шумел ветер и хлестал тропический ливень. Но сейчас слышен только слабый шелест и покрикивание какой-то ранней птицы. Разговор происходит на крыльце дома, принадлежащему мистеру Поупу, местному плантатору. Над растущими поблизости деревьями возвышается флагшток форта Уокер. Земляные валы форта отсюда не видны, берег тоже, но даже не прислушиваясь, можно отчетливо слышать рокот океанского прибоя.

- Надеюсь, что да, - подтверждает генерал Томас Фенвик Дрейтон. - Поэтому, Вилл, сейчас ты должен отправится в Саванну. Все отпуска отменяются, солдаты должны немедленно вернуться в свои части. Поговори с губернатором Пикенсом и попроси его прислать нам как можно больше подкреплений. И еще... – он делает паузу. - На обратном пути заедь на Остров... - новая пауза. Слово "Остров" звучит именно как имя собственное. - Сам понимаешь, сейчас я не могу сделать этого сам. Поговори с Милли, поговори с Кроксаном и Большим Джимом. Больше никто на плантации об этом не должен знать. Пусть Милли соберет только самое ценное, что можно уложить в одном экипаже. И отправит в Саванну самых неспокойных ниггеров. Под каким-нибудь подходящим предлогом.

- А хлопок?

- Я же сказал - ничего, кроме самого ценного. Хлопок придется оставить там, где он есть.

- Я понял.

Переглянувшись с братом, генерал Томас Дрейтон понимает, что тот действительно все очень хорошо понял.

- Тогда собирайся. Я пока напишу депешу коменданту Саванны и письмо Милли.

- О кей! - произносит полковник Уильям Дрейтон.

И спускается к коновязи. Вернувшись в дом - его штаб занимает половину первого этажа - генерал Дрейтон садится за стол, берет в руки перо, отодвигает карту и...

Если предположить что Господь Бог самолично занимался разбивкой береговой линии американского побережья, то принявшись за берега Южной Каролины, он не стал увлекаться замысловатыми проектами, наподобие "каналов" дельты Миссисипи или "островов-дамб" Северной Каролины. Но тем не менее Всевышний постарался вложить в их очертания не меньше изысканной фантазии, чем в других местах. Общая линия берега исправно тянется с юго-запада на северо-восток, но эта "линия" состоит из огромного количества разного размера островов, заливов, рек, бухт, лагун, представляющих собой настоящий лабиринт. Описывать словами бесполезно, лучше посмотреть на карту. А если в двух словах, то Королевские острова находятся на середине линии между Саванной и Чарльстоном, они вымыты течением нескольких рек и речушек, и остров Порт-Ройал, где находится городок Бофор, самый большой из них. Чтобы открыть себе путь к «земному раю», эскадре янки предстоит войти в четырехмильный пролив, простреливаемый пушками фортов Уокер и Борегар.

 

- Лейтенант Моррис! - голос капитана Ретфорда звучит внушительно. - Прикажите сыграть учебную тревогу!

- Есть, сэр! Боцман! Учебная тревога!

Если в Вашингтоне по-прежнему идет дождь, то в ста двадцати милях, в окрестностях Хемптонского рейда, где два назад подняли якоря корабли эскадры Дюпона, небо моросит лишь редкими брызгами. На палубе шлюпа «Кумберленд» идет артиллерийское учение. Корабль по-прежнему стоит на якоре у мыса Ньюс, и каждую ночь дежурные расчеты дремлют возле орудий, заряженных на случай внезапной атаки. По крайней мере раз в неделю вверх по течению реки Джеймс можно увидеть дымы вооруженных конфедератами пароходов, все так же готовых прорваться в океан.

Оставшийся в кают-компании лейтенант Сельфридж слышит над своей головой трель боцманских дудок и множественный топот ног. Вообще-то он тоже должен быть наверху - по боевому расписанию он командует носовым дивизионом девятидюймовых орудий - но два дня назад лейтенант схватил жестокую простуду, и теперь выздоравливает на диване, с полного одобрения судового хирурга.

- ...Орудия левого борта приготовить к бою!

- Первый дивизион!

- Второй дивизион!

Топот ног и гул голосов. Рассеянно слушая эти звуки, Сельфридж берет со стола книгу в потрепанной и покоробленной обложке. На столе можно увидеть также несколько газет, но они доставлены на корабль три дня назад и самая свежая из них помечена двадцать третьим октября. А сегодня уже первое ноября. Сельфридж открывает книгу, перелистывает первые страницы...

«Это случилось на восточном берегу Верхнего Делавэра, на фоне спокойного пейзажа, созданного...»

«Это случилось на восточном побережье Верхнего Делавэра, на фоне спокойного пейзажа, созданного между скалистых холмов и берегами каменистой реки хорошо оплаченным трудом людей, ниспосланных нам европейскими беспорядками и притеснением. Таким - хотя горе ждет угнетателя! - бывает благое охвостье зла.

Было холодное утро, и его сделало более тоскливым осень, сыплющая мокрым, тающим снегом. В сравнению с недавней летней погодой это утро казалась просто отвратительным. Но, несмотря на это, радостное семейное торжество шло вокруг утреннего стола. Это было в маленькой каминной комнате, смежной с такой же удобной кухней, в которой находилась изящная и молодая, тепло одетая ирландская девушка, со славным и преданным характером.

Она была одной из тех, кто остался в живых из утрамбованного груза эмигрантов, доставленных почти опустошенного Коннахта, дочь народа, вечно изгоняемого из собственной страны.

Группа завтракающих состояла из хозяина, жены, сестры, двух молодых дочерей и Доктора - любимого и дружественного гостя. Он был старым знакомцем хозяина, познавшим с ним беды и среди жарких песков и среди глубоких болот, и много испытаний и опасностей на дальнем Юге, в те времена, когда эти опасности были реальными и не...»

- Заряжать сплошными ядрами! Полуторный заряд!

- Есть, сэр!

Сельфридж узнает голос лейтенанта Морриса. Сплошные ядра к орудиям Дальгрена доставили только вчера и их перегрузка стоила команде немалого пота. Сельфридж снова смотрит на строчки:

"...Доктор помог ему. В большой печали он..."

"...Доктор помог ему. В большой печали он плакал вместе с ним. В большой радости он радовался с ним. Конечно, Доктор был более чем дома, в уединении своего друга, на берегах и среди холмов Делавэра. Поэтому, вполне естественно, что именно он начал следующий

ДИАЛОГ.

Доктор (Вытащив из кармана газету).  Леди; вот кое-что очень важное, довольно интересное и затрагивающее вас непосредственно.

Жена. (В смутной тревоге) Нас? Каким образом, Доктор? 

Доктор (читает). Женщинам этой страны, от благородных и простых женщин Англии, - от герцогинь до простых мисс, - адресуется петиция, просящая помочь им в добродетельном труде ниспровержения учреждения южного рабства; - или, по крайней мере, для начала, принять в нем участие, чтобы предотвратить «ужасные результаты».

Сестра Какие ужасные результаты? Негры умирают от голода, подобно беднякам Ирландии и Шотландии? И даже Англии и Германии?

Старшая дочь Или - они изгнаны из их хижин, и за ними ведут охоту вдали от их домов, как наша добрая Пэгги рассказывает о бедных ирландских женщинах, тысячи и тысячи детей которых никогда не смогут вернуться к ним, и бедные лачуги которых сожгли и сровняли с землей?

Младшая дочь (со слезами): О! Я надеюсь мои дорогие старые черные друзья, которые были так добры со мной; и дядя Раф, кто всегда приносил мне горячие оладьи в школу, не выгнан за двери, чтобы страдать!

Хозяин. Этого не надо опасаться, дочери мои; конечно они довольны и устроены в это холодное утро, насколько только вы можете этого хотеть. Но Доктор, позвольте нам услышать, чего на самом деле благородные леди Англии хотят от наших республиканских женщин; и что это за такие ужасные вещи, которые они обнаружили в жизни наших южных рабов?

Доктор Хавинг очень торжественно читает петицию: " Я должен буду прочитать все их звания и имена? "

Жена. Конечно, доктор, позвольте нам слышать их во что бы то ни стало.

Доктор. В таком случае, леди, узнайте их: герцогиня Сутферленд, госпожа Диккенс...

Сестра. И даже госпожа Диккенс? Интересно, читала ли госпожа Диккенс "Оливера Твиста" и "Холодный дом?" Может быть, это заставило бы ее заняться другим делом, которое находилось бы ближе к ее дому, чем наши Южные штаты, где нет никакого бедного Оливера, «который хотел еще», ни бедного бездомного Джо, который..."

Слушая рокот перекатываемых орудийных станков - если это железные орудийные станки пушек Дальгрена, то их звук трудно с чем-то перепутать - Сельфридж рассеянно перелистывает пару страниц.

На палубе "Кумберленда" стоят двадцать два девятидюймовых орудия системы капитана Дальгрена. Плюс два поворотных орудия, одно из которых десятидюймовое гладкоствольное, а другое нарезная семидесятифунтовка системы все того же капитана Дальгрена. Когда-то орудий было в почти в два раза больше, они стояли на двух палубах, но пять лет назад корабль перевооружили. Переделка сделала судно на порядок сильнее, и одновременно низвела в более низкий ранг. Так что бывший фрегат – пара удачных залпов которого теперь способна превратить в пылающий факел любой из линкоров Нельсона - оказался шлюпом.  Впрочем, для поджога деревянных линкоров нужны разрывные снаряды, но сегодня артиллерийские расчеты ведут тренировку с цельнолитыми ядрами.

«….Доктор. Да, несомненно; и они таким образом укрепляют английских женщин в их пагубном заблуждении насчет ужасных результатов нашего южного рабства. Но разве не было бы добрым и полезным делом отрезвить их?

Хозяин. Это могло бы, действительно, быть добро и полезно; если это возможно. Но как это должно быть сделано?

Доктор. Вы могли бы написать книгу, в которой покажете, насколько хорошо Вы знаете положение рабов; и что, таким образом, описанные представления женщин Англии просто нелепы. Да, сэр! Пишите книгу, и расскажите, и объяснив и обобщив, чем удобно и выгодно положение южных негров, находящихся в так называемом рабстве. И продемонстрируйте, насколько лучше они устроены, по сравнению с их африканскими родственниками и свободными чернокожими любой страны, и на самом деле, даже по сравнению с нищенствующими белыми чернорабочими Европы; или даже чем с десятками тысяч их в нашей собственной стране.

Младшая дочь (с восторгом) O, да, папа, напишите книгу!

Старшая дочь (спокойно) Я желаю, чтобы Вы писали книгу, как хочет наш дорогой отец; ради того, чтобы поведать добрым леди Англии, как сильно они ошибаются, думая, что рабам..."

Перевернув книгу, Сельфридж может узнать, что на обложке стоит имя некоего Дэвида Брауна и название: "Плантатор или тридцать лет на Юге"  с подзаголовком "Северный человек". На титульном листке обозначено, что она отпечатана в 1853 году, в городе Филадельфии, в типографии некоего Х. Хукера, находившейся на перекрестке Чеснут-стрит и Восьмой авеню.

С палубы "Кумберленда" снова слышен голос лейтенанта Морриса:

- Матрос, почему сбросил куртку?

- Мне стало жарко, сэр!

- Если во время сражения вы сбросите штаны, я сумею этого не заметить. Но во время учений будьте добры оставаться в полной форме!

- Есть, сэр!

Сельфридж снова перелистывает страницу...

«…Старшая дочь. Дорогой отец, пишите книгу! И поведайте английским леди и всем, всем остальным, о прекрасных храмах, построенных для рабов, которых мы видели на юге и юго-западе, о воскресных школах, в которых рабы постигают свет истины; и как счастливо и красиво пели они прекрасные гимны, которые милая мама и тетушка помогали им заучивать наизусть. Творите, рождайте, пишите книгу! Она сделает добрых английских леди действительно счастливыми, когда они узнают о южных рабах так же хорошо, как и мы. Пожалуйста, дорогой отец, напишите книгу»…

С палубы "Кумберленда" снова доносится рокот перекатываемых ядер.

 

На "Кумберленде" продолжается учение с цельнолитыми ядрами, “удар мертвецов” все еще расшвыривает эскадру Дюпона по просторам Северной Атлантики, полковник Уильям Дрейтон садится на пароходик, направляющийся в Саванну, когда на Среднем Западе, в Сент-Луисе, происходит еще одна сцена, но в духе уже не трагическом, а скорее водевильном. Вроде бы совершенно заурядный бытовой эпизод: к особняку генерала Фремонта, в котором так хорошо составляются планы завоевания Миссисипи до самого Нового Орлеана, подходит деревенский парень с самой обыкновенной овощной корзинкой в руке. У дверей особняка стоят двое «телохранителей» Фремонта. Кажется, это венгры из отряда майора Загони.

Ничего подозрительного в туповатом фермере и капустной корзинке венгры не находят, и поэтому паренек свободно проходит в дом. Но вместо того, чтобы идти в сторону кухни, он поворачивает прямо к кабинету Фремонта, мимо терпеливых посетителей и замешкавшегося секретаря, открывает дверь, и...

- Сэр, я имею честь видеть генерала Фремонта?

- Да. Что нужно?

«Диктатор Запада» даже не успевает испугаться. Молодой человек засовывает руку в корзину, но извлекает из нее не бомбу, не револьвер, не кинжал, и даже не кочан капусты, а всего-навсего листок бумаги, на котором написано несколько строк и стоит печать с национальным североамериканским орлом.

- Это вам, сэр.

Листок ложится на широкий стол. Основная часть документа написана разборчивым секретарским почерком, но внизу стоит подпись президента Авраама Линкольна. Это приказ о смещении генерала Фремонта с должности командующего Западным военным департаментом, и о сдаче дел генералу Дэвиду Хантеру.

Не будь это так обидно, это было бы просто смешно.

- Кто вас прислал?

- Генерал Кэртис, сэр! - рапортует фермер, и даже вскидывает руку к козырьку шляпы, что уже излишне.

Фремонт смотрит на приказ, потом снова переводит взгляд на гонца. На самом деле, это не фермер. И даже не рядовой солдат.

- А к чему этот маскарад?

- Но, сэр! Генерал Кэртис два раза пытался попасть к вам на прием, чтобы вручить приказ обычным порядком.

Уголок губы Фремонта подергивается. Если бы это не было так неожиданно, обидно и глупо…

- А вы сами кто такой, черт возьми?

...Как можно понять, начало ноября обильно кадровыми переменами. Вчера принята отставка генерала Скотта, сегодня о своем смещении узнал несостоявшийся "диктатор Запада". Поскольку “Конфедерация Запада” не более фантазия госпожи Фремонт, остается только готовить сдачу дел. Впрочем, спустя несколько минут генерал узнает от своего адъютанта, что он еще остается командующим.

- Сэр, это проект приказа, и....

- Да, но я уже смещен!

Как выясняется, адъютант имеет лучшее представление о подобных вещах.

- Пока нет, сэр. До сдачи дел генералу Хантеру вы остаетесь командующим департамента. Когда генерал Хантер примет у вас дела?

На лице Фремонта возникает грустная усмешка.

- Я даже не знаю, где он сейчас находится. О кей!

Щелчком пальца покоритель Дальнего Запада открывает чернильницу, берет перо, и...

Одна из подписей ставится на приказе, предписывающем генералу Гранту произвести демонстрацию у города Колумбуса, с целью помешать генералу Польку перебрасывать подкрепления генералу Прайсу.

 

Если рокот передвигаемых орудий Дальгрена трудно с чем-то спутать, то звук перекатываемых по палубе цельнолитых ядер тоже достаточно характерен. Другое дело, что он сначала надоедает, а потом на него просто перестаешь обращать внимание.

«...допустим, доктор, что после надлежащего размышления…»

«...допустим, доктор, что после надлежащего размышления, работа над предложенной вами книгой начнется. И как я ее начну? Пожалуйста, набросайте для меня нечто вроде схемы.

Доктор. Хорошо; позвольте нам об этом немного поразмыслить. Как бы это можно было сделать? В первую очередь, следовало бы показать, что южные рабы физически, социально, и нравственно - или духовно, если угодно, хотя, по-моему, это одно и те же - находятся во всех этих отношениях в намного лучших условиях, чем негритянская раса где-либо еще. Это вы сможете достаточно легко сделать. Во-вторых; надо сказать о том, что результаты эмансипации оказались бы, в общем, страшно жестокими - даже убийственными - выбросив эти бедные существа на арену постепенного вымирания. И в третьих, твердо установив эти факты, и достаточно обосновав вашу защиту при помощи фактов, которыми мир переполнен в изобилии, можно будет, так сказать, перенести войну в Африку. Преподайте аристократии Англии, что тревожащимся людям следовало бы помнить что "Джон Буль" куда больший рабовладелец и более жестокий хозяин.

Хозяин. Вы полагаете, это не слишком сильное утверждение, доктор?

Доктор. Да; но это было бы хорошее и сильное утверждение, если вы хотите сделать что-нибудь полезное делу Божьего Провидения и человеческого прогресса. Вы должны стоять на этой позиции твердо и бесстрашно. Божье Провидение...»

Книга, строчки которой рассеянно пробегает глазами Сельфридж, написана восемь лет назад. Уже был принят компромисс сенатора Клея, ратифицирован закон о беглых рабах, вышла «Хижина дяди Тома», но еще не был принят билль о Канзасе и Небраске. И тем более, не пролилась кровь «малой гражданской войны» на Среднем Западе. На самом деле, задавшись целью объяснить, как, почему, и зачем была написана книга «северного человека», можно написать еще одно, и довольно толстое произведение.

В нем бы пришлось рассказать, каким образом рабство укоренилось в стране, «отцы-основатели» которой провозгласили первым и неотъемлемым правом человека право на свободу, и в результате каких причин, осуждаемое, и вроде бы отмиравшее, оно за пару десятилетий вдруг стало «особым институтом», экономической основой североамериканского Юга. О том, как этот «особый институт» нашел себе апологетов и противников, о том, как за десятилетия до того, как загремели пушки, заговорили перья и печатные станки. О «подземной железной дороге», переправлявшей беглых рабов в северные штаты и Канаду, и о маленькой женщине, написавшей книгу, которая стала бестселлером, была переведена на европейские языки, поставлена в театрах и вызвала бурю полемики. И о том, как в ответ этой книге были написаны десятки других - одной из которых и стала книга, написанная Дэвидом Брауном в тысяча восемьсот пятьдесят третьем году, отпечатанная в Филадельфии, в типографии мистера Хукера, находившейся на перекрестке Чеснут-стрит и Восьмой авеню…

Утихающая у мыса Гаттерас буря все еще продолжает счет потерям федеральной эскадры. Парусный фрегат «Сабина» и пароход «Янг Ровер» принимают себе на борт команду и батальон морских пехотинцев с тонущего «Говернора». Семеро погибнут, а выжившие навсегда запомнят ощущения, с которыми связанна пересадка на корабль со шлюпки, которую океанская волна то подкидывает выше уровня фальшборта, то опускает вровень с обнажившимся днищем.

Не имея об этом понятия, лейтенант Сельфридж перелистывает страницу.

"...сильной рукой и твердым сердцем…»

"...сильной рукой и твердым сердцем; без которого никакая гавань не будет достигнута в такой шторм. Попытки отменить или вмешаться в дела наших учреждений являются всего лишь сравнительно маленьким рычагом огромного двигателя, предназначенного разрушить все старые консервативные учреждения, и как показал опыт других государств, он способен превращать престолы в обломки и снова создавать их на крови и костях. И на нашей собственной земле он показал свою способность будоражить массы, и подобно землетрясению, пошатнуть даже скалу Союза.

Хозяин. Доктор, Вы действительно, предчувствуете такую опасность для социального порядка, как это следует из ваших слов?

Доктор. Опасность? Да, сэр! Я вижу и чувствую ее. Доктор Торнвелл выразительно сказал об этом - стороны в этом конфликте не просто аболиционисты и рабовладельцы. Это атеисты, социалисты, коммунисты, красные республиканцы, с одной стороны, и друзья порядка и контролируемой свободы на другой. Одним словом, мир это поле битвы, а христианство и атеизм ее воюющие стороны, и прогресс человечества ее ставка.  Я верю ему. И предчувствую опасность страшных бедствий для миллионов людей, и длительного мучительного распада Христианской цивилизации.

Хозяин. Доктор, вы чувствуете какие-то тревожные признаки в этом движении английских леди?

Доктор. Да, сэр: мы можем иногда говорить об этом; газеты могут спорить с этим; люди недалекого ума могут смеяться над этим. Но на самом деле, как я считаю, это явление представляет собой страшный симптом.

Хозяин. Каким образом, хочется спросить вас, наш добрый Доктор?

Доктор. Это может быть указанием, на какой стороне в этом конфликте может оказаться могущество Великобритании.

Хозяин. По-вашему, есть опасность, что Англия окажется на стороне конфедерации, которую перечислил доктор Торнвелл – с атеизмом и его союзниками?

Доктор. Очень похоже на это. Посмотрите, каков британский парламент, за несколькими исключениями состоящий из массы опрометчивых оппортунистов? В число этих женщин, которые оказались выдвинуты на сцену политической агитации, вошли представители почти всех аристократических семейств Великобритании; и жена наиболее влиятельного простого человека. Возможно, что очень немногие из них понимают, что творят; но на самом деле, если говорить прямо, они заражают целую нацию упадническим духом всеобщей и атеистической революции; подобной которой еще не видел мир. Теперь уже слишком поздно вступать с ними в осторожный спор. Когда универсальные атеистические предрассудки заражают общественное мнение цивилизованного мира, и основания истины оказываются искаженны, слишком поздно быть неторопливыми, поздно изучать приемы и уловки противника, а следует осветить истинное положение вещей. В руках Англии сосредоточена могучая сила, которая, будучи брошенной на одну из чаш весов, может склонить их на свою сторону. Поэтому нельзя позволить ей вскармливать женской лестью нарастающую в нашей стране политическую силу, которая поклялась ниспровергнуть наши общественные институты. Нельзя позволить отвлечь взор остальной части мира от ее собственного ужасного зла, нагнетая ненависть и презрение на наши институты, которые возбуждают ее зависть.

Хозяин Ее ЗАВИСТЬ, Доктор?

Доктор Да, конечно; ее смертельную зависть.

Хозяин. Боюсь что на этот раз я не могу вас как следует понять, доктор.

Доктор Она истратила много сил своей нации, чтобы увеличить на много десятков тысяч нищую часть…»

Отложив книгу, Сельфридж откидывается на подушку дивана. Через какие-то минуты он уже сладко дремлет, уже не слыша доносящиеся с палубы крики и рокот железных ядер. Час спустя, спустившись в кают-компанию, первый лейтенант Моррис застает приятеля все в той же дремоте. Он берет со стола книгу, бросает взгляд на название, усмехается, смотрит на Сельфриджа…

Оказывается, тот уже не спит.

- Забавные вещи иногда можно узнать из книг, - Моррис возвращает книгу на прежнее место.

- Вы о чем, Джордж? – потягиваясь, интересуется Сельфридж.

- Просто вспомнилось. Не попадись мне эта книжка,  я мог бы и не узнать, что у нашего знакомого капитана Дрейтона есть свой собственный остров.

- В самом деле!? У него?

- Ну, не у него одного, конечно. Это родовая плантация его семьи.

- Здесь о ней написано!?

- Да.

- А где?

- Посмотри сам. Кажется, глава так и называется: "Остров Дрейтона".

В то самое время, когда происходит этот разговор, где-то в четырех сотнях миль к югу, выйдя на квартедек “Уэбеша”, коммодор Дюпон в очередной раз осматривает горизонт. Итог неутешителен, пока удается увидеть только один небольшой пароход. Как и флагман, тот тоже борется с волнами. Мысль, которая еще минимум сутки останется жутким кошмаром: экспедиция, в которую вложено столько средств и сил, и от которой так много ждет страна, позорно провалилась.

 

- Вам передали мою записку? – генерал Дрейтон пожимает руку старику, одетому все в ту же синюю форму, принятую во флоте Соединенных Штатов.

- Да, генерал.

- Стало быть, вы знаете, для чего я вас пригласил.

- Разумеется.

Знакомьтесь: этого человека зовут Джосия Таттналл, ему шестьдесят семь лет, из которых сорок девять отданы флоту дяди Сэма. Несмотря на возраст, он выглядит довольно крепким человеком. Ухоженная окладистая борода придает капитану Таттналлу свирепый вид, темные глаза из-под седых бровей смотрят пронзительно.

Над проливом, ведущим к обители «земного рая», по-прежнему клубятся тучи. Намокший флаг над фортом Уокер выглядит обвисшей тряпкой. Последние часы генерал Дрейтон провел, обходя позиции острова Хилтон-Хилд, но около получаса он просидел в своем штабе, покуривая трубку и поглядывая на карту. Ни от того, ни от другого легче не стало.

- Что вы думаете о нынешнем положении дел, коммодор?

Разговор происходит на берегу, между фортом Уокер, и деревянной пристанью. Прежде чем ответить, старик пристально смотрит в лицо Томаса Дрейтона.

- Наверное, то же что и вы, - теперь взгляд Таттналла пробегает по валам форта, над которыми, на фоне сумеречного неба, проглядываются силуэты нескольких пушек. – Если эскадра янки выдержит бурю, послезавтра, или около того, мы увидим ее корабли возле этих берегов. Хилтон-Хилд является ключом к Порт-Ройалу. Если мы проиграем сражение, через несколько дней янки будут в Бофоре.

Подобно своему коллеге капитану Линчу, с началом сецесии Татналл вышел в отставку, и вступил во флот родного штата Джорджия. В результате этого патриотического поступка он оказался во главе еще одной «москитной» флотилии. Четыре ее пароходика – «Саванна», «Резолют», «Самсон» и «Леди Девис» – сейчас стоят на якорях в глубине бухты, раскачиваемые крупной зыбью.

- А что вы скажете о соотношении сил?

- Если оценивать его по числу пушек, то наше положение безнадежно, - спокойно отвечает Татналл. - Сколько у вас на валах пушек, генерал?

Не сговариваясь, генерал и командующий «москитной флотилией» оглядываются на земляные валы форта Уокер. Сейчас на них довольно людно. Несмотря на непогоду и накрапывающий дождь, расчеты суетятся у орудий, а рота девятого полка Северной Каролины спешно заканчивает сооружать блиндированные прикрытия.

- Тринадцать орудий на форте Борегар, - отвечает генерал Дрейтон. - Из них только одно нарезное, способное насквозь простреливать фарватер. Форт Уокер сможет использовать двадцать три орудия. Из них одно нарезное.

- Мне говорили о большем числе.

- Для остальных пушек нет лафетов.

- А калибры орудий?

Наверное, генерал Дрейтон подавляет приступ раздражения:

- У них у всех разный калибр. Если точно, то на центральном фасе форта Уокер мы имеем шестидюймовое нарезное орудие, шесть тридцатидвухфунтовых пушек, одну десятидюймовую, одну восьмидюймовую колумбиаду и три семидюймовых гаубицы. На правом фасе у нас стоят…

Можно добавить: все эти разнокалиберные орудия не имеют как следует обученных расчетов, и у их доброй половины ненадежны лафеты. Кроме того, несколько дней назад инженер из Саванны, инспектируя позиции, заявил, что самой слабой стороной укреплений Хилтон-Хилда является отсутствие орудий на флангах форта. Если на правом, со стороны океана, стоит одна тридцатидвухфунтовая пушка, то на левом фасе, тоже из-за отсутствия лафетов, вообще не установлено ни одного орудия.

- Насколько мне известно, - ровным голосом начинает Татналл, - в состав эскадры противника входит несколько фрегатов и шлюпов. Один только «Уэбеш» имеет на своих деках пятьдесят орудий. Считая формально, каждой пушке, которую мы сможем использовать в деле, янки противопоставят, по крайней мере, дюжину. Кроме того, учитывая что корабли по своей сути являются подвижными батареями, они могут, маневрируя, концентрировать огонь поочередно на каждом из наших укреплений. Как это и произошло с гаттерасскими фортами.

Татналл делает паузу.

- Тогда что вы предлагаете, коммодор?

- Вы не получали никаких инструкций от генерала Рипли?

- Нет. Я ожидаю возвращения полковника Дрейтона из Саванны. Он должен вернуться через сутки.

По лицу командующего «москитной флотилией» трудно понять, о чем он думает. В американском флоте капитан Джосия Таттналл имел репутацию отчаянно смелого человека. Он принимал участие в англо-американской и мексиканской войнах, но прославился инцидентом в китайской реке Пейхо и загадочной фразой «кровь гуще воды».

Стоящий под крышей караульной будки часовой видит, как слушая Таттналла, генерал Дрейтон рассеянно снимает шляпу и проводит ладонью по коротко стриженным, тронутым сединой волосам.

- Я постараюсь помешать янки пройти через бар, но не слишком надеюсь на успех, - говорит Таттналл. - Если большинство их кораблей выдержат бурю, они легко прогонят мои пароходы. Поэтому, генерал, вашим людям предстоят выдержать тяжелое испытание. Судя по тому, что я видел в Китае, янки не могут рассчитывать на удачную высадку, прежде чем артиллерия их кораблей не подавит огонь фортов. Когда завяжется артиллерийская дуэль, я постараюсь прорваться к их военным транспортам, и нанести им наибольший урон. Если мне это удастся…

В то самое время, как Джосия Татналл объясняет свой план действий на случай, если эскадра противника сумеет собраться у Хилтон-Хилда, коммодор Дюпон снова осматривает океанское пространство. Сейчас в окружающих водах можно разглядеть только три корабля. Ближе всего к «Уэбешу» находится канонерская лодка «Сенека», двухмачтовый пароход с парусным вооружением шхуны. Что случилось с остальными судами, можно только строить предположения.

 

- Масса Дрейтон говорил: скоро придут янки боболитон... - невнятное шуршание голоса, шелест соломы. - Их корабли уже плывут...

Ночью над Королевскими островами опять идет дождь. В то самое время, как командиры разбросанной по океану эскадры Дюпона высматривают в бурлящей мгле сигнальные огни других кораблей, лежащий на тюфяке старый негр слышит голоса за стеной. Обветшавшая хижина стоит на отшибе плантации, ее прежние хозяева умерли, и теперь доживает только этот старик, возделывая прилегающий огородик площадью в четверть акра. Вторая половина хижины время от времени становится домом свиданий – как сейчас, когда в ней встретились одна молодая негритянка и негр с дальней плантации, пробравшийся сюда под покровом ночи и дождя.

Скорее всего, нет смысла пытаться точно передать речь этих двоих. Хотя бы потому, что они говорят на чудовищном диалекте, помеси исковерканного английского и полудюжины африканских языков. Уже несколько дней об этом втихомолку болтают негры чуть ли не всех островных плантаций Северной Каролины - о том, что их белые хозяева боятся прихода кораблей «янки боболитон», для защиты от которых этой весной они заставили негров строить земляные укрепления в проливе, о том, что эти «боболитон» прогонят хозяев и отпустят на свободу их рабов...

- Он сказал... - опять следует невнятный шепот, - ...увести в Савану безудержных ниггеров. Они будут скоро... Пять или шесть дней, сказал масса... "Боболитон" придут...

Наверное, слухи о скором приходе эскадры янки взяли начало от неосторожных слов, произнесенных хозяевами в присутствии домашних негров, и от послушанных в городе и отчасти понятых разговоров белых людей. Потом все это было перетолковано и преврано… Старик приподнимает голову от изголовья тюфяка и прислушивается к голосам, но в эту же минуту в небесах раздается гром. А потом на кровлю хижины обрушивается ливень. Слыша рокот воды, старик-негр опускает голову и закрывает глаза.

Точно такой же шум падающей с небес воды слышит полковник Уильям Сейбруг Дрейтон. Комната, в которой он стоит, освещена мягким светом лампы под шелковым абажуром. Вдоль глухих стен тянутся высокие шкафы, уставленные книжными томами, на добротных корешках которых можно прочитать имена Шекспира, Байрона, Вальтера Скотта…

- ...На каждую из наших пушек янки ответят по крайней мере десятью. Мы сделаем что сможем, но если янки сумеют взять форты, не пройдет и недели, как они окажутся здесь. Я не хочу пугать вас, но мы должны быть готовы к этому.

Женщина, к которой обращены слова, стоит выпрямившись перед ним, скрестив руки под грудью. Скорее всего, если бы Уильям Дрейтон сказал не "десять", а "сто орудий", она не ощутила бы принципиальной разницы. Сейчас миссис Дрейтон переживает то же, что и почти все женщины ее круга, чьи усадьбы находятся на Королевских островах Южной Каролины. Можно подбирать слова, но лучше говорить об ощущениях: приближение какой-то страшной угрозы, невероятного, еще никогда не бывавшего ужаса, который войдет в их уютные дома, и уничтожит все, что так дорого и привычно. Уильям Дрейтон умолкает.

- А Парсифаль? - вдруг спрашивает женщина. - Он... он тоже с ними?

- Не хочу тебя огорчать, но думаю, что да. Его пароход еще в Нью-Йорке входил в состав эскадры янки. Так что...

Между прочим, если хорошо поискать, среди стоящих на полках книг можно найти и сочинение "северного человека" Дэвида Брауна. Пролистав до страницы семьдесят девятой, вы прочтете заглавие главы девятой, с удивительным названием: "Прелести рабства", а перелистнув еще девять, найти главу "Остров Дрейтона", ту самую, о которой упоминал лейтенант Моррис после окончания учений со сплошными снарядами.

- Мы не должны подавать дурного примера соседям. Поэтому, ты должна упаковать только самое ценное. И переправить в Саванну только самых беспокойных ниггеров. Которые могут скрыться в лесу, если начнется...

 

Ливень за окном стихает. Лежащий в своей хижине старик-негр снова слышит звуки из-за перегородки. Но сейчас это уже не голоса. Это шорохи, громкое учащенное дыхание и сдавленные стоны. Не каждую ночь, но довольно часто, этот парень пробирается к девушке с соседней плантации. Он из числа тех негров, которые называются "беспокойными", и которых нужно будет отправить в глубь страны ввиду приближения эскадры "янки боболитон". Старик перестает прислушиваться. Снова закрыв глаза, он пытается заснуть… а пока не приходит сон, невольно уходит в воспоминания.

Как и все обитатели этого архипелага, старик часто видел корабли. Бывавшие в городах негры рассказывали, что где-то за океаном есть страна, в которой вообще нет рабов, а чернокожие люди так же свободны, как и белые, и эта страна зовется «Англия». Эти сведения они почерпнули из случайных разговоров с белыми людьми, приезжавшими с севера. Землю свободных людей, говорили они еще, можно найти, и не пересекая океана. Шепотом назывался город Бостон, достигнув которого, негр становился свободным. Рассказывали, что есть счастливчики, которые добирались туда. Они проникали в трюмы кораблей, спрятавшись среди тюков хлопка… но это только рассказывали. Да, он знает, что были негры, которые бежали, запасшись несколькими долларами, ножом, буравом, бутылкой воды и несколькими кусками хлеба. Чаще всего смельчаков ловили сразу после бегства, и возвращали на хозяйскую плантацию. Часто их ждали побои, плеть, цепь, заключение. Иногда всего этого не было - неудачника просто сажали под засов, а через несколько дней на плантации появлялся торговец черным товаром. Он осматривал негра, пил с хозяином мятный коктейль, а потом проданного уводили. Уводили куда-то далеко, на запад, в Луизиану или Миссисипи, в штаты, названия которых звучали как имена ада. И человек исчезал там, навсегда и безвестно. Бывало, что побег удавался. И тогда беглец тоже исчезал, так же навсегда и безвестно, как если бы он отправился не в город Бостон, а прямо в рай.

В небесах снова гремит гром. Утихшее было небо вновь разверзает свои хляби. Прежде чем заснуть, старик вспоминает о своем единственном в жизни путешествии на большом корабле. Не на барке или пароходике, из тех, что курсируют между островами Королевского архипелага, а на большом паруснике. Это было очень давно. Он был маленьким мальчишкой, когда очередной человеческий груз загнали в трюмы у берегов Африки. В одни отделения трюма сажали женщин и детей, в другие взрослых мужчин. Когда океан был спокойным, людей партиями «выгуливали» на палубе, в специальной ограде, верх которой был утыкан шипами, а в середине, сквозь узкий порт, торчало дуло пушки. Когда на прогулку вели мужчин, слышался звон цепей. Иногда сверху доносились истошные крики, а потом, в свою очередь выходя на прогулку, пассажиры «женских» отделений видели распятого на палубе человека, с исполосованной спиной и засыпанными солью ранами. Иногда слышались удары молотка – когда с ног умерших снимали цепи, прежде чем швырнуть труп за борт корабля, в кивальтерной струе которого мелькал плавник акулы…

Все это проходит сознание старика несвязными обрывками воспоминаний: полумрак и духота трюма, звон цепей, ослепительно яркий солнечный свет, покачивающаяся под ногами палуба, человеческие голоса, крики, снова звон железа…

Детские впечатления сильнее и крепче взрослых. Прожив по эту сторону океана почти пять десятков лет и поменяв несколько хозяев, старик больше никогда не всходил на борт океанского корабля. Скрип мачт и шорох ветра в распущенных парусах остались для него воспоминанием о переходе из детства во взрослую жизнь. В этой взрослой жизни он был рабом, имуществом говорящим и мыслящим, которое по прихоти белых переходило от одного южнокаролинского плантатора к другому.

Слово «рай» старику доводилось слышать на проповедях. В рай, говорил проповедник – обычно такой же негр, как и другие, бывавший в воскресных школах и что-то там запомнивший – это место, куда человек может попасть после смерти, если будет праведно вести себя при жизни. «Праведно» это означало слушаться хозяев, не воровать, не пытаться бежать, не… не…

Иногда он слышал от других негров, что "раем на земле" белые люди почему-то называют эти острова, на которых он провел почти всю жизнь. Может быть, и тот рай на небесах, о котором учили белые, похож на этот, земной, где белые живут в больших домах, полных красивых вещей, спят на мягких кроватях, едят вкусную пищу, проводят время как им вздумается, а негры живут в хижинах, встают на заре по сигналу колокола, и работают на плантации.

А теперь в неведомом огромном мире за пределами «земного рая» начало происходить что-то, и в дома белых хозяев пришел страх. Страх перед таинственными «янки боболитон», большие корабли которых должны прийти со стороны океана, чтобы…

 

Следующим утром, при разводе на работу, негры плантаций Острова Дрейтона узнают, что на завтра назначен большой забой боровов – на месяц раньше, чем обычно. Можно гадать, с чего бы это, но на самом деле этот хитрый ход подсказал миссис Дрейтон старший надсмотрщик. После забоя свиней черномазым выпадает настоящий банкет, с кушаньями из требухи, голов и ног. Предвкушение пиршества должно приглушить брожение, вызванное тревожными слухами. За эти два дня семейные ценности подготовят для отправки в Саванну, а с ними будут отправлены и «беспокойные ниггеры», имена которых пока известны только миссис Дрейтон, управляющему и надсмотрщику.

Что же касается экипажей федеральных кораблей, то сейчас они видят над собой почти ясное небо. Ветер спал до умеренного бриза, море почти спокойно. Торжествовать победу над стихией мешает неясность ситуации. С квартедека "Уэбеша" пока видно только восемь кораблей, раскиданных в окружающих водах. Это из общего числа семидесяти семи вымпелов, которые насчитывала эскадра, покидая Хемптонский рейд.

Ближе всех держится "Сенека". В девять часов утра на сигнальном фале "Уэбеша"  поднимается комбинация флагов, предписывающая командиру "Сенеки" подняться на борт флагмана.

Полчаса спустя, подойдя к фрегату достаточно близко и спустив шлюпку, капитан Аммен поднимается по трапу. Коммодора Дюпона он видит, едва ступив на палубу.

- Как выдержали бурю, капитан?

- Спасибо, сэр, благополучно.

- В каком состоянии машины?

- В отличном, сэр.

- В таком случае, капитан, я приказываю вам, подняв пары насколько возможно, идти к Чарльстону. Вы должны будете найти фрегат «Саскуэханна» и передать его командиру приказ, который я вручу. В случае, если по каким-то причинам «Саскуэханны» не окажется в виду Чарльстона, вы передадите его следующему по старшинству командиру корабля.

Незапечатанный и даже не вложенный в конверт, листок переходит из рук в руки. Приказ, адресованный командиру фрегата «Саскуэханна» капитану Ларднеру, приказывает ему отправить часть кораблей к Порт-Ройалу, на соединение с ударной эскадрой. Линия блокады не должна быть оставлена до наступления темноты.

 

Так что, три часа спустя наблюдатели с форта Самтер замечают приближающийся со стороны океана пароход. Дежурный офицер поднимает бинокль к глазам. Появление блокадопрорывателя сейчас, среди бела дня, на грани вероятности. А значит, надо полагать, корабль принадлежит флоту Соединенных Штатов. Поскольку силуэты блокирующих кораблей давно примелькались, а этот незнаком, приближающийся под парами двухмачтовый пароход может оказаться аванкурьером эскадры. О которой давно слышали, о которой думали с тайным страхом, и которая, как надеялись, все-таки не появится у этих берегов…

Грохот сигнальной пушки слышен в прибрежных кварталах Чарльстона, слышен и на «Сенеке». Повернув голову, капитан Аммен видит расплывающееся над серой стеной форта облачко порохового дыма.

Потом он смотрит на «Саскуэханну», Сократив расстояние с канонеркой, фрегат сбрасывает паруса. Можно видеть людей, поднявшихся над фальшбортом и взобравшихся на ванты. Они машут руками. Вторично за день капитан Аммен приказывает спустить катер. И через пятнадцать минут пожимает руку командиру «Саскуэханны»:

- Сэр, это приказ коммодора Дюпона.

Развернув переданный ему листок, капитан Лендер пробегает глазами строчки.

- Джентльмены! – громогласно объявляет он, повернувшись к офицерам. – Мы идем к Хилтон-Хилду на соединение с эскадрой коммодора Дюпона!

Находящиеся поблизости матросы передают новость дальше. Звучат радостные крики, сливающиеся в общий рев. Как можно понять, блокадные обязанности основательно надоели экипажу фрегата.

- Надеюсь, капитан, эскадру не очень потрепала буря? – интересуется Лендер, когда стихают раскаты «ура!»

- Трудно сказать, сэр, - ответствует Аммен. - Корабли раскидало ураганом и сегодня мы видели их не больше десяти. Это из семидесяти с лишним судов, сэр. Думаю, завтра мы будем знать больше, чем сейчас.

 

- Все не так просто, как это кажется на Севере.

В то время как разрозненные корабли эскадры продолжают подтягиваться к точке, указанной в конвертах, розданных на Хемптонском рейде, с ходового мостика "Покахонтас" виден океанский горизонт и далекая полоса американского берега. Самые страшные опасения не сбылись, вода в трюме не пребывает, и выдержавший бурю пароход, ремонтируя машину, пытается идти под парусами, держа курс на юго-запад.

- Наверное, вы редко бывали в старых штатах, и не гостили у хозяев плантаций, - продолжает капитан Дрейтон, бросив взгляд на своего первого лейтенанта. - Особенно небольших, где хозяин хорошо знает каждого раба и обходится без белых надсмотрщиков. В таких хозяйствах редко покупают или продают негров. Домашние рабы вообще считают себя членами хозяйской семьи, и ведут себя соответственно. Дети хозяев играют и растут вместе с ними. Черные кормилицы вскармливают хозяйских детей, и привязанность между ними сохраняется всю жизнь, до самой смерти. А что касается тех негров, которые работают на плантациях побережья, то многие из них это просто настоящие дикари, почти такие же, каких привозят из Африки, и рабство для них скорее благо, чем проклятие. Представьте, для сравнения, как бы жили они, если бы они остались в Африке, о ужасах которой нам всем приходилось читать и слышать.

Дрейтон замолкает. За прошедшие сутки он спал не больше трех часов, но выглядит лучше, чем позапрошлой ночью. Из всех кораблей эскадры Дюпона – из тех, которые не повернули назад, и не пошли ко дну – ни один так не отстал от эскадры, как «Покахонтас». Под парусами он оказывается плохим ходоком.

– Вы сделаете большую ошибку, если будете судить о жизни на Юге по книжке миссис Стоу, - продолжает Дрейтон. – Она соответствует живой действительности не более, чем какой-нибудь сборник карикатур. Чего уж стоит то место, в котором хозяин убивает полевого раба! Накануне этой войны хороший полевой раб стоил шестьсот долларов. Это был бы редчайший случай. Если раб вдруг вызовет ненависть хозяина, его просто продают на плантации Среднего Юга…

Дрейтон ненадолго замолкает.

- Думаю, пока нам нечего делать на мостике. Как думаете, Джон?

- Полагаю что да, сэр, - подтверждает свободный от вахты лейтенант.

И они спускаются в кают-компанию.

– А хотите, я расскажу одну романтическую историю, совсем непохожую на те, которые вы читали в книжке миссис Стоу?

- Не откажусь, сэр.

- Эта история случилась в округе Абдевиль. Этот округ находится на границе Северной Каролины с Джорджией. Есть там плантация, которая называется "Бродвей". Это между ручьем Джонстона и ручьем Эбвилл. Ее хозяином был тогда Клинкскалес… Джордж Клинкскалес. Во всех отношениях достойный джентльмен. Он владел плантацией со ста десятью рабами. По меркам Южной Каролины это не слишком много. Среди рабов мистера Клинкскалеса была одна красивая темнокожая девица, которой домогалось двое парней. Такое, сами понимаете, бывает и среди белых, и среди черных. Один из них был простым полевым рабом. Его звали Эссекс. Второй был настоящим негритянским аристократом. Из тех, которые снисходят иметь дело с другими черномазыми, но свысока смотрят на «белую рвань». Он был надсмотрщиком, лучшим погонщиком мулов во всем округе и неплохим скрипачом. Он не только играл на праздниках неграм своей плантации, но его часто и одалживали соседям, чтобы играть на танцах белых. Его звали… Кажется, его звали Гриффин. Чему вы улыбаетесь, Джон?

- Немного странное сочетание, сэр, - объясняет лейтенант, входя следом за ним в кают-компанию. - Надсмотрщик, лучший погонщик мулов и скрипач.

Губы капитана Дрейтона тоже складываются в подобие улыбки.

- Просто, до недавнего времени для каждой плантации в наших местах было хорошим тоном иметь упряжку в шесть мулов. Плантация, которая такой упряжки не имела, даже среди самих негров считалась плантацией низшего сорта… Однажды этот Гриффин навсегда перестал играть на скрипке. Его с упряжкой и грузом мебели отправили на пикник, на котором он должен был играть, По пути его угораздило перевернуться. Колесом фургона негру отрезало ухо. Беднягу нашли на склоне холма, окровавленного и без сознания. Когда он пришел в себя, то заявил, что Бог наказал его за игру на скрипке, - Дрейтон усмехается. – Ну, да, все черномазые заражены бездной предрассудков, и когда что-то подобное им втемяшится в голову, их невозможно переубедить.

- И он больше не играл?

- Никогда. Он позволял себе иногда выпить, выругаться, подраться, но никакая сила не заставила бы его снова взять в руки скрипку. Все это случилось уже после того, как… - капитан Дрейтон оглядывается на вошедшего в кают-компанию стюарда.

- Обед будет через десять минут, сэр, - сообщает тот.

- Спасибо, Джеймс.

Дрейтон на несколько секунд замолкает, глядя куда-то перед собой.

- Однажды вечером мистер Клинкскалес услышал шум в конюшне, - снова продолжает он. - Вбежав в нее, он застал драку. Оба парня были высокими, крепкими, и дрались, не соблюдая правил. Если бы их не разняли, дело кончилось бы плохо. Мистер Клинкскалес появился вовремя. Он потребовал объяснений, и узнал, что негры дерутся из-за девушки, которую каждый считал своей. Девица эта, надо думать, была особой кокетливой. Когда ее привели на место драки, мистер Клинкскалес потребовал от нее дать ответ, кто из этих парней нужен ей на самом деле. Как вы догадываетесь, когда дело дошло до серьезного выбора, девушка избрала себе в мужья не полевого раба…

Бросив взгляд на капитана Дрейтона, лейтенант снова видит того пятидесятилетнего человека с черными, измученными глазами, только что узнавшего, что целью назначения эскадры является Порт-Ройал.

- Такое случается везде, и среди белых, и среди черных…  На следующее утро, после переклички, мистер Клинкскалес узнал, что негр Эссекс исчез. Клинкскалес, надо отдать ему должное, не стал торопиться с объявлением о побеге. Он понял, что парень, вне себя от горя, убежал в лес. Следовало подождать, пока тот успокоится и вернется. Мистер Клинкскалес всегда очень мягко относился к неграм, у него на плантации был не в чести кнут, и негры повиновались не за страх, а за совесть. Надеясь на здравомыслие беглеца, он несколько недель не подавал объявление о побеге. Но парень не вернулся…

Невольно сделав паузу, капитан Дрейтон оглядывается на входящего с подносом стюарда.

- Несколько недель спустя мистер Клинкскалес, наконец, подал объявление. Как положено, была назначена награда. Через несколько месяцев она была удвоенна. Но никому ее не удалось получить. Парень будто провалился сквозь землю. Первое время негры болтали, что Эссекс сошел с ума, погиб, или был схвачен кем-то из белых и переправлен на Нижний Юг, как обычно поступают с украденными рабами. Многие негры, безвестно исчезнувшие с плантаций старых штатов, нашли себе могилу на сахарных плантациях Луизианы… Но с Эссексом… - Дрейтон кашляет. – С Эссексом вышло совсем другое. В отличие от других негров, пытавшихся бежать на север, спрятавшись в трюмы кораблей, Эссекс остался в Южной Каролине.

 

К вечеру этого дня только восемь кораблей янки бросят якорь у Порт-Ройала. Крейсирующий у побережья Кубы шлюп «Сан-Джасинто» столкнется с французским бригом, сломав тому бушприт и фор-стеньгу, а североамериканские газеты поставят читателей в известность, что генерал Мак-Клеллан возглавляет все армии Союза, включая департамент Запада.

Само собой, старик-негр, сидящий с удочкой на берегу протоки, об этом не знает. Поплавок его удочки мерно качается в такт зыби, суховатые морщинистые пальцы держат прокуренную догорающую трубку, а сознание осваивается со странными ощущениями, которых он не испытывал с тех пор, когда вместе с прочим "черным грузом" спустился в корабельный трюм.

Докурив трубку, старик закрывает глаза. Все эти годы, по эту сторону океана, его жизнь была поделена звоном сигнального колокола, определявшего, когда чернокожие должны вставать, принимать пищу, выходить на перекличку, работать и отдыхать. Были в этой жизни дни лучшие, дни худшие, были дни рабочие и воскресенья, но никогда не было, чтобы он мог вот так лежать на берегу, покуривая трубку и следя за поплавком, просыпаясь и засыпая когда хочется, и сверяя свою жизнь только с высотой солнца.

А между тем, подобная жизнь всегда была в обманчивой близости, в такой же обманчивой как и небеса, где, как говорили проповедники, находится рай. Но, на памяти старика, никто из негров, бежавших с плантаций Южной Каролины, даже не пытался жить в этом островном лабиринте. За одним исключением. Как и большинство негров Южной Каролины и Джорджии, старик тоже слышал историю об Эссексе, «беглом ниггере» с плантации мистера Клинкскалеса.

Тот был силен, смел, молод, и хитер, как лесной лис. Великолепный пловец, он уходил и от людей, и от аллигаторов, и от собак, натасканных «охотится на черномазых». Размеренной жизни плантаций он предпочел свободу, купленную ценой жизни зверя. По ночам он наведывался в курятники и выкапывал картофель с полей. И как зверь, он дремал днем, в дуплах и норах. Собак, его преследовавших, Эссекс часто знал даже по именам. Если его очень уж досаждали, он делал шарики из теста, смешанном с мелко толченым стеклом, и подкидывал их собакам, хозяева которых даже не подозревали, как близко от них находится «беглый ниггер». Обученная охотится на людей тварь умирала мучительной смертью, а ее владелец проклинал «проклятого ниггера», слава которого ширилась на территории двух граничащих штатов.

Такой жуткой, странной и восхитительной жизнью этот человек прожил три года. Но и ей пришел конец, когда выданный женщиной, раб Эссекс был брошен за тюремную решетку в окружном городе Августа…

Из дремотных воспоминаний старика выводит веселый лай. Открыв глаза и повернув голову, старик видит свою собаку, выскакивающую из зарослей. Молодая дворняга, недавний щенок, она не бежит к нему, а принимается выписывать круг вокруг невидимого центра. Прикрыв рукой глаза, старик видит двоих.

В одеждах из серого сукна , в которое плантаторы Юга одевали своих рабов, и которое по прихоти судьбы теперь им пришлось одеть самим, эти двое медленно идут, ступая по песку подошвами загрубевших ног. Они не видят старика, они смотрят друг на друга, говоря о чем-то… О чем? Старику не слышны их голоса. Может быть, о чем-то, о чем говорили и те двое, ушедшие из рая.

 

Следующим утром, четвертого ноября, когда солнце еще золотит верхушки сосен, наблюдатели с валов фортов Хинтон-Хилда могут насчитать двадцать пять кораблей янки, бросивших якоря за баром. Зрелище, которое предстоит увидеть к полудню, способно не только ввергнуть в уныние, но и заставить навсегда усомнится в доброй воле Провидения. Со всех румбов морского горизонта видны дымы и лоскутья далеких парусов. Отбившиеся от эскадры суда подтягиваются к месту, указанному в пакетах, розданных на Хемптонском рейде.

Более того, пять небольших пароходов уже пересекают бар, явно собираясь провести разведку, а может быть, и обвеховать фарватер. Разрывая затянувшуюся тишину, с форта Борегар рявкает единственное способное дотянутся до них нарезное орудие.

А на валу форта Уокер происходит разговор, еще более проясняющий ситуацию. Уильям Дрейтон только что вернулся из своей командировки, доставив задержавшихся в отпуске солдат, несколько новостей, и письмо генерала Рипли. Прочитав это письмо, бригадный генерал Дрейтон убеждается, что его начальник не считает своим долгом лично руководить обороной фортов, построенных по его приказу…

- А как дела на Острове?

- Милли отправила в Саванну ценности и самых строптивых ниггеров. Ты как в воду глядел. Ниггеры шепчутся, что янки отпустят их на волю, а трое черномазых вчера утром просто исчезли.

- Кто именно? – уточняет генерал Дрейтон.

- Как не странно, не те, о ком думали. Одна молодая девка, из тех которых купили совсем недавно… забыл, как ее зовут… И негр с дальней плантации, который без спросу к ней бегал. Кроксан говорил, что давно собирался подстеречь паршивца и отделать как следует.

- А третий?

- Старик, которого, по возрасту, даже не привлекали к полевым работам.

Генерал Дрейтон усмехается половиной лица:

- Почему они?

Его брат пожимает плечами. Взгляды обоих направлены на армаду янки, большинство кораблей которой спокойно стоят на якорях.

- Кроксан пытался выследить их, но они украли лодку и убрались с острова… Что еще нового случилось здесь?

- Ничего хорошего. Я разговаривал с Татналлом. Он понимает, что его канонерки слишком слабы, чтобы причинить серьезный вред военным кораблям янки. Но он собирается, когда начнется серьезное дело, прорваться к их военным транспортам… - Томас Дрейтон делает паузу. – Он, конечно, смелый человек, но… Знаешь, что я скажу тебе, Вильям? Боюсь, что если янки возьмутся за дело всерьез, мы не сможем удержать форты.

 

Ближе к вечеру старик-негр просыпается от далекого грохота пушек. Приподнявшись на локте, он оглядывается. Вокруг все спокойно. Украденная лодка качается среди камышей, его спутников не видно - скорее всего они проводят время на другой стороне островка – собака безмятежно  спит, положив морду на лапы и не реагируя на далекий грохот, поплавок удочки, крючок которой давно объеден рыбами, спокойно покачивается в речном течении. А между тем, в этой далекой, то затухающей, то снова нарождающейся канонаде чудится что-то необычное и зловещее.

Между тем, это не более чем предварительная проба сил. Пройдя бар, шесть федеральных канонерок лениво перестреливаются с пароходами Таттналла. До наступления сумерек «москитная флотилия» отступит, убедившись в подавляющем превосходстве противника, а федеральные канонерки и транспорты бросят якоря за баром, куда больше опасаясь океанского прибоя, чем вылазок «москитной флотилии».

Ночь опустится в тишине, без батальных звуков, а на рассвете беглецы проснутся. Привязанная к лодке собака, почуяв приближающегося аллигатора, заходится в истеричном лае. Вскочив на ноги, парень хватает багор, но аллигатор проплывает мимо, похожий не на безжалостного хищника, а на влекомое течением бревно.

Если бы их не разбудил лай собаки, они все равно проснулись бы от предутренней сырости. Старик, который должен был следить за костром вторую половину ночи, задремал, и теперь от «очага» осталась только куча влажных тлеющих углей. Удержавшись от упреков, парень достает спички, и убеждается, что те отсырели. Зато в кармане у старика отыскивается мешочек с кремнием и огнивом.

К тому времени, когда снова будет разожжен костер и сварен завтрак, со стороны Хилтон-Хилда опять послышится канонада. События продолжаются. На полном ходу федеральная канонерка «Отава» входит в зону огня фортов. Шлюп «Пауни» и пароход «Айзек Смит» следуют за ней, держась поодаль. Понимая, что канонада береговых батарей - это как раз то, чего и добиваются противники, намеревающиеся «прощупать» силу вражеской артиллерии, из глубины залива им навстречу направляются три парохода Таттналла. Еще три федеральных канонерки приходят на помощь «Оттаве». Вслед за единственным тридцатифунтовым орудием, оставшемся после позавчерашнего шторма на «Айзеке Смите» в канонаду включаются пушки других кораблей. Огонь открывают и орудия форта, но без успеха, потому что дистанция, на которой держаться федеральные канонерки, слишком велика для гладкоствольной артиллерии.

В ответ в сторону фортов тоже летят снаряды. Снова ощутив на себе превосходство противника, пароходы Таттналла ложатся на обратный курс. В форте Борегар раздается сильный взрыв. Это взорвался зарядный ящик одного из орудий. Что же касается федеральных канонерок, то они снова бросают якоря вне досягаемости огня фортов. Людских потерь и серьезных повреждений нет, хотя такелаж местами изорван осколками бомб и пролетевшими насквозь ядрами.

 

Вечером, когда на кораблях пробьют семь склянок, а трое беглецов, переплыв на другой островок и найдя место, где можно пристать к берегу, начнут удить рыбу, два «москитных» парохода снова покажутся в проливе. Двигаясь на полном ходу, они открывают огонь из нарезных орудий, целясь по ближайшей к ним «Сенеке».

На ней нет нарезных орудий, но расчет одиннадцатидюймовой поворотной пушки под командованием старшего офицера открывает огонь рикошетом - прием, который через два десятилетия окончательно исчезнет из всех артиллерийских наставлений. Несколько раз отскочив от гладкой воды, как мячик, тяжелый железный снаряд врезается в правый борт «Саванны», прямо под кормовую надстройку. Но не взрывается. Не дожидаясь следующего выстрела, конфедератские пароходы разворачиваются и ложатся на обратный курс.

Генерал Дрейтон следит за перестрелкой, стоя на валу форта. Еще не зная, что вылазка предпринята командиром «Саванны» по собственной инициативе во время отлучки Татналла, он лишний раз убеждается, насколько слаба «москитная флотилия».

Оглянувшись, он видит приближающегося гарнизонного хирурга.

- Как ваши дела, мистер Вуст?

До сецессии мистер Вуст проживал в Бофоре, мирно занимаясь своей профессией, и не подозревая о предстоящей ему военной карьере. Теперь ему довелось пополнить свои знания, прочитав невесть откуда нашедшийся учебник полевой хирургии и побеседовав с парой дюжин ветеранов, участвовавших в прошлых войнах, начиная от англо-американской двенадцатого года. Как и большинство гарнизона форта, он провел эти месяцы в надежде, что пушки войны отгремят далеко на севере, а если что-то и прозвучит в проливе Хилтон-Хилд, то какая-нибудь пустяковая перестрелка с зарвавшимся блокадным судном янки. Теперь, когда двум возведенным после начала войны фортам (по сути, просто полевым укреплениям) предстоит выдержать огонь флота, равным которому еще не командовал американский офицер, он неожиданно осознал, что еще до конца сражения в лазарете могут кончиться бинты и корпия. Теперь эта опасность устранена, Корпию доставили из Бофора, где она уже два месяца лежала в каком-то складе, а…

- …а на бинты пустили простыни и наволочки из лучших домов Бофора. Так что, когда начнется дело, раненные, которых будут перевязывать, смогут увидеть на своих бинтах монограммы лучших фамилий штата.

Генерал Дрейтон никак не оценивает эту романтическую подробность.

- Где вы будете находится во время сражения, мистер Вуст? - спрашивает он.

- В начале боя я буду в лазарете. А потом там, где смогу лучше исполнить свой долг, сэр.

 

На следующий день гарнизоны фортов видят, как оставаясь вне                     дистанции огня, большие корабли янки проходят бар по обвехованному накануне фарватеру. Под килем фрегата «Уэбеш» остается не больше двух футов, но на встречном течении судно хорошо слушается руля, машины работают ровно, и движение эскадры больше похоже на парад.

"Москитная флотилия" даже не пытается помешать. Вчера канонерки янки легко отогнали пароходы Татналла, а теперь им пришлось бы иметь дело с целым флотом. Так что, благополучно миновав подводные опасности, большие корабли бросают якоря в пяти с лишним милях от фортов, к горькому разочарованию ревнителей "Дела Юга". На сигнальном фале «Уэбеша» взлетает сигнал, приказывающий командирам прибыть на борт флагмана. События идут своим чередом. Один за другим весельные катера с пристают к борту "Уэбэша", и капитаны проходят в кормовой салон.

Само собой, об этом не узнают ни старый негр, все так же наслаждающийся дремотой на берегу островной протоки, ни те двое, которые предпочитают проводить время в миртовых зарослях, которые так любят культивировать английские садовники, и которые здесь, на Королевских островах, густо растут без всяких садовников, по милости одного лишь Господа Бога. После канонады, гремевшей в последние дни, наступившая тишина кажется загадочной, и чуть ли не зловещей.

Между тем, последний из командиров кораблей занимает место за столом, и Дюпон открывает военный совет.

- Судя по тем сведениям, которые я имею, форты мятежников вооружены довольно серьезно, - сидящим поодаль его голос кажется усталым и слабым. - Форт Борегар имеет двадцать орудий, в том числе две шестидюймовые нарезные пушки и две колумбиады. Форт Уокер вооружен двадцатью тремя орудиями, в том числе, двумя нарезными и одной колумбиадой. Гаттерасские форты были вооружены куда слабее. А наша эскадра, за исключением "Кумберленда", состояла из паровых судов.

Таким образом, случайно или нет, но "имеющиеся сведения" увеличивают огневые силы фортов приблизительно вдвое. Что характерно, при упоминании фортов Гаттераса имя коммодора Стрингама, не произносится.

- Поэтому, если завтра будет благоприятствовать погода, мы начнем атаку фортов, - подытоживает Дюпон. – Общий план атаки будет следующим. «Уэбеш», «Саскуэханна», «Могикан», «Семинол», «Пауни» и «Вандалия», вместе с канонерками «Анадилла», «Оттава» и «Пембина» составят главный отряд. Парусные суда пойдут на буксире паровых. «Вандалию» возьмет на буксир «Айзек Смит». «Саскуэханна» пойдет на буксире «Уэбеша». Второй отряд составят канонерки «Бенвилль». «Сенека», «Аугуста», "Корлу" и "Пингвин". Первый отряд, во главе с "Уэбешем", войдет в пролив, держась к северу, поближе к форту Борегар. Имея на своих деках, в общей сложности, сто двадцать три орудия, эти восемь кораблей будут иметь подавляющее превосходство над каждым из фортов. Миновав форт Борегар, и войдя в залив, колонна развернется, и повернув к югу, двинется в обратном направлении, обрушив огонь на форт Уокер. Пройдя который, колонна снова разворачивается и проходит пролив, держась ближе к форту Борегар.

Таким образом, диспозиция коммодора Дюпона, с поправкой на корабельный состав, практически дублирует действия эскадры Стрингама у фортов Гаттераса. Имя самого Стрингама опять не называется. Павший жертвой столичных интриг офицер уже почти забыт и читателями северных газет.

- Таким образом, двигаясь по эллипсу, мы будем обстреливать форты попеременно, и в тоже же время, постоянно перемещаясь, будем затруднять противнику ведение ответного огня. Что же касается второго отряда, то он займет позицию к северу от форта Уокер. Кроме ведения фланкирующего огня, он должен быть готов вступить в бой с флотилией мятежников, если та попытается атаковать поврежденные корабли или транспорты. Как не слаба эта флотилия, напомню, что ею командует капитан Джосия Татналл.

Вроде бы, это и так общеизвестно. Тем не менее, командиры кораблей переглядываются.

- «Кровь гуще воды»? – произносит кто-то.

 

- Ты успел повидаться с миссис Ли?

- Нет. Мне не повезло. Пароходы ушли прежде, чем я появился на пристани. А потом их не было почти до вечера. Я не знал, что они теперь так редко ходят. А отправившись вечерним пароходом, я не успел бы вернуться в понедельник.

- Жаль, что так вышло. Тебе придется уехать немедленно.

- Куда?

- В Южную Каролину.

- Почему туда?

- Потому, что там может оказаться очень тяжело. Садись, Роб, я все объясню.

В то время, как на кораблях эскадры Дюпона начинается подготовка к завтрашнему сражению, Девис своими словами пересказывает содержание мрачных телеграмм генералов Дрейтона и Рипли. Из них можно понять, что оба достойных джентльмена готовы совершить все возможное, но не уверенны, что их подвиги помогут удержать форты Хилтон-Хилда.

- …Даже если наши сухопутные силы в Южной Каролине численно превосходят экспедиционный корпус янки, растянутые вдоль побережья, они окажутся бессильны перед противником. Который господствуя на море, сам будет выбирать места ударов. Все морские силы Южной Каролины состоят из полудюжины вооруженных пароходов. Земляные же форты, если судить по опыту Гаттераса, не устоят против орудий больших военных кораблей.

Собеседники пока не глядят на карту. Помимо того, что оба закончили Вест-Пойнт, географию этого региона Ли изучал не только по учебникам, но и собственной шкурой - в свое время он контролировал постройку форта Пулавски.

- Нам следует сделать то же, что сделали в Северной Каролине, - делится он своим первым выводом. - Там, насколько я помню, мы эвакуировали гарнизоны второстепенных береговых укреплений.

- Да, это так, - подтверждает Девис. - Итак, ты принимаешь назначение?

- Я солдат. Каковы будут мои полномочия? Неудачи в Западной Виргинии последовали во многом из-за раздробленности командования.

- Больше такого не случится. Образуется особый департамент Джорджии и Южной Каролины, в котором твои полномочия будут достаточно велики.

- Насколько именно?

…Сегодня в Белом доме пройдет очередное заседание кабинета министров, на котором будет выслушан доклад генерала Халлека, и проголосовано за ассигнование денег на покупку двух пожарных паровых машин для федеральной столицы. Исполняя приказ "произвести демонстрацию" против Колумбуса, генерал Грант заканчивает погрузку своей бригады на речные пароходы.

 

Утро следующего дня приветствует ураганными порывами ветра. С берега хорошо видно, как раскачиваются мачты стоящих на якорях кораблей.

- Пожалуй, сегодня атака не состоится.

К такому выводу приходит генерал Дрейтон, наблюдающий за эскадрой янки с вала форта Уокер. Если начнется шторм, вновь возникнет искушение связать тактические расчеты с загадочной волей Провидения.

Тот же самый ветер, который сейчас раскачивает мачты кораблей Дюпона, разводит и волны, шипящие под форштевнем парохода «Покахонтас». Машина отремонтирована, и из длинной трубы валят подхватываемые ветром клубы угольного дыма. Пароход безнадежно отстал от эскадры, в окружающем пространстве не видно ни одного корабля.

- Сэр, помните вы рассказывали мне историю о негре, который сбежал со своей плантации и три года прятался в лесу?

Капитан Парсифаль Дрейтон смотрит на своего помощника:

- Да, конечно.

- А чем она закончилась?

- Разве я не довел ее до конца?

- Нет, сэр. Тогда вас срочно вызвали на мостик.

- Тогда, на чем я прервался?

- Что через три года этого негра поймали. Вы не успели рассказать, как именно.

Дрейтон усмехается.

- Почти так же, как Самсона. Далилой оказалась одна молодая негритянка из Джорджии. К ней Эссекс время от времени наведывался. Она штопала его одежду и пекла кукурузные лепешки, но однажды они поссорились, и девушка выдала его. Парня бросили за решетку окружной тюрьмы в Аугусте. Это в семидесяти пяти милях от дома мистера Клинкскалеса. Узнав об этом, мистер Клинкскалес немедленно отправился в Аугусту, уплатил все расходы, и не слушая тех, кто хотел отомстить негру за загубленных собак, посадил его в свою коляску и отправился домой. На обратном пути мистер Клинкскалес обстоятельно поговорил с негром, благо времени было достаточно. Он спросил его, почему тот бежал. Ведь он был с ним добр, хорошо кормил, никогда не бил. И негр ответил, что бежал от горя, после того, как девушка его отвергла. Он бы вернулся, но оказавшись в лесу, почувствовал вкус свободы.

- Вкус свободы?

- Да, вкус свободы, лейтенант. До сих пор в этой истории все было как в романах, правда? Но продолжение совсем не похоже на истории госпожи Стоу. Эссекс спросил, что сталось с девушкой, и мистер Клинкскалес ответил, что она умерла. Негр долго рыдал, а когда они приехали в усадьбу, Клинкскалес разрезал веревки, которыми он был связан. Он поселил Эссекса в отдельной хижине, через два месяца женил, а еще через какое-то время сделал главным надсмотрщиком. Насколько мне известно, этот негр до сих пор служит семейству Клинкскалесов, и мало в мире найдется слуг, столь же послушных и верных. Вот так вот, лейтенант.

Тот отвечает не сразу. Пусть не такие яркие, но похожие истории можно услышать на пространствах североамериканского Юга, и они будут впечатлять, но в сущности, ничего не доказывать, ибо душа человеческая непостижима, и знатоки ее могли бы немало порассказать о бездне сложных духовных взаимосвязей, возникающих не только между хозяином и рабом, но и между жертвой и палачом.

- Поэтому-то, лейтенант, перспективы освобождения негров - а именно к этому идет дело - вовсе не наполняют мою душу радостью, - голос Парсифаля Дрейтона звучит устало. - Эти люди готовы к свободе не больше, чем маленькие дети к жизни взрослых. Если дать свободу людям, которые до этого жили по ударам колокола, одевали и ели то, что им давали, они просто не сумеют ей воспользоваться. Я предвижу, что Юг наполнится бандами черномазых бездельников, которые готовы будут жить подаянием, попрошайничеством и воровством.

- Тогда, сэр, почему вы здесь, с нами?

- Здесь!? - Дрейтон переводит взгляд на своего лейтенанта.

- Я имею в виду, почему вы сражаетесь вместе с нами, а не против нас. Ведь…

Лейтенант не договаривает. Может быть, он готов был напомнить о земляках, друзьях и даже братьях командира "Покахонтаса", с которыми он вместе рос, играл, учился, охотился, пил мятный коктейль, и с которыми он теперь…

- Почему!? - снова переспрашивает Дрейтон.

На его губах мелькает грустная улыбка. Его взгляд, пробежав по палубе "Покахонтаса", поднимается выше, туда, где среди паутины снастей треплется флаг с белыми звездами и тринадцатью бело-красными полосами. Звезд может стать больше или меньше, они могут выстроиться рядами или стать в круг, красных полос может быть больше, чем белых, или белых больше чем красных, но их всегда останется тринадцать. Почему? Это ответ на оба вопроса.

 

– У меня к вам найдется еще один вопрос, генерал.

В устах военного секретаря Конфедерации эти слова звучат почти просительно. Это тот самый пухлый, розовощекий, хорошо одетый человек лет пятидесяти, который любит радости жизни, и вряд ли умрет за какие-то отвлеченные идеалы, который как-то вызвал на дуэль Джефферсона Девиса, а потом стал его другом.

Генерал Роберт Ли поднимает глаза.

- Да, мистер Бенджамин.

- Президент говорил мне, что вы считаете ошибочной стратегию, которой мы придерживаемся.

- Именно так, мистер Бенджамин.

- В чем, по вашему, мы ошибаемся?

Встреча взглядов… Нет, вопрос задан всерьез.

- Я говорил президенту, что мы слишком слабы, чтобы лишь оборонятся. А после того, как мы отказались от намерений взять Вашингтон, мы пытаемся именно оборонятся. Противник сильнее нас. Владея инициативой, и имея возможность выбирать места ударов, он каждый раз получает подавляющий перевес. В сентябре мы потеряли Гаттерасские форты. Сейчас, как я понимаю, мы теряем Королевские острова. На очереди Новый Орлеан, и наши позиции в верховьях Миссисипи. Весной янки попытаются начать наступление на Ричмонд, и армия Мак-Клеллана будет иметь огромное превосходство в численности и боевом снабжении.

- И что же мы должны делать?

- Мы должны сами навязывать свою инициативу противнику. Нападать первыми, выбирая время и место, как делали Александр и Наполеон. Только тогда мы сможем убедить противника в невозможности победы.

- Но, пытаясь наступать, мы рискуем, генерал.

- А пассивно обороняясь, мы только оттягиваем поражение.

- Мы выигрываем время.

- Время для чего, мистер Бенджамин?

- Может измениться международная обстановка.

- Вы имеете в виду, вмешательство стран Европы?

- Почему бы и нет, генерал?

Оба собеседника не договаривают до конца. Но в самом деле, почему бы и нет? Если вспомнить историю, то ведь именно вмешательство Франции помогло американским колониям выиграть войну за независимость. А если, например, в эту войну вмешается Англия…

Ни Бенджамин, ни генерал Ли не знают, что именно сейчас происходят события, которые, как никогда прежде, сделают возможным вожделенное для Конфедерации иностранное вмешательство. Шлюп "Сан-Джасинто" продолжает крейсировать в Багамском проливе, а на пакетботе "Трент" заканчиваются последние приготовления к отплытию. Оно состоится завтра утром.

 

Этим вечером на избирательных участках Конфедерации подсчитываются бюллетени, а солдаты гарнизонов Хилтон-Хилда вслушиваются в шум ветра, мечтая о буре, которая потрепала бы эскадру янки. Хотя, после того, как та перешла через бар, серьезно ей не повредит даже самая сильная буря.

Однако, надежды не сбываются. Ночью ветер стихает, и утро седьмого ноября приветствует людей ярким солнечным светом. Водами пролива играет только мелкая рябь. Из труб федеральных кораблей начинает валить дым. На сигнальном фале "Уэбеша" взлетает сигнал: "Поднять…."

 

На этом месте я прервал чтение. Все еще воспринимая смысл текста, я подходил к черте, миновав которую, можно только тупо водить глазами по строчкам. Откинувшись на спинку кресла, и лениво поразмышляв о том, о сем, я понял, что мое настроение основательно испорчено. Перейдя на диван, я улегся, расслабился и принялся разглядывать потолок, лениво перекатывая по извилинам серой коры шарики мыслей. И не сколько даже мыслей, сколько просто воспоминаний. В основном, эти воспоминания вращались вокруг Надьки.

...После памятного купания в Обводном канале я не видел эту женщину полгода. И не увидел бы ее вообще, не подготовь для нас судьба особую случайность. Как-то в начале февраля я вошел в метро у канала Грибоедова. Уже пройдя турникет и собираясь ставить ногу на эскалатор, я услышал прозвучавший справа от меня голос:

- Эй! Это ты, заяц?

До сих пор не представляю, как она могла меня запомнить и узнать в толпе спустя полгода. Пока моя голова разворачивалась на голос, нога еще совершала движение к ступеньке. Слово "заяц" я никак не отнес к себе. Просто меня заворожил звук голоса. И остроносую смеющуюся женщину в какой-то сногсшибательной шубке я тоже совершенно не связал с давешней дамой в джинсах и футболке.

- Не узнал? - спросила она.

- А... - сказал я. - А!

И отшагнув назад, начал вспоминать. Пока я это делал, кто-то наступил мне на ногу, а кто-то успел задеть сумкой. После чего я просто перемахнул через ограждение, подошел к Надьке, и сказал «Привет!»

- Ты куда-нибудь торопишься? - спросил я ее, выходя на улицу.

Оказалось, она просто гуляла. У меня тоже не было особых дел. Мы свернули к Спасу на Крови, потом на Малую Конюшенную, откуда через двор Капеллы прошли к Мойке. За это время я успел узнать, что она работает связисткой в каком-то военном штабе, что живет в какой-то «поганой» коммуналке, а вообще в Питере обитает где-то с год, и здесь конечно неплохо, но если бы ей пришлось выбирать, она, наверное, жила бы в собственном городе вместе со своей дочкой, и...

Несмотря на бойкость речи, я почувствовал в Надьке какую-то озабоченность и усталость. На Дворцовой площади я неожиданно для себя самого предложил ей зайти в гости. "А где ты живешь?" спросила она. Я объяснил. С каким-то не очень понятным выражением на меня посмотрев, Надька не стала жеманиться и отнекиваться. "Но только в гости!", добавила она. "Это как угодно, - ответствовал я. – Двинемся по Невскому?" "Угу! - подтвердила она. – Можно даже в троллейбусе".

Мне показалось, что троллейбусный маршрут по маршруту "Дворцовая площадь - Московский вокзал" был ею хорошо освоен. На Суворовском проспекте я узнал, что она пьет и вино, и пиво, и водку, но вот именно сегодня и сейчас предпочитает просто чашку чая. Как-то незаметно мы заговорили о питерской архитектуре. Я поймал ее удивленный взгляд, когда сказал, что со временем в историческом центре расселят все коммуналки, евроотремонтируют старые дома, наворотят в промежутках между ними уродов из стали и зеркального стекла, и все такое прочее, но жить тут мне больше нравится сейчас. «Ты не в коммуналке живешь?» поинтересовалась Надька. «Нет, - ответил я, - в отдельной квартире. Однокомнатной». Мы еще поговорили о том, о сем, я немного поведал ей о беспределе, который творился в Питере несколько лет назад, и узнал, как в те же самые времена поживала провинция. От меня она узнала, в каких питерских кинотеатрах можно смотреть старые классические фильмы, а я услышал совершенно замечательное объяснение факта, почему за все годы чеченской войны в Питере не состоялось ни одного чеченского терракта.

Разговор постепенно терял живость, Надька отвечала не слишком внятно, иногда просто прослушивая мои реплики и отвечая невпопад. Когда мы поднялись по лестнице и вошли в квартиру, я понял, наконец, почему именно. Выпив чашку чаю и проглотив пару бутербродов, Надька просто-напросто начала отключаться.

- По-моему, ты хочешь спать, - сказал я ей.

- Ты знаешь, да! – согласилась она.

Было видно, что эта женщина страшно устала. Теперь, при ярком электрическом свете, я заметил в ее рыжей шевелюре несколько седых волосков. Она не стала отнекиваться, когда я просто предложил ей устроится спать на тахте, за шкафом. Кажется, она заснула почти моментально. Впрочем, не знаю. Надо отдать Надьке должное, утром она вскочила раньше меня, что-то состряпала - странно, но совершенно не помню, что именно - позавтракала вместе со мной, быстро оделась, записала мой телефон, пообещала позвонить и исчезла, оставив меня в некотором недоумении.

Все это случилось в понедельник, а к пятнице я был стопроцентно уверен, что она звонить и не собиралась. В самом деле, на кой черт ей было звонить мне, бедному переводчику, если она крутится с теми наворочанными любителями водных прогулок.

Однако, в пятницу...

 

 

Я только начал вспоминать, что именно было в ту пятницу, когда зазвонил телефон. Я взял трубку:

- Да?

- Ты жив? - поинтересовался вовкин голос.

- Хм... - сказал я. - Я!?

Мои веселые человечки оживились. Повыскакивав из своих серо-мозговых щелей, как солдаты из окопов первой мировой войны, они принялись суетиться вокруг невидимого чего-то, извлекая из карманов, футляров, чемоданов и сундуков разного рода градусники, электронные измерители, песочные часы, толстые книги с покоробленными обложками, свитки, амулеты, сухих сушеных лягушек и еще всяческую несусветную дрянь.

- Сложный вопрос, - ответил я. - Но больной скорее жив, чем мертв.

И поглядел на часы. На них, между прочим, было уже начало шестого.

- Ага! - сказал Вовка, правильно угадав течение моих ассоциаций. - Одно из двух: больной или мертв или жив. А как самочувствие?

По его голосу нельзя было понять, страдает ли он сам от похмелья.

- Трудно сказать, - ответил я. - Скорее “возможно хреново”, нежели “вероятно очень хреново”.

- Ясно, - резюмировал Вовка. - Катька твоим здоровьем интересовалась.

- А почему она сама не позвонила? - спросил я.

- Потому что она с тобой не хочет разговаривать.

- А-а... - сказал я. - Ну так передай ей, что я в порядке.

- При случае, - пообещал Вовка.

- Почему “при случае”?

- Потому, что со мной она тоже не разговаривает.

- Давно? - уточнил я.

- Почти сразу с утра.

- Какой шаман... - пробормотал я, взяв телефонный аппарат в руку и перемещаясь из кресла на кровать. - Не жизнь, а именины сердца. Просто завидую.

- Правда? - неестественно наивно спросил Вовка.

- Ага! - подтвердил я. - Почти.

- Я-асно, - неопределенно протянул он. – А настроение?

- Да ничего, в общем-то… - промямлил я, решив не вдаваться. – Сны только странные снятся.

- Да? – переспросил Вовка. – А какие именно?

Мне показалось что Вовка предлагал объять необъятное. Я попытался.

- Ну, например, представь поезд, - сказал я. - Подземный тоннель. Кабину машиниста. Поезд несется сквозь тоннель. А в кабине сидят Степан Разин и Бен Ладен. Пьют пиво.

И замолчал.

- Пиво, наверное, они пьют “Степан Разин крепкое” и “Бен Ладен легкое”? – предположил Вовка, продолжения не дождавшись.

- Не знаю, - сказал я. – Наверное.

Вовка хмыкнул.

- Ну ладно, давай! – сказал он после этого.

- Подожди! - поспешно остановил я его. - Ты с мобильника звонишь?

Не знаю почему, но я не рассчитывал на короткий разговор.

- Вообще-то да, - подтвердил Вовка. - А что?

- А... - сказал я, испытав приступ плебейской почтительности к посекундному тарифу. - Ну ладно. Перезвони при случае. Я одну вещь хочу спросить.

- Спрашивай сейчас, - великодушно предложил Вовка. - Я звоню за счет фирмы. Что ты хотел узнать?

- Вов... - начал я, собравшись с мыслями. - Ты не припомнишь, мы что-то с тобой говорили вчера, насчет заката западной цивилизации?

- Ты знаешь, не помню, - сказал он, задумчиво помолчав. - Но вполне может быть что и говорили. Пуркуа бы и не по...?

- А от чего она, по-твоему, может закатиться? - быстро спросил я.

- Например, от истощения естественных ресурсов, - так же проворно ответил Вовка. - Западная цивилизация функционирует за счет постоянного роста. Она не может существовать в нынешнем виде, все время не увеличивая темпы потребления энергии, металлов, нефти, параллельно выбрасывая все больше и больше отходов и тепла в атмосферу. А так как запасы ресурсов имеют свой предел, а засирать экологию бесконечно нельзя, то…

- М-да... - с разочарованием сказал я. – Вов, тебе не кажется, что все это банально?

- Ты думаешь? - спросил Вовка, чем-то задетый.

- Иногда да, - признался я. - Ну, может быть и не так банально, но я это уже не раз слышал.

- Ну и пускай, - сказал Вовка. - А ты чего ожидал? Пророчества в духе Нострадамуса?

- Как тебе сказать... - промычал я. - Судя по моим вчерашним воспоминаниям...

- И что по ним судя? – живо поинтересовался он.

- Ну, ты на что-то такое способен.

Вовка хмыкнул:

- Жалость-то какая. Ни черта не помню. А ты?

- Смутно, - сказал я. - То есть, не очень ясно. Но это было красиво.

Вовка секунду помолчал.

- Ну ин ладно, - сказал он. - Чем сейчас занимаешься?

- Читаю, - ответил я.

- Что именно?

«Так тебе и скажи!» спохватившись, подумал я. Узнав, что мое чтиво это некий анонимный художественный текст, трактующий события американской гражданской войны, он тут же поинтересуется, откуда этот текст у меня взялся. А узнав, что текст попал мне от Сереги, он непременно - это уж точно! - начнет допытываться, как так вышло что Серега, который всегда интересовался только электроникой, комповым железом, программами и еще всем тем, что между ними и возле, и меньше всего живыми людьми, вдруг воспылал страстью к специфическим периодам иностранной истории. Чтобы избежать долгого и запутанного вранья, я решил спасти ситуацию небольшой ложью. Только придумывать ее надо было быстро.

- “Унесенных ветром”! - брякнул я.

- С чего бы это? - спросил Вовка.

- А что? - переспросил я. - Почему бы не пуркуа? Классика мировой литературы. Тем более, мы про Америку давеча очень много говорили.

- Верно, - подтвердил Вовка. - А еще про ее гражданскую войну.

Из чего следовало, что по крайней мере часть нашего вдохновенного ночного трепа таки задержалась в его памяти.

- Ну и как? - спросил он.

- Что “как”? - переспросил я.

- Как тебе “Унесенные ветром”?

- М... Неопределенно... - промямлил я. - Кстати, как ты относишься ко мнению, что “Унесенные ветром” это роман тупой американской домохозяйки?

- Хм! - сказал Вовка. - Это твое мнение?

- Нет, - честно сказал я.

- А чье?

На этот раз я опять зачем-то соврал.

- В интернете как-то вычитал.

- Вот что... - сказал Вовка. - М-м...- В тот день он был больше обычного выражал свои ощущения невнятными звуками. - Подожди минутку, я перезвоню.

И отключился.

- Ясно! - сказал я самому себе.

И тоже положил трубку. После чего сходил на кухню, поставил на плиту чайник вернулся в комнату, сел за комп…

«…надежды не сбываются. Ночью ветер стихает…» снова прочитал я, поглядев на экран.

 

"…не сбываются. Ночью ветер стихает, и утро седьмого ноября приветствует людей ярким солнечным светом. Водами пролива играет только мелкая рябь. Из труб федеральных кораблей начинает валить густеющий дым. На сигнальном фале "Уэбеша" взлетает сигнал: "Поднять якоря".

Генерал Томас Дрейтон переглядывается с полковником Уильямом Дрейтоном:

- Начинается! - произносит он.

- Да, - подтверждает его брат. - Я пойду к своим людям.

Некоторая задержка в формировании кивальтерной колонны происходит из-за "Уэбеша", вокруг винта которого намотался буксирный трос. Наконец, флагманский фрегат дает малый ход. Очертания ударной колонны постепенно вырисовываются: "Уэбеш", ведущий на буксире "Саскуэханну", за ней паровые шлюпы «Могикан», «Семинол», «Пауни»…

Над фортом Уокер всплывает облачко порохового дыма. Потом доносится звук выстрела. Бомба шлепается в воду недалеко от "Саскуэханны". Раздаются выстрелы других орудий. Над валами форта расплывается ожерелье пороховых дымов. Вместо ответа рявкает десятидюймовое поворотное орудие "Уэбеша". Затем гремят пушки канонерок, следующих по правому борту от больших кораблей.

Стоящая в глубине залива флотилия Татналла тоже развела пары. Батальный пейзаж достаточно живописен, но пока все обходится шумом и дымом, но не кровью. Главное веселье начнется, когда очертания береговых укреплений вплывут в прорези орудийных портов федеральных фрегатов.

Наконец, это происходит…

- Приготовится! Целься! Огонь!

Люки над орудийными палубами закрыты, и свет падает только через орудийные порты. Теперь он меркнет, и те, кому уши окончательно не заложило грохотом залпа, слышат глухой стук откатившихся орудий.

- Банник!

- Заряд!

Сотни людей суеятся вокруг пушек, как муравьи. В сражение вступают подошедшие из глубины залива пароходы "москитной флотилии". Сам коммодор Татналл, стоя на ходовом мостике "Саванны", отдает приказание…

- Трижды приспустить мой вымпел в честь моего однокашника!

Матрос-сигнальщик берется за фал, а бортовые батареи федеральных кораблей разражаются очередным залпом. Их дым ветер относит в сторону форта Уокер, и он оказывается настолько густым, что мешает артиллеристам противника брать прицел. За всем этим дымом, грохотом, и суетой, флажное приветствие, предназначенное для коммодора Дюпона, остается незамеченным.

 

Грохот этого сражения услышат даже в Фернандине, что во Флориде, в семидесяти милях от пролива Хилтон-Хилд. И тем более, услышат его на безымянном островке, где укрываются трое негров, бежавших с плантации Острова Дрейтона.

Стоя на берегу протоки, двое - он и она - вслушиваются в отзвуки невиданной канонады. И что-то говорят друг другу. Говорят на все том же странном языке, замысловатей которого мог быть только язык людей, строивших вавилонскую башню.

Кажется, девушка говорит, что ей страшно. Ведь они бежали из прежней жизни, в которой все было ясно. От колокола, удары которого делят день, от общего кухонного котла, в котором по праздничным дням будет плавать разваренная свиная требуха, от привычной крыши над головой, и… И, можно добавить - бежали к неизвестности, к жутким аллигаторам, которые могут внезапно вынырнуть из прибрежных зарослей, к пугающему ночному шуму, к горящим глазам хищников в темноте, к тысяче неизвестных опасностей, к лаю натасканных на людей собак, который рано или поздно послышится за деревьями…

И, кажется, мужчина находит для нее какие-то ответы. Разве они не сыты, разве они не спят сколько хотят, и не делают что хотят? Разве они не отпугнули от себя хищников? А что до собак… Тут он тоже находит какие-то доводы. И снова звучат слова "янки боболитон".

 

Десять часов утра. На фале "Уэбеша" взлетает сигнал "к повороту". Флагманский фрегат, идущая на его буксире «Саскуэханна», за ней "Могикан", «Семинол», «Пауни», «Вандалия» на буксире «Айзека Смита», все, один за другим, описывают циркуляцию, ложась на обратный курс, который проведет их в семистах пятидесяти метрах от форта Уокер.

Канонерки за ними не следуют. Нарезное орудие идущего впереди "Бенвиля" швыряет снаряд в приближающиеся корабли Татналла, которые отвечают им с дистанции, для их орудий предельной. Попаданий нет, а через некоторое время они разворачиваются, отходя вглубь залива, в сторону речушки Скилл-Крик. Прославленная храбрость Татналла чудес не совершает - его "флотилии" не прорваться даже мимо надвигающихся на них федеральных канонерок, а если это и выйдет, то придется пройти под бортовыми залпами ударной колоны, но даже если Бог допустит такое невероятное чудо, то придется иметь дело с военными парусниками, стоящими возле транспортов, и не принимающими участия в сражении.

Когда земляные валы форта Уокер снова оказываются в зоне действия бортовых батарей, для защитников форта начинается подлинный кошмар.

После первого залпа кажется, будто на берегу выросла роща огромных тополей. Наверное, пережившие залп конфедераты после подыщут другие сравнения. Но сейчас нет времени. Воздух наполнен дымом, пылью и песком, который мешает дышать, забивает ноздри и глаза.

Приходится снова поднимать сбитый с флагштока флаг. Орудийный станок десятидюймовой колумбиады разбит после четвертого выстрела, и в сражении она больше не участвует. Вгоняемый в ствол нарезного орудия снаряд заклинило, и теперь оно тоже бесполезно. Тоже самое случилось с одним из орудий Дальгрена, бомбы для которых не были откалиброванны. Доктор Вуст перевязывает шестого раненного, а три человека уже мертвы.

Хотя часть пушек форта продолжают пальбу, ее результаты не очень велики. Как не странно, одной из причин этого является малая дистанция - снаряды слишком высоко прицеленных орудий безвредно пролетают между снастей. Впрочем, одно из ядер врезается в грот-мачту "Уэбеша", которая содрогается, но продолжает стоять.

Валы форта Уокер второй раз выплывают из прорезей орудийных портов, когда вахтенный офицер сообщает Дюпону, что к его эскадре присоединился еще один, пришедший со стороны океана пароход.

- Что за пароход?

- Кажется, это "Покахонтас", сэр!

Это и в самом деле "Покахонтас". Прибывший в разгар битвы, вооруженный пароход пересекает бар, явно собираясь присоединится к сражающимся. Мощный морской бинокль позволяет капитану Дрейтону видеть сквозь разносимые ветром клубы порохового дыма очертания берега, валы форта Уокер, и высящийся над ними высокий флагшток со вновь поднятым знаменем.

- Лево руля!

На время орудийная прислуга конфедератов получает передышку от залпов ударной колонны, но ее продолжают беспокоить огонь двух канонерок, бросивших якорь со стороны северного фаса форта. "Флотилия" Татналла отошла к устью Скилл-Крик, под защиту мелководья, где незнакомые с водами и сидящие глубже противники не рискуют их преследовать.

Парсифаль Дрейтон опускает бинокль.

- Так держать! - командует он.

Не присутствовавший на военном совете, сейчас он сам определяет свои действия. Его пароход движется в сторону южного фаса форта Уокер.

 

- Я вообще думаю, что исповедовать теорию, будто все люди созданы свободными и равными, значит вступать в противоречие со всеми фактами биологического и социального порядка.

Этот день на редкость богат историческими событиями. В тот самое время, когда возглавляемая "Уэбешем" ударная колонна входила в пролив, на Среднем Западе, в окрестностях деревушки Бельмонт, начиналась перестрелка. В принципе, это сражение, в ходе которого три тысячи федеральных солдат сначала выбьют своих противников из деревушки, а потом выбитые из нее артиллерийским огнем и атакой оправившихся конфедератов, в свою, очередь обратятся в бегство, никаких стратегических последствий иметь не будет, но примечательно именем затеявшего его командира - Уиллес Грант.

Ничего не зная об этом, Джон Слайделл затягивается сигарой. Пакетбот "Трент" поднял якоря еще в восемь часов утра. Теперь можно глядеть на тающие кубинские берега, наслаждаться хорошей сигарой, беседовать с приятным собеседником, и вообще, наслаждаться жизнью. Даже от прекрасной Гаваны можно устать - особенно, если вас ждут важные дела в Европе.

- Мистер Слайделл, я сочувствую вашей борьбе, - замечает Уильямс, почтовый экспедитор "Трента". - Но, мне кажется, вы слишком уж идеализируете ваш обычай рабства.

Посланник Конфедерации опускает руку с зажатой в пальцах сигарой. Он даже забывает стряхнуть пепел.

- Мистер Уильямс, вы вероятно, судите о наших общественных институтах по писаниям госпожи Стоу?

Мистер Уильямс осторожно сознается, что…

- Да, я немного знаком с этой книгой.

- Редкостная концентрация лжи! - веско заявляет Слайделл. - И очень жаль, что "эта книга", которая, по справедливости, вообще не имеет права на жизнь, получила такую популярность. Мистер Уильямс, иностранцу очень тяжело понять характер этого особого института американского Юга. И именно поэтому он должен осторожно выносить свои суждения.

Под "особым институтом", как вы догадались, имеется в виду рабство.

- Представьте, что приехав в Уэльс или Манчестер - я ведь тоже читаю книги, мистер Уильямс! - где четырнадцатилетним детям приходится работать на фабрике по четырнадцать часов в сутки, или таскать в шахтах вагонетки с углем, какой-нибудь иностранец объявит злом индустриальную систему Англии. Ведь указанный порок свойственен не только Англии, а почти всем европейским странам, - опережая первое из возможных возражений, продолжает полномочный посол Конфедерации. - А уж тем более он свойственен северным штатам. Где не без влияния  книжки госпожи Стоу вошло в моду критиковать наши учреждения. Вы знаете, проведя свою молодость на нашем Юге, я не разу не увидел ни одного нищего, но приехав на север, в Нью-Йорк, я видел их тысячами.

- Но ведь тут есть одна разница, мистер Слайделл. Самый последний нищий как и у нас, в Британии, как и в стране янки свободен.

- И? И что же, мистер Уильямс?

Как не странно англичанин не сразу находится с ответом.

- Свобода это абстракция, мистер Уильямс, если человек готов обменять ее на ежедневный кусок хлеба. Аболиционисты любят проклинать ужасы рабства, которые они сами же и выдумали, но почему-то забывают сделать упомянутое мною сравнение. А ведь нашим неграм не приходится подкидывать своих новорожденных детей на церковные паперти из-за того, что они не могут их прокормить, они не знают, что такое нищета или необеспеченная старость. Их не выкинут за ворота завода, когда управляющий решит, что выгодней нанять более молодого рабочего...

Этими аргументами можно бы и ограничится. Но душевный подъем и выпитое за завтраком шампанское невольно настраивают на далеко идущие обобщения.

- Иногда мне приходит в голову, мистер Уильямс, что лучшими своими достижениями род людской обязан именно рабству. В самом деле, вспомните историю человечества! Именно при государственных формах, основанных на рабовладении, построены те замечательные памятники, которыми и поныне гордится европейская культура. И не только европейская. Библейские пророки и цари вовсе не считали рабство чем-то позорным или противоестественным. Рим оставил нам в наследство великие идеалы гражданской доблести и добродетели, Средневековье с его крепостным правом создало идеалы высокой любви и рыцарства. А что дали новые времена с их идеей о равенстве людей? Череду кровавых революций с их безумием и варварством?

Если бы не те самые расслабляющие факторы в виде яркого солнца, свежего ветра, и морского пейзажа, собеседник мог бы вспомнить, что новые времена породили не только революции, но и технический прогресс, и эпоху великих географических открытий, без которых не возникло бы и североамериканского Юга с его "особым" общественным институтом, и сделали пережитком прошлого кровавые религиозные войны... Хотя, может быть, с точки зрения Слайделла технический прогресс и географические открытия только случайно не состоялись при древних римлянах или евреях, а религиозные войны он, безусловно, предпочел бы современным революциям.

- Что же касается наших негров, то для тех кто их знает, кажется просто странным говорить о какой-то свободе. Это было бы еще более жестоко, чем прогнать на улицу прижившуюся при доме собаку. Господь, в своей мудрости, не отметил бы людей разными цветами кожи, не имея при этом специальной цели. Не странно ли вам, что и библейские предания, и новейшие европейские научные теории из области естествознания одинаково подводят нас к мысли о неравноценности человеческих рас. Доказательства просто лежат на поверхности. Африка – по прежнему дикий континент. Мы, европейцы, создали всемирную цивилизацию, построили города, мосты, корабли, университеты, а дикари-негры, как и тысячи лет назад, плясали голыми вокруг своих тамтамов. Дикарь неизбежно превращается в раба цивилизованного человека, ибо ни на что иное дикарь не годен. И рабство – благо для негра. Только поступив в услужение к белому человеку, негр приобщается к цивилизации. Я знаю негров, мистер Уильямс! Это настоящие дети, привыкшие к опеке, которые даже не знали бы что делать со свободой, если бы ее им дали.

Если для Слайделла, а также для его близких и друзей все вышепроизнесенное является банальным набором аргументов, то для собеседника это звучит несколько иначе.

- Мистер Слайделл, а случаи жестокости, о которых говорят аболиционисты...

Но он имеет дело не с идеалистом, а с политиком.

- Ложь! Можете отправиться на Юг, и вы нигде не увидите ужасов, наподобие тех, что сочинила миссис Стоу. Вы увидите страну, в которой нет конфликта между трудом и капиталом, который так затрудняет установление и сохранение свободных институтов в Европе. Южные штаты представляют собой совокупность общин, а не отдельных людей. Каждая плантация образует небольшую общину, возглавляемую хозяином, сочетающим в себе объединенные интересы капитала и труда, общим представителем которых он является. Объединение этих небольших общин составляет государство, где труд и капитал находятся в полной гармонии. Уверен, что устав от той череды кровавых революций, которая вот уже столетие потрясает Европу, она рано или поздно присмотрится к порядкам Юга.

Вообще-то, большая часть этой цепи аргументов в готовом виде взята из трудов покойного Джона К. Кэлхуна. В целом нарисованные послом Конфедерации перспективы действуют потрясающе. Наверно, не менее потрясающе, чем подействовал бы следующий бокал шампанского. Оказывается, идеальное общество вовсе не утопия, оно реально существует - и не где-нибудь, а на североамериканском Юге, а институт рабовладения это не его позорный недостаток, а напротив, источник неисчислимых достоинств и благ. Самое время продолжить идею, заявив, что европейские пролетарии были бы счастливее, если бы их раздали "под пожизненную опеку" состоятельных свободных граждан - и надо сказать что публицисты Юга давно сделали это открытие - но Слайделл вдруг понимает, что и так наговорил лишнего. То что хорошо звучит в Виргинии или Миссисипи, может быть не так воспринято в Европе.

- В конце концов, предположим, на всякий случай, что я в чем-то ошибаюсь. Но разве Новый Свет не имеет право на свой мирный эксперимент? Который хоть немного уравновешивал бы те кровавые опыты, которые вот уже как восемьдесят лет проделывает на себе Европа?

Мистер Уильямс смотрит на собеседника, и видит раскрасневшегося старого человека с мешками под глазами, седые волосы которого ерошит ветер. Который, как и всякий человек, имеет право на собственное мнение.

И, чтобы замять паузу, мистер Уильямс предлагает выпить еще по бокалу вина. В то время как…

 

…бросивший якорь к югу от форта Уокер пароход "Покахонтас" открывает огонь. Первые же выстрелы оказываются на редкость удачными.

После очередного из них та, единственная тридцатидвухфунтовая пушка, которую инженер из Саванны считал недостаточной для прикрытия южного фаса, слетает с лафета. Ее ствол забрызган комками человеческого мозга. Другой артиллерист ворочается рядом, пытаясь встать, раненный и обожженный. Отправленный к генералу Дрейтону солдат возвращается через несколько минут с известием, что…

- Генерала Дрейтона нет, сэр!

Воспринять это сообщение сержанту мешает шум.

- Как нет!? Что с ним?

- Его нет в форте.

- А где же он!?

Солдат этого не знает. Как выяснится потом, еще в десять часов утра генерал Дрейтон покинул форт под предлогом поиска подкреплений.

- А полковник Дрейтон?

- Его тоже нигде нет!

Переварив это сообщение - исчезновение старших офицеров в разгар сражения трудно воспринять иначе, как дезертирство - командир орудия реагирует на него смачным плевком.

 

Второй раз миновав форт Борегар, коммодор Дюпон отдает сигнал "к повороту". К его удивлению, когда "Уэбеш", описав циркуляцию, ложится на обратный курс, ни один из паровых шлюпов не повторяет его маневра. Вместо них в кивальтер «Саскуэханне» пристраивается "Бенвилль", и так, с канонеркой, вместо четырех шлюпов, ведя «Саскуэханну» на буксире "Уэбеш" начинает третий круг.

Остальные корабли ударного отряда, вместо того, чтобы повторить маневр флагмана, занимают позиции с северу от форта, откуда, не получая ответных выстрелов, безнаказанно бомбардируют форт Уокер с его незащищенного фаса. Дело в пороховом дыме, или еще в чем-то, но никто из командиров этих кораблей не замечает сигналов флагмана. От "научно разработанного" плана сражения ничего не остается, каждый действует в меру разумения.

Впрочем, исход битвы предрешен. Когда флаг Конфедерации в очередной раз слетает с флагштока, никто не поднимает его снова. Орудия форта умолкают один за другим, что на фоне плотной пальбы федеральных кораблей почти не заметно. Еще полчаса на огонь эскадры продолжает отвечать одно-единственное орудие.

Потом станет известно, что его обслуживают три человека, движимые не сколько долгом солдат, сколько отчаяньем смертников.

Наконец, и это орудие замолкает. В час сорок пять на фалах "Оттавы" взмывает сигнал, сообщающий, что противник покинул форт. Пятнадцать минут спустя такой же сигнал дается с "Пембины". Совершивший очередной поворот "Уэбеш" возвращается вглубь залива, с «Саскуэханной» на буксире, и "Бенвиллем" в хвосте "колонны". Его поворотные орудия швыряют снаряды, подняв перед валами форта еще пару "тополей". Оценив ситуацию, Дюпон распоряжается прекратить огонь. И, когда наступает тишина, приказывает капитану Роджерсу отправится на берег с белым флагом.

Уже можно расслышать, как плюхаются в воду якоря. Шлюпка приближается к берегу. Три человеческие фигурки обманчиво медленно идут к валу форта, потом они исчезают, одна из них возвращается к шлюпке, а еще спустя несколько минут на флагштоке форта неровными рывками поднимается звездно-полосатое полотнище.

Радостные крики на федеральных кораблях сливаются в общий рев. Он настолько громок, что его услышат в форте Борегар по другую сторону пролива. На федеральных кораблях начинается новый этап суеты, скрипят шлюпбалки, стучат ботинки и приклады ружей, называются номера шлюпок и отделений. Одна за другим гребные катера шлепаются в воду, в них спускаются солдаты нью-йоркских полков и морские пехотинцы, и вот армада шлюпок движется к берегу.

Минут через сорок гласис форта наполняется людьми в темно-голубой форме. Большая часть нью-йоркских волонтеров еще не видели "настоящей войны", и теперь, притихшие, они озираются. Несколько человек в траурном молчании стоят вокруг двух лежащих навзничь тел, и в их взглядах горечь и стыд. Один из мертвецов оказывается немолодым седовласым человеком с нашивками полевого хирурга на сером мундире. Его лицо в крови, в застывших пальцах зажата щепотка корпии. Он был убит, когда перевязывал раненного. На куске валяющегося рядом бинта вышита монограмма, принадлежащая одной почтенной семье Южной Каролины.

 

Уже наступают сумерки, когда канонерская лодка "Сенека" получает новый приказ - выяснить состояние дел в форте Борегар. Уже в ночной темноте корабль приближается к северному берегу пролива. Расстояние ясно позволяет видеть очертания земляных валов и просветы орудийных амбразур, но, вопреки опасениям капитана Аммена, со стороны форта не доносится ни звука.

Он только собирается скомандовать "Стоп машина!", когда нос "Сенеки" мягко врезается в песчаную отмель. Следует команда,  "Полный назад!", но корабль остается на месте. Только после того, как сотня матросов перемещает на корму часть грузов, кораблю удается сойти с отмели.

Этой ночью, убедившись, что южнокаролинские волонтеры не попытаются отбить форты, солдаты-янки отправятся выкапывать в найденных за чертой форта огородах сладкий картофель. Вместо лопат используются штыки, а кроме картофеля, за чертой валов найдутся и несколько трупов. После наступления сумерек разжигаются костры, а перед рассветом со стороны реки Скилл-Крик возникнет огненное зарево. Это пылают заблокированные в устье Скилл-Крик канонерки коммодора Татналла.

 

Исторические события продолжаются. Утром следующего дня пакетбот "Трент" войдет в Багамский пролив. Там его уже пять дней поджидает военный шлюп флота Соединенных Штатов "Сан-Джасинто". В окрестностях форта Уокер будут стучать лопаты, роющие могилы для тел мертвых конфедератов, а обживающий покинутый штаб генерала Дрейтона генерал Томас Шерман будет изучать позабытый его предшественником план обороны Королевских островов.

- Судя по всему, мятежники уже не решаться на что-то серьезное, - сообщает он своим офицерам. - И они уже не попытаются вернуть форты.

Мнение совершенно верное. В это самое время устроивший временный штаб в брошенном доме городка Кусаватчи, генерал Ли рассылает приказы об эвакуации слабых прибрежных гарнизонов, и сосредоточении наличных сил для обороны реки Саванны, Чарльстона и форта Пулавски.

А с крейсирующего в Багамском проливе "Сан-Джасинто" видят возникший на западе пароход. Убедившись, что это именно "Трент", капитан Уилкс приказывает развести пары. И, опережая события, приказывает:

- Лейтенант Ферфакс! Распорядитесь подготовить шлюпки и призовую партию.

 

Два корабля встречаются в море. Если они приветствуют друг друга поднятием флагов, это в порядке вещей. Но если один из них дает выстрел из пушки, это что-то означает. А если пушка заряжена ядром, это уже совсем неспроста.

Выстрел сделан напересечку курса "Трента". Ядро исчезает в волнах, пароход под британским флагом продолжает идти, не меняя ни скорости, ни курса. Тогда "Сан-Джасинто" делает второй выстрел, но уже не ядром, а бомбой. Которая с грохотом разрывается, к изумлению пассажиров пакетбота. Решив, что он и так достаточно проявил свою британскую выдержку, капитан "Трента" командует “Право руля!” И хватает рупор:

- Что вам нужно от моего корабля!?

Видимо, что-то нужно. "Трент" и "Сан-Джасинто" сближаются и стопорят машины. Пассажиры пакетбота видят, как с американского шлюпа спускается гребной катер, который наполняют вооруженные люди. Рассевшись по банкам, они берутся за весла и направляются к “Тренту”.

Миссис Слайделл переглядывается со своим супругом:

- Джон, ты понимаешь, что происходит?

- Не больше чем ты, дорогая, - следует ответ. - Но ничего страшного не случится.

Катер подваливает к борту “Трента” и вот певый морской пехотинец дяди Сэма спрыгивает на палубу, неловко загремев прикладом “спринфилда”. Следом за ним по трапу взбирается офицер. Его взгляд останавливаются на капитане Мюире.

- Сэр, что вам нужно от моего судна? - интересуется тот.

Американец представляется. Оказывается, его зовут лейтенант Ферфакс.

- Я должен потребовать у вас список пассажиров.

Следом за шестью морскими пехотинцами на борт поднимаются четверо матросов. Они вооружены тесаками и морскими револьверами.

- Сэр, я формально отказываюсь это сделать! - тем временем отвечает капитан Мюир. - Известно ли вам, что взойдя на борт моего судна с подобной целью, вы нарушаете международное право?

О международном праве лейтенант помнит в основном то, что слышал от кептена Уилкса. Он ответствует в том духе, что международное право международным правом, но он, лейтенант Ферфакс, действует в духе полученных приказов.

- У меня есть сведения, что на вашем пароходе находятся мистеры Джеймс Мейсон, Джон Слайдел, их секретари Юстис и Мак-Ферланд. Я требую выдачи их как мятежников, совершивших преступление против своей страны.

- Известно ли вам, сэр, что выдвигая подобные требования, вы наносите оскорбление британскому флагу?

Чтобы произнести это так, как произносит капитан Мюир, нужно чтобы из прошлого на вас смотрели глаза Дрейка, Нельсона и Веллингтона, и родится в стране, которая превратит почти в национальный признак обыкновенный пробковый шлем. Со стороны пассажиров тоже слышится гул возмущения. “Лапчатых гусей дяди Сэма” берут в полукольцо. Силы неравны: дюжина вооруженных до зубов военных против четырех десятков штатских, трости и дамские зонтики против штыков и револьверов. Но, на самом деле, все не просто, потому что за спиной этого сжавшего кулаки беззубого старика, или за той сморщенной тетки, на шляпе которой возмущенно трясется бумажная орхидея, стоит великая империя и военный флот, насчитывающий, если не врут справочники, пятьдесят три одних только винтовых линейных корабля.

И, в любом случае, происходящее нельзя превращать в рукопашную. Фейерфакс оглядывается в сторону болтающейся за бортом шлюпки.

- Сержант, нужны еще люди! - кричит он.

- Есть, сэр!

Гребцы катера принимаются работать веслами, Оглянувшись, Фейерфакс вдруг видит посланников Конфедерации. Тот уже вернулись на палубу, и явно не собираются прятаться за чужими спинами.

- Я Слайдел! - хладнокровно представляется один. - Что вам от меня нужно?

Второму не требуется представляться. Они и так знакомы.

- Добрый день, лейтенант!

- Добрый день, мистер Мейсон! Еще я хочу увидеть мистера Юстиса и мистера Мак-Ферланда.

Следуя примеру своих патронов, секретари выходят из толпы.

- Джентльмены, я имею приказ командира своего корабля арестовать вас как мятежников и доставить на “Сан-Джасинто”.

На фоне общего возмущения хладнокровие конфедеративных эмиссаров не может не удивлять. Они будто чего-то ждут. Следующим звучит голос миссис Слайделл.

- Мистер Фейерфакс! - произносит она, - Я хотела бы знать, кто командует вашим кораблем?

- Ваш старый знакомый, кептен Уилкс, - следует ответ.

В свое время не раз принимавшая в гостях кептена Чарльза Уилкса, миссис Слайделл справедливо возмущенна.

- Ну, что же, - заявляет она, переглянувшись с супругом, - в таком случае, он играет нам на руку!

Мистер Слайделл снова встречает взгляд лейтенанта Фейерфакса.

- Лейтенант, мы не покинем этот пароход, пока нас не принудят к этому силой! - заявляет он. И смотрит на свою жену. - Пойдем, дорогая!

Фейерфакс оглядывается. Не дожидаясь, пока подойдет катер номер два, от “Сан-Джасинто”, уже отвалил битком набитый катер номер три. Воспользовавшись моментом общей нерешительности, посланники Конфедерации спускаются в каюту Слайделла. С ними капитан Мюир и несколько пассажиров.

Пока происходит эта перегруппировка сил, в мире успевает случиться немало интересного. Коммодор Дюпон отправит канонерку "Сенека" на рекогносцировку к устью реки Бофор, а президент Линкольн одолжит триста восемьдесят долларов Томасу Стакполу, ночному сторожу при Белом доме.  Что же касается генерала Ли…

Через полчаса послы Конфедерации и их секретари снова появятся на палубе, сопровождаемые конвоем с обнаженными тесаками и примкнутыми к стволам штыками. Уже подойдя к трапу, мистер Слайделл оглядывается на супругу.

- До свидания, дорогая! - произносит он. - Будь спокойна! Мы встретимся в Париже через шестьдесят дней.

 

Поднявшееся на следующий день солнце осветит три федеральные канонерки, приближаются к городку Бофор. Вид этого утопающего в тропической зелени селения, в самом деле, заставляет припоминать слова "рай", "парадиз", "идиллия" - видны большие крыши высоких домов, украшенные разного рода готическими башенками, мансардами, балюстрадами, верхушками колоннад.

Тем удивительней будет зрелище, открывшееся, когда покажется пристань. Видны сотни людей, и среди них ни одного белого. У причалов стоят десятки шлюпок и черномазые суетятся, перенося и укладывая в них какие-то тюки, мешки, вязанки, корзины, коробки…

Можно догадаться, что белые жители бежали из города, как будто его собираются предать огню и мечу. А "ниггеры", прятавшиеся в окрестностях и просто забытые при поспешном бегстве, овладели брошенным городом, и пользуясь безвластием, хозяйничают в нем, ничем не стесняясь. Вопреки ожиданиям, при приближении федеральных канонерок негры не ударяются в бегство. Суета замедляется, люди останавливаются и ждут. Грохочет якорная цепь. Первая шлюпка с "Сенеки" плюхается на воду. Среди прочих фраз, доносящихся с берега, можно расслышать громко повторяющееся "Янки боболитон!" Впрочем, далеко не все хозяйничающие в городе негры уже знают о появлении янки.

…Старик негр, тот самый, который слушал дождь, сидит в библиотеке покинутого дома Дрейтонов. Прожив шестьдесят лет на этом архипелаге, и сотни раз видя этот дом, старик до сих пор не пересекал его порога. Теперь его взгляд пробегает по книжным корешкам, где оттеснены названия, которых он никогда не прочтет. В этом взгляде нет враждебности, в нем скорее непонимание и изумление. Он слышал, что в этих, заключенных в кожу книгах сокрыта главная мудрость белых. Может, так оно и есть.

Из соседней комнаты доносится шум. Компания "полевых ниггеров" нашла где-то "домашнего раба", раньше работавшего на кухне. Кому-то пришло в голову заставить его сделать для компании мятный коктейль. То, что для приготовления напитка не хватает аксессуаров и составных частей, никого не смущает.

Серебряных кубков в доме уже не найти - но подойдут и глиняные чашки. За родниковой водой бывшего "домашнего ниггера" никто не отпускает, слишком долго, и - чего доброго - он вообще может не вернуться. Подойдет и вода из ведра. Находится и сахар, правда без сахарницы и ложечек. Находится даже бурбон. "А лед?", спрашивает домашний слуга. Льда в этом доме уже давно не найти.

- Значит, делай без льда! - приказывают бывшие полевые ниггеры.

 

Исполняя приказы генерала Ли, гарнизоны приморских батарей грузят пушки и порох на палубы пароходов и речных барж. Оставшееся будет уничтожено. Королевский архипелаг оставлен янки, и их канонерки, не встречая сопротивления, безнаказанно проникают во все узости, бухты и проливы. Время от времени экипажи видят поднимающиеся к небесам клубы черного дыма. Это горит "король-хлопок", экономическая основа Юга, его белое золото, истинный бог этого "земного рая". А теперь эта основа, мерило ценности, демиург, пылает, подожженный, чтобы не достаться "проклятым янки" - но лепестки этого пламени уже не породят новых ересей. А пока…

Посасывая трубку, и рассеянно стряхивая пепел на ковер, старик смотрит на оплетенные в кожу корешки фолиантов, хранящих мудрость белых людей. В том, что они действительно ее хранят, он уверен. Как и в том, что эта мудрость очень велика, так что для ее сохранения нужно много книг. Вот они, перед ним.

Это заблуждение некому развеять, потому что никто из находящихся в этом доме людей не умеет читать. И некому, проводя пальцем по корешкам, и снимая с полок обрамленные кожей томики, объяснять, что в этом содержится роман о рыцаре, лишенном наследства за то, что он отправился в крестовый поход вместе со своим королем. А в этой повествуется об сироте, который после бездны приключений обретет своих родителей, живых, знатных и богатых. А в этой расказывается о путешественнике, котрый попал на необитаемый остров, и прожил на нем двадцать семь лет. А в этой книжке собранно несколько средневековых поэм. И одна из них повествует о доблестном рыцаре со странным и красивым именем, отправившимся на поиски чаши, глаза нашедшего которую никогда не увидят адского огня…

 

Стоит на этих полках еще одна книга, первыми же строками своими провозглашающая, что она явилась в мир, чтобы рассеять заблуждения, и восстановить истину. Отпечатанная в 1853 году, в Филадельфии, в типографии Х. Хукера, что на перекрестке Чеснут-стрит и Восьмой авеню, эта книга начинается с пышного анонса, упоминающего Божье Провидение и обещающего дать отповедь лжи, которой переполнена современная литературы, атеистические учения и речи продажных политиков.

Ее первая глава называется "Вводный застольный разговор", в ней повествуется о том, как в один промозглый осенний день в домике, стоящем на берегу, в штате Делавэр, началась беседа, поводом для которой попослужила петиция английских женщин, протестующая против последствий южного рабства. Пролистав книгу дальше, можно найти главы, озаглавленные "Женщинам Англии", "Копнем поглубже", "Свадьба - Рабы-христиане - Рабство - миссионерское учреждение"… Глава номер семь называется "Прелести рабства" и начинается со слов: "Действительно ли это парадокс? Давайте посмотрим".

"Действительно ли это парадокс? Давайте посмотрим.

Миллионам людей Севера покажется парадоксальным говорить о прелестях рабства; и сто пятьдесят тысяч мужчин, и несколько большее количество женщин осудят это утверждение как очень тяжкую нелепость. Давайте посмотрим.

Вы можете отметить факт, что подавляющее большинство, если не все доброжелательные и честные путешественники, и люди, какое-то время жившие в южных районах нашей Республики, рассказывают, что рабы куда более счастливы и довольны своей жизнью, чем другие категории населения. И это факт. То, что некоторые из них убегают - это не более веский аргумент против их удовлетворенности жизнью, чем против удовлетворенности жизнью людей Новой Англии, которые продают и бросают свои уютные дома, чтобы испытать ужасы рейсов вокруг мыса Горн, или сухопутных путешествий в Калифорнию, путь в которую лучше всяких проводников отмечают могилы погибших в пути жертв "золотой лихорадки"…"

И эта книга все докажет. И то, что негры североамериканского Юга счастливы. И что их жизнь - настоящий рай по сравнению с жизнью подданных африканских царьков-людоедов. И что отпущенные на волю, негры окажутся не в состоянии распорядится своей свободой. И то, что…

И немалая часть этих доказательств будет правдой - потому что не бывает жизнеспособной лжи, не паразитирующей на осколках истин. Которая останется истиной, даже когда из под типографских прессов выйдут другие книги. Мемуары бывших рабов расскажут о том, как на аукционах распродавались целые семьи, разлучая жен и мужей, родителей и детей. О том, как хозяева-палачи заковывали в цепи не угодивших им невольников, и те умирали после того, как загнивало мясо под кандалами. О том, как голодные крысы объедали ороговевшие до полной нечувствительности ноги полевых рабов, слишком измученных, чтобы проснуться. И о том…

 

Разумеется, сидящий в кресле старик-негр этого никогда не узнает.

В соседней комнате снова разражаются голоса. Изготовленный домашним рабом мятный коктейль принесен в комнату, и теперь, под прибаутки присутствующих, разливается по кружкам. Молодой, хорошо сложенный полевой негр, кривляясь, подносит к губам кружку, делает глоток, другой… А потом, продолжая кривляться, искривив рот и нагнувшись, сплевывает выпитое на пол, длинным, смачным плевком.

…Через несколько дней, заняв лошадь у одного из армейских офицеров, капитан Парсифаль Дрейтон проедет по улицам Бофора. Он остановит коня возле своего дома, и будет долго смотреть на выломанную дверь и разбитые окна. На сгоревший флигель, и на распахнутые ворота опустевшей конюшни. На пни вырубленной аллеи, и на обложки изорванных книг, лежащих под окнами библиотеки. Не в силах спрыгнуть на землю, Дрейтон будет долго смотреть на это, ощущая только кровоточушую пустоту там, где было сердце.

 

- Молоко! Молоко!

Шелест сухой соломы. Открывая глаза, полковник Рейдмонд Ли видит над собой высокий, почерневший деревянный потолок. Этот потолок, а еще облупленные стены, крики «Молоко!», лязг дверных запоров и возникающий на пороге пегий негр являются непременными утренними впечатлениями тюрьмы Либби.

- Доброе утро, джентльмены!

Проснувшись окончательно и приподнявшись на локте, Ли переглядывается с полковником Когсвеллом.

- Доброе утро, полковник!

- Доброе утро!

Мы встречали этих офицеров двадцать дней назад на правом берегу Потомака, на Бальс-Блюфе. Три дня спустя, пройдя по улицам Ричмонда, они вошли сюда, в тюрьму Либби. До войны это неприглядное кирпичное здание служило табачным складом фирмы «Лигган и К», Первый этаж используется для содержания офицеров. Второй и третий предназначен для рядовых, по сто тридцать человек на каждом. Одна стена тюрьмы обращена к реке, окна другой смотрят на улицу Мейн-Стрит. Впрочем, долго глазеть в эти окна опасно: несколько раз часовые стреляли в высовывающихся из окон «янки».

Пробуждение следует за пробуждением:

- Доброе утро, лейтенант!

- Доброе утро, сэр!

- Добро утро, мистер Эли!

Лейтенант Пикок, тот, которого взяли в плен сорок дней назад на пароходе «Фанни», извлекает из кармана пять центов и подставляет негру оловянную кружку. Пятицентовик молниеносно исчезает в пальцах негра – куда тот прячет монетки, совершенно непонятно. Наполнив кружку молоком, негр опускает бидон и направляется вдоль рядов кроватей к следующему клиенту.

- Извините, масса!

Лейтенант Пирсон прячет обратно в карман пластырь для голени, которым он собирался заплатить за молоко. За последний месяц эти пластыри стали почти общеупотребительным заменителем разменной монеты в Конфедерации, но пегий негр в тюрьме Либби упорно их игнорирует, вынуждая любителей молока расплачиваться деньгами Североамериканских Соединенных Штатов.

- Вам, масса?

- Нет, мне газету.

Капитан Марко этим утром поднялся раньше других и умылся прежде, чем началась толчея у рукомойников. Пока негр получает последний пятицентовик, он разворачивает номер «Ричмонд Диспетч».

- Есть какие-нибудь новости относительно размена?

Имеется в виду размен пленными. Пробегая глазами содержание первой полосы, Марко рассеянно качает головой. Редкий день, чтобы хоть кто-нибудь не задал этого вопроса. Прочитав еще несколько строк, капитан поднимает голову.

- Есть новости, джентльмены! – оглядываясь, громко объявляет он. - Наша эскадра взяла форты у Порт-Ройала! После бомбардировки корабельной артиллерией они брошены мятежниками и заняты войсками генерала Томаса Шермана.

Даже дремавшие поднимают головы. Торжествующий гул полусотни голосов заставляет надзирателя открыть дверь и посмотреть, что же такое происходит. Наверное, он тоже читал газету, потому что увидев происходящее, показывает кулак, бормочет что-то насчет «проклятых янки» и захлопывает дверь.

- Читайте вслух, капитан! – просит полковник Когсвелл.

Марко кивает. И зачитывает сообщение из «Ричмонд Диспетч». В сущности, это просто переложение телеграммы генерала Рипли. Которая, в свою очередь, почти полностью составлена на основе донесения генерала Дрейтона.

Несколько человек под настроение чокаются кружками с молоком.

- Это надо отметить, - полковник Ли наклоняется к тайнику, где припрятана контрабандная бутыль с джином. – Ваши кружки, джентльмены! Что вы думаете по этому поводу, мистер Эли? – интересуется он у одетого в штатское немолодого человека.

- Во всяком случае, с политической точки зрения это означает, что наш государственный флаг снова развевается над землей Южной Каролины.

Вполне естественное соображение для конгрессмена Соединенных Штатов. Мистер Эли попал в плен во время битвы при Бул-Ране, следовательно, сидит в тюрьме уже почти полгода. Вполне достаточно, чтобы вдоволь поразмышлять над проблемами внутренней политики.

- Насколько я понимаю, взяв форты в проливе Хилтон-Хилд, мы создаем угрозу захвата Королевских островов, - делится своим мнением Когсвелл. – Это плантации, на которых возделывают лучшие сорта хлопка.

- И не только, - говорит Ли,  разливая джин по кружкам. - Это еще и одна из лучших гаваней на всем южном побережье.

- В сентябре гаттерасские форты, теперь Порт-Ройал. Если флот будет и дальше захватывать порты и укрепления, хлопковой торговле будет нанесен сильный ущерб.

- Но насколько это затянется?

- Насколько я понимаю, для этого нужно несколько месяцев. Не так ли?

- Не меньше года, по меньшей мере.

- Я надеюсь, что Мак-Клеллан начнет наступление раньше.

- Я тоже, но когда? Наше поражение у Лисбурга, как я понимаю, отстрочило решительные действия. Уже десятое ноября. Если речь не идет о зимней компании, это будет уже весной, в марте.

- В марте дороги между Ричмондом и Вашингтоном превращаются в непролазную грязь. Так что, речь может идти только об апреле.

- Ноябрь, декабрь, январь, февраль, март… - считает кто-то.

Полковник Ли возвращает бутыль в тайник.

- За победу нашего оружия, джентльмены! – объявляет он.

Кружки пусты, когда из другой половины помещения раздается крик:

- Хлеб!

Это означает приближение завтрака. Кричит один из негров, из числа слуг, которых захватили в плен вместе с хозяевами. В соответствии со своими взглядами на взаимоотношения человеческих рас, конфедераты отобрали несколько из них для обслуживания офицерского отделения. Потом прозвучит крик «Мясо!», и это будет означать, что стол для завтрака практически накрыт.

Этаж, на котором содержатся офицеры, был бы очень просторным, если бы не огромные пресса для табака, занимающие чуть ли не половину внутреннего пространства. Ряды прессов, стоящие в центре, делят внутреннее пространство на две части, в одной из которых стоят кровати – в высшей степени примитивные сооружения «из нескольких деревяшек и гвоздей». Другую часть занимает десяток столов, и обеденных, и письменных, как понадобится.

Сейчас чернокожие стюарды расставляют на этих столах миски с нарезанным хлебом. Оббежав взглядом облупленные стены, можно познакомится с обширным колладжем из газетных вырезок, рисунков и рукописных объявлений. В частности, можно увидеть листок с «меню», прикрепленный каким-то весельчаком к стене еще два месяца назад и озаглавленный «Отель де Янки»:

ЗАВТРАК.

Жареная печень, «в хлебной крошке»

Жареная печень.

Кофе - если куплен пансионерами.

Чай - если куплен пансионерами.

Хлеб.

Черный хлеб.

Вода проточная.

Сухие тосты «на светильном газе».

ОБЕД.

Жареная говядина.

Говядина жаренная «а ля Сецессия»

Кукурузная лепешка, сделанная из продуктов пансионера.

Ростбиф, если Вы сможете выпросить его у кого-нибудь другого.

Помидоры и картофель, если Вы их купите.

Белый хлеб.

Черствый хлеб.

Ежегодный пудинг, «который делается раз в году».

УЖИН.

Треска жаренная - если куплена и отправлена жарится.

Холодная жареная говядина.

Жареная говядина, семь или восемь раз пережаренная.

Кофе остывший, но подогретый.

Хлеб, обязательно.

Вода, обязательно.

Джентльмены сочтут этот отель первоклассным отелем. Постели хорошо прогреты – если об этом позаботится сам пансионер. Любые дополнительные продукты могут быть присланы в комнату пансионера - если их купят вне нашего отеля. Владелец искренне просит не давать его служащим никаких денег, поскольку он сам оплачивает и одевает тех, кто заботится о вашем удобстве.

ДЖЕФФЕРСОН ДЕВИС, хозяин.

На календарях десятое ноября 1861 года. Сообщение о бое у Бельмонта в ричмондские еще газеты не попало. Впрочем, его стратегический вес очень мал по сравнению с падением фортов Хилтон-Хилда, но он имеет значение для карьеры бригадного генерала Гранта, имя которого, пока немногим известное, три года спустя прозвучит в траншеях Ричмонда как имена демонов ада.

 

- А вы не замечаете, джентльмены, что мы неплохо поправились в пансионе мистера Девиса? – замечает через час майор Портер.

Играющий в шахматы с полковником Ли капитан Мак-Квад кивает.

- Но не из-за того, что нас так хорошо кормят, - говорит он, протягивая руку к коню. - Много безделья, много сна, а еще те бутылочки с джином, которые нам проносят негры.

- И тем не менее.

Несмотря на выпады насчет здешнего «сервиса», с учетом продуктов, которые офицеры покупают за свой счет, у них получается не такое уж плохое «меню». Особенно, если сравнить с рационами рядовых, что сидят этажом выше: кусочек холодной говядины и пять унций хлеба утром, полпинты супа и пять унций хлеба вечером. И очень скоро судьба представит некоторым «пансионерам» поводы для мрачных сравнений. Неприятные события надвигаются, но никто не подозревает об этом.

А пока, преодолев колебания, майор Портер делает ход конем. Четверо офицеров играют в вист. Конгрессмен Эли что-то диктует лейтенанту военного флота – кстати, племяннику Гедеона Уоллеса - который вызвался быть его секретарем. Что-то рассказывая, лейтенант Пикок курит у окна вместе с адъютантом Двадцатого Массачусетского полка и помощником полкового хирурга. Недалеко от них, неловко орудуя иглой, лейтенант Харрис штопает штаны.

Хлопанье наружных дверей почти не замечено. Затем раздается топот сапог, потом лязг засовов. Все оглядываются на звук открываемых дверей.

Первым входит надзиратель в застегнутом на все пуговицы мундире, с застывшим от напряжения лицом. За ним старик в полной парадной форме бригадного генерала, со всеми положенными шевронами, эполетами и вышитым золотыми нитями поясом, на котором висит кавалерийская сабля. Это генерал Виндер, командующий округом Ричмонда.

Следом входят начальник тюрьмы, два адъютанта Виндера, старший надзиратель и еще два офицера. Никто из заключенных не встает, но в застывших позах ощущается напряженность. Генерал Виндер уже несколько раз появлялся в тюрьме,  и добра эти визиты не разу не приносили.

- Джентльмены, будьте добры построится у этой стены!

Стук отодвигаемых табуреток. Федеральные офицеры выстраиваются в подобие двухшереножного строя.

- Майор Гиббс, произведите перекличку!

- Есть, сэр! – майор Гиббс разворачивает бумагу, которую он держал в руке, входя в отделение. – Альфред Эли, конгрессмен штата Нью-Йорк!

- Это я, майор!

- Надо говорить «Есть!», конгрессмен. Перейдите к противоположной стене.

- Есть!

- Полковник Майкл Коркоран!

- Есть!

Жест майора Гиббса дает понять, что откликнувшись, заключенный сразу должен переходить к противоположной стене, не дожидаясь специального приказа.

- Полковник Реймонд Ли!

- Есть!

- Полковник Вудруф!

В общем, в последующие пятнадцать минут все пленные, произнеся «Есть!», оказываются у другой стены. Убедившись, что никто не исчез, генерал Виндер берет у адъютанта другой листок и выходит на середину помещения.

- Заслушайте этот документ, джентльмены! – объявляет он. – «Военный департамент Конфедеративных Штатов, Ричмонд, от восьмого ноября тысяча восемьсот шестьдесят первого года», - произнеся это, Виндер поднимает глаза и обводит взглядом строй федеральных офицеров. – «Сэр, настоящим вы получаете полномочия отобрать группу из военнопленных офицеров высоких званий. Они должны быть помещены в камеру, предназначенную для заключенных, осужденных за позорные уголовные преступления. Обращаться с ними следует точно так же, как обращаются наши враги с военнопленным Смитом, недавно приговоренным к смерти в Филадельфии. Вы отберете группу из тринадцати военнопленных высоких званий, которые будут находиться в камере для осужденных на пожизненное заключение каторжников до тех пор, пока враги будут обращаться подобным же образом с таким же количеством военнопленных, захваченных ими в море и осужденных в Нью-Йорке как пираты. Эти меры предназначены предотвратить позорную попытку безумного врага совершить судебное убийство военнопленных. Угроза их казни будет лучшим способом предотвратить столь отвратительное преступление. Ваш покорный слуга Джудах П. Бенджамин, исполняющий обязанности военного секретаря».

Закончив чтение, генерал Виндер опускает листок. Федеральные офицеры обмениваются взглядами, недоуменными и удивленными, пытаясь вспомнить, кто такой этот Смит, из за которого кому-то из них предстоит переселиться в каторжную тюрьму. Мало на земле фамилий, более распространенных чем "Смит", и тем труднее вспомнить, что так звали капитана шхуны «Саванна», захваченной федеральным флотом еще в июне. После того, как Джефферсон Девис начал выдавать каперские грамоты капитанам кораблей, желающим начать охоту на торговых путях северян, небольшая шхуна - бывшее лоцманское судно, вооруженное одним орудием - выйдя из Чарльстона, и захватив несколько призов, по ошибке попыталась преследовать военный бриг «Перри». Когда тот, развернувшись, открыл свои пушечные порты, ей осталось только спустить флаг. Судьи, судившие ее экипаж, столкнулись с целым клубком юридических и политических проблем, одним из последствий которых и стала это перекличка в офицерском отделении тюрьмы Либби…

Зачитав приказ, Виндер оглядывается:

- Майор Гибс! Распорядитесь произвести жеребьевку.

Начальник тюрьмы в свою очередь поворачивается к подчиненному, которого заключенные за глаза называют «голландским сержантом».

- Есть, сэр! Сержант Вуз, возьмите бумагу, разделите ее на части, и напишите на каждой имена присутствующих офицеров в звании от полковника до капитана.

«Голландский сержант» в свою очередь произносит «Есть, сэр!» Несколько минут проходят в тишине. Вуз подходит с столу, быстро и деловито раскладывает перед собой список заключенных, лист чистой бумаги, берет карандаш, пишет, аккуратно разрывает бумагу на части, складывает записки вдвое…

- Мистер Эли! – произносит генерал Вингер.

От неожиданности конгрессмен от штата Нью-Йорк вздрагивает.

- Да, генерал!

- Не откажите в любезности. Возьмите эти записки и ссыпьте их в шляпу.

Находясь в скрещении взглядов, конгрессмен подходит к столу, сгребает записки рукой, и не найдя шляпы – в самом деле, не занимать же ее у генерала Вингера или у кого-нибудь из свиты! – ссыпает их в попавшую под руку оловянную коробку.

- Благодарю вас, конгрессмен. А теперь будьте добры, достаньте наугад тринадцать записок и зачитайте их.

В напряженной тишине, отсчитав тринадцать бумажек, Эли разворачивает первую из них:

- Лейтенант-полковник Генри Нефф, - читает он и разворачивает следующую. – Майор Джеймс Портер. Майор Израиль Воджес. Полковник Рейдмонд Ли. Полковник…

Дочитав имена, обозначенные в записках – в него попали пять полковников, два лейтенант-полковника, три майора, три капитана – конгрессмен от штата Нью-Йорк замолкает. И оглядывается на генерала Виндера.

- Майор Гибс, позаботьтесь о списке! – распоряжается тот. – Что же касается вас, джентльмены, то за вами придут.

 

- Надо признать, что пророчества дядюшки Гедеона начали сбываться наилучшим образом. У побережья Южной Каролины наша эскадра захватывает форты, ключ к целому архипелагу. А мы, к своему стыду, имея огромную армию, уже три месяца ничего не можем поделать с несколькими батареями, блокирующими Потомак.

Три дня спустя, Вашингтон, восемь часов вечера. Выбранные жребием офицеры в тюрьме Либби все еще ожидают, пока за ними "придут", а трое прохожих, один из которых долговязый нескладный старик в цилиндре, сворачивают с Пенсильвания-авеню.

- Как минимум, из этого следует, что корпус Шермана оттянет на себя вражеские силы равной численности, - продолжает старик, и мы узнаем в нем президента Соединенных Штатов. - А учитывая, что наше превосходство на море позволяет выбирать места очередных ударов, перспективы рисуются многообещающие. Если бы не время! Для захвата всех ключевых портов потребуется, при таком образе действий, не менее года.

- Если не более, - добавляет его собеседник. – По крайней мере, так я понял из разговора с капитаном Дальгреном.

Это шестидесятилетний человек с большим, чуть с горбинкой носом и небольшим подбородком, который любители физиогномики почему-то считают признаком слабости характера. Он хорошо одет - куда лучше президента - и держится сдержанней. Это Уильям Сьюарт, госсекретарь Соединенных Штатов. Мы уже встречали его: на заседаниях кабинета, а также на лестнице «Северо-западного исполнительного офиса», в тот дождливый день, когда вместе с Линкольном и Камероном он нанес визит генералу Уинфилду Скотту.

- А между тем, еще несколько месяцев войны, и наша финансовая система может ее не выдержать, - продолжает Сьюарт.

И замолкает, не развивая тему. Впрочем, на последнем заседании кабинета министров об этом сказано достаточно.

- Кстати, вы уже знаете, что Девис приказал заключить в каторжную тюрьму тринадцать наших пленных офицеров, и заявил, что намерен выкупит их жизнями жизнь своих корсаров? Имею в виду экипаж "Саванны".

- Да, мистер Линкольн. Боюсь, что нам придется отступить. Юридические аргументы бессильны. Мы объявили эту войну подавлением мятежа. Парижская декларация вроде бы не имеет к ней отношения, и мы можем считать пленных корсаров обычными пиратами и поступать с ними соответственно. Но в таком случае, исходя из той же логики, следовало бы считать всех военнопленных мятежников арестованными бандитами, и тоже поступать с ними соответственно. Но у нас нет такой возможности.

- Еще бы! Армия, состоящая из более чем полумиллиона бандитов… - Линкольн оглядывается на идущего позади секретаря. - Как тебе это звучит, Джо?

- Да, это очень забавно, мистер Линкольн.

Сегодня молодой человек молчалив и задумчив. Может быть, он устал, а может быть, на него так действует погода.

- Надеюсь, нам не придется часто иметь дело в подобными юридическими казусами. А вообще, лучшее средство, это захват вражеских портов и ужесточение блокады. Тем самым мы лишим корсаров возможности пользоваться плодами своих подвигов. Сегодня будет уместно поговорить с генералом о следующей экспедиции.

Имеется в виду генерал Мак-Клеллан. На город Вашингтон опускаются сумерки, пытается моросить дождь, тускло горят фонари. Хей рассеянно поднимает воротник. Впрочем, цель совсем близка - это штаб генерала Мак-Клеллана.

- Сэр?

От часового, который стоял у крыльца двадцать три дня назад, этот выгодно отличается. В руках у него не европейская рухлядь образца наполеоновских войн, а новая винтовка системы Спринфилда. Еще миг, и он узнает характерную внешность президента Соединенных Штатов. Следующий вопрос задает уже дежурный офицер.

- Вы к кому, сэр?

- Нам хотелось бы видеть генерала Мак-Клеллана.

- Сожалею, мистер Линкольн, генерал уехал на свадьбу к одному из своих друзей.

Сьюарт смотрит на часы.

- А когда он предполагал вернуться?

- Полагаю, он должен вернутся уже скоро.

Президент и госсекретарь переглядываются.

- В таком случае, мы не против подождать его в гостиной.

- Как угодно, сэр.

Оказавшись в гостиной, Линкольн вытягивается в кресле у камина - в такой позе его ноги кажутся еще длиннее. Хей разглядывает висящие на стене картины. Сьюарт рассеянно кладет на стол цилиндр, затем прислоняет к ножке кресла трость с костяным набалдашником.

- Что это вы там рассматриваете, Джо?

- Картины. Кажется, вот эта написана во Франции.

- Может быть, она принадлежит нашему генералу? Он ведь бывал в Париже. Во время Крымской войны и перед мятежом. Из-за которого был вынужден прервать свой медовый месяц.

- Или хозяину дома, - рассеянно произносит Хей.

Кажется, об этом уже говорилось - хозяином дома является уже знакомый нам капитан Уилкс, новости о "подвиге" которого еще не достигли Вашингтона. Ничего, скоро дойдут - через два дня "Сан-Джасинто" бросит якорь у форта Монро, от которого к столице проложен подводный телеграфный кабель.

Линкольн ухмыляется.

- А вам, Джо, приходилось бывать в Париже? - спрашивает он вдруг.

- Нет, мистер Линкольн.

- Вот и мне тоже не пришлось.

- Может быть, побываете после войны.

- Мне начинает казаться, что я не переживу этой войны.

Фраза произносится без всякой рисовки. Сьюарт задумчиво смотрит на президента. Он на восемь лет старше Линкольна, он был видной политической фигурой еще тогда, когда нескладный адвокат из Иллинойса был мало кому известен, он был одним из кандидатов в президенты на последнем съезде Республиканской партии, он дал себя уговорить занять пост госсекретаря незадолго до иногурации Линкольна, и он никогда не скрывал, что считает себя более достойной кандидатурой для президентского поста.

- Что если нам попросить чаю?

- Почему бы и нет?

Оглянувшись, Сьюарт тянется к колокольчику. Хей тем временем переходит к другой картине. Он успевает изучить ее, и следующую, и постоять у окна, полюбовавшись на тусклый уличный пейзаж, и полистать лежавшую на столе книгу, слушая, о чем говорит его патрон, и положить книгу на место, и присесть в одно из кресел...

Генерал Мак-Клеллан входит в дом преувеличенно твердым шагом человека, убеждающего всех, в том числе и себя, что выпив немного лишку, он, тем не менее, остался трезв. Из гостиной слышно, как слуга докладывает ему о визите «мистер Линкольна и мистера Сьюарта». А вот ответа генерала не слышно. Может быть, он не прозвучал вообще. Несколько секунд спустя звук кавалерийских сапог отдается на ступеньках деревянной лестницы.

Еще через минуту Сьюарт снова берется за колокольчик.

- Что сказал генерал? - интересуется он.

- Сэр, генерал ничего не сказал. Но, кажется, он лег спать.

Лицо Линкольна принимает одно из своих трудноописуемых выражений. Сьюарт выглядит сдержанней. Кажется, юмористическая сторона ситуации для него не на первом месте.

- Ну, что же... - произносит президент Соединенных Штатов. - В таком случае, нам остается только пожелать генералу спокойной ночи.

Они выходят на улицу. Оступившись в темноте, Сьюарт неразборчиво ворчит. Кстати или некстати Хей припоминает факельное шествие, состоявшееся на этом самом месте ровно десять дней назад. Его устроила дивизия Бленкера в честь повышения в должности генерала Мак-Клеллана.

- Вам очень жаль потерянного времени? - интересуется Линкольн, адресуясь к Сьюарту.

- Вам не кажется, что военные власти в нашей стране начали подминать под себя гражданские? - звучит вопросом на вопрос.

- Дорогой мистер Сьюарт! - звучит из сумерек. - Если потребуется, для того, чтобы наш генерал принес обещанные им победы, я готов не только сидеть у него в прихожей, но и повести за узду его коня.

Сьюарт что-то ворчит. Следующая фраза звучит ясней:

- А если этих побед не будет?

 

На следующий день, после обеда, заключенные тюрьмы Либби снова слышат топот сапог. Раздается лязг замка, лязг засова, дверь в коридор распахивается, в помещение входит "голландский сержант" и следом за ним двое солдат. У одного из них висит на руке свернутая кольцом железная цепь - которую он с лязгом разворачивает, раскладывая по центру помещения. Сидящие за столами федеральные офицеры наблюдают за этим со вполне понятным мрачным любопытством. Цепь из рода тех, которые используют, чтобы сковывать вереницей "беспокойных" негров. Или опасных каторжников.

Через минуту в помещение входит майор Гиббс. Мы уже встречались с этим джентльменом четыре дня назад, когда он проводил перекличку.

- Всем построится!

Шорох, ступ отодвигаемых табуретов, шарканье ног. Пока офицеры строятся, майор Гиббс замечает протянутую по полу цепь.

- Это еще что такое!? - интересуется он, оглядываясь на сержанта Вуза.

- Это приготовлено для конвоирования заключенных, сэр! - объясняет тот.

Гиббс смотрит на "голландского сержанта" с выражением, не совсем понятным. Может быть, ему представляется картинка в каком-нибудь иллюстрированном еженедельнике, на которой будут изображены зверски скованные люди в синей форме федеральных офицеров, с измученными, полными отчаянья лицами, и он, майор Гиббс, с радостной звериной улыбкой, размахивающий окровавленной плетью…

- Я думаю, что сумею перевести заключенных без этой цепи.

- Как угодно, сэр!

Еще одна мысль, мимоходом возникшая в сознании майора Гиббса, пророческая, и тут же забытая: если этот исполнительный сержант когда-то будет повешен, то вовсе не из-за недостатка служебного рвения.

- Зачитайте список.

- Есть, сэр! - следует шелест бумаги. - Полковник Когсвелл!

Гиббс делает едва заметный жест, давая понять, что названный офицер должен выйти из строя. Сержант Вуз продолжает зачитывать:

- Полковник Раймонд Ли! Полковник Вуд! Майор Ревер…

И вот, тринадцать офицеров федеральной армии, конвоируемые отделением солдат, уже шагают по улицам Ричмонда в сторону каторжной тюрьмы Хенрико. Тяжеловесное кирпичное здание выглядит мрачно, и настроение пленных не поднимается, когда проведя заключенных через двор, надзиратель вводит их в камеру размером семнадцать на одиннадцать футов. Два зарешеченных, высоко расположенных окна, прочная дверь, для взлома которой потребуется настоящий таран, голые кирпичные стены, грязный пол…

- Мрачноватое место, джентльмены! - произносит полковник Ли.

- Я бы выразился посильнее, сэр, - отзывается капитан Роксвуд.

Дверь камеры захлопывается. Прежде, чем кто-нибудь из тринадцати офицеров снова перешагнет ее порог, пройдет много дней и случится многое. Например?

Например, шлюп "Сан-Джасинто" бросит якорь у форта Монро, и воздух дипломатических коридоров по обе стороны океана запахнет предвоенным скандалом. На улицах Вашингтона и других городов мальчишки-газетчики будут кричать:

- Последние известия! Экстренный выпуск! Эмиссары Конфедерации захвачены! Подробное сообщение! Мейсон и Слайделл отправлены в форт Уоррен!

 

- Боюсь, что подвиг капитана Уилкса будет мне мешать спать по ночам.

Эту фразу Линкольн произносит на следующий день, снова обнаруживая в себе дар предвидения. Всего три часа назад на его стол легло донесение капитана Уилкса, переданное по подводному кабелю из форта Монро.

- Я неважный призовой юрист, но я думаю что это только красивое оправдание, будто Уилкс считал необходимым этот захват в открытом море. У него не было права превращать свой квартердек в призовой суд.

Самое время созвать внеочередное заседание кабинета. Но пока в комнате только Монтгомери Блейр и Густав Фокс. Последний прибыл в Белый дом, чтобы сопроводить президента в Вашингтонское адмиралтейство.

- А вы как полагаете, что он должен был сделать?

- Меньшее, что он должен был сделать, раз уж он считает себя знатоком международного права, это арестовать судно и привести его в один из наших портов для правильного призового суда. Дядюшка Гедеон в восторге от его решительности. А между тем, рапорт капитана Уилкса производит довольно двойственное впечатление.

- А что он пишет в рапорте? - интересуется генеральный почтмейстер.

- Судите сами. Он приходит в Гавану, узнает о том, на каком пароходе Мейсон и Слайделл должны плыть в Англию, потом он болтается у кубинских берегов, якобы в поисках «Самтера», зачем-то заходит в Ки-Уэст, где вроде бы рассчитывает найти один из кораблей мексиканской эскадры, чтобы вместе с ним перехватить «Трент». Узнав что последний корабль, который туда заходил, отправился на соединение с эскадрой Дюпона, он возвращается... Все это выглядит как колебания. Мне приходит в голову, что Уилкс хоть и хотел прославить свое имя подвигом - лучше бы он поймал «Самтер»! - но испытывал сомнения, и какое-то время был не против разделить ответственность за этот свой "подвиг" с кем-нибудь еще.

В общем, мнение президента страны идет совершенно вразрез с ликующим тоном сообщений национальных газет.

- А пока, нам надо подумать о том, как, по возможности, избежать неприятностей с Англией. Кажется, мистер Стюарт тоже настроен воинственно. Только он забывает, что у нас нет возможности вести одновременно две войны.

Этим вечером, в Ричмонде, капитан Кеффер поставит в графу начерченного на стене календаря второй угольный крест. Завтра утром Джон Эриксон отправится на верфь, чтобы посмотреть как проходит монтаж палубы его "броненосной батареи"…

 

- Мистер Эриксон, у меня есть несколько важных вопросов по поводу вашей батареи.

Сквозь стекла мутного, в дождевых потеках окна, слышны визг пил и удары плотницких молотков. На столе перед Эриксоном лежит сборочный чертеж, способный удивить даже дилетанта, а специалиста навести на массу недоуменных вопросов.

- Присаживайтесь, коммодор.

- Мистер Эриксон, вы читали, что пишут о вашей батарее в газетах?

- Читал, - подтверждает знаменитый изобретатель. - Если, конечно, мы имеем в виду одни и те же газеты.

Коммодор Смит демонстрирует недельной давности номер «Нью-Йорк Геральд». Статья называется “Безумие Эриксона”. Она помещена рядом с сообщением об отставке генерала Скотта и назначении генерала Мак-Клелланна главнокомандующим армий Союза. Пробежав взглядом несколько строк, шведский изобретатель швыряет газету на стол. Прежде чем продолжить разговор, он набирает в грудь воздуха и преувеличенно тихо вздыхает, как человек, решивший любой ценой сохранить самообладание.

- Скажите, коммодор, почему эта безграмотная писанина должна для меня что-нибудь значить?

- Вы считаете что она безграмотна?

- Считаю что да!

- Видите ли, мистер Эриксон, может быть она и безграмотна, но ее содержание очень соответствует моим собственным сомнениям.

- В таком случае, давайте будем обсуждать ваши сомнения, а не газетные статьи.

Немного смущенный уверенностью инженера, и намеком на собственную техническую некомпетентность, начальник Бюро адмиралтейств и доков начинает не с самого главного пункта.

- Мистер Эриксон, есть опасения, что сотрясение башни, вызванное боевыми залпами, окажется настолько сильным, что люди будут не в состоянии оставаться внутри нее и, тем более, окажутся не в силах обслуживать орудия.

- Вы напрасно беспокоитесь на этот счет. Сотрясение будет не намного больше, чем при стрельбе из крепостных орудийных казематов. Кстати, еще в Швеции я наблюдал за такого рода опытами. В небольшие казематы устанавливали самые тяжелые из существовавших в то время орудий. И стрельба из них шла без всякого вреда для орудийной прислуги.

Коммодор Смит без особого доверия выслушивает подробности.

- Какие еще есть сомнения относительно конструкции моей батареи? – интересуется изобретатель.

- Этот угол, который бронированный выступ образует с деревянным корпусом... При большом волнении вода будет обнажать днище, а при последующем соприкосновении с ней корпус будет получать такой сильный удар, что люди не смогут устоять на ногах.

Кажется, к этому вопросу Эриксон не совсем готов. Вместо того, чтобы дать подходящую отповедь, он поворачивается к конторке, отодвигает какой-то ящик, и достает два листа, исписанных цифрами и формулами.

- Несколько дней назад вы писали мне, что при своей тяжести судно не сможет удержаться на воде, а если и удержится... Вот, это расчет водоизмещения, можете сами ознакомится с ним. А также представить его суду тех “опытных кораблестроителей”, о которых вы мне писали.

Смит бросает на листы тот особенный взгляд, которым обыкновенные люди посмотрели бы на древнеегипетские папирусы, если бы их предъявили в качестве юридических письменных документов. За окном начинает темнеть. Чиркнув каминной спичкой, Эриксон зажигает керосиновую лампу.

- Коммодор, вы помните историю со взрывом пушки на “Принстоне”? - вдруг спрашивает он.

Смит подтверждает, что да, помнит.

- А вы помните, что тогда писали газеты? – снова интересуется Эриксон. - Что я безграмотный проходимец, моральное чудовище... А вы знаете, под чьим именно присмотром отливали ту проклятую пушку?

И разумеется, через несколько секунд произносится имя Роберта Стектона.

- Газетчики набросились на меня как шакалы! - с запальчивостью продолжает Эриксон, изменяя обычной скандинавской сдержанности. - Без всякой вины я был с ног до головы облит грязью. Меня травили как последнего отщепенца. Не было упущено ни одного повода для клеветы. А между прочим, все паровые фрегаты, которыми в последующие годы пополнялся флот Соединенных Штатов, строились по образцу моего “Принстона"!

Это может оказаться началом целой речи - говорить есть о чем - но собеседников отвлекает раздавшийся за окном грохот. Они подходят к окну. Но это всего-навсего развалился разгружаемый штабель досок.

- Мне остается только верить вам, учитывая ваш авторитет.

Эриксон внезапно успокаивается.

- Разумеется, коммодор! - подтверждает он. - Черт побери! А кому же еще вы должны верить!?"

 

 

 

На этом месте мой телефон затарахтел снова.

- Так вот, насчет тупой домохозяйки, - как ни в чем не бывало, продолжил Вовка. - Может быть, эта баба, которая написала «Унесенных ветром», действительно была домохозяйкой и действительно по жизни тупой. Я не в курсе. Коль, ты не задумывался, почему так получается, что хорошие, талантливые книги часто бывают умнее, чем люди, которые их писали?

Под "этой бабой", надо понимать, имелась в виду Маргарет Митчелл. Теперь наступила моя очередь мычать. Как человек, имеющий некоторое отношение к литературе, я был уверен, что разбираюсь в ней больше, чем этот пивной менеджер.

- Вов! - начал я. - А ты уверен, что эта идея это не нонсенс вообще? Как бы это... - Тут я осекся, пытаясь получше сформулировать возражение.  - Как бы, результат творчества адекватен творцу. Или, лучше сказать...

Вовка не стал ждать, пока я сумею породить более продвинутую формулировку.

- Ну, для начала, - сказал он. – Примитивный пример. На прилавках, витринах, и так далее, можно сплошь и рядом увидеть замечательно красивые вещи, авторы которых интелегентуально довольно убоги, а чисто по человечески мелки и пошлы. Примеры нужны?

- Ну так это ведь ремесленники, - сказал я. - А мы вроде говорим об искусстве. То есть, об искусстве литературного творчества, - исправился я.

Вовка хмыкнул.

- Я могу тебе сказать, что любое искусство построено на ремесленничестве. На технике, иначе говоря. Кстати, я вот до сих пор точно не помню, в чем именно разница между ремесленничеством и искусством.

Это была стопроцентная провокация, но я оказался к ней не готов.

- Ну!! - сказал я. - Это же....

И замолчал. Как выяснилось, в чем суть этой разницы, я тоже не помнил.

- По-моему, это слишком гнилая тема, - сказал Вовка. – Сплошная словология. Нырнуть и не выплыть. Если проанализировать побольше случаев, в которых используется слово “искусство”, можно сделать вывод, что оно означает всего-навсего некоторую продвинутую степень владения ремеслом. Техникой. Искусство живописи, искусство верховой езды, боевое искусство....

- Искусство карманника, - ехидно сказал я.

- Между прочим, да! - подтвердил Вовка. - Кстати, чтобы умело вытащить кошелек, умения надо побольше, чем чтобы написать иную картину. А то вот на днях зашел я в одну галерею авангарда, эту… как ее… не то «Торнадо», не то «Борей». Очень захотелось этих художников построить в колонну по четыре, и отправить куда-нибудь в школу детского и юношеского творчества. Чтобы они там порисовали яблоки, шары, кувшины. Узнали что-нибудь о законах перспективы…

В этот момент у меня мелькнула некая светлая искорка озарения:

- Слышь, Вов! – сказал я. - А ты часто слышал словосочетания типа “искусство сантехника”, “искусство зубного врача”? Или “искусство менеджера”.

- “Искусство менеджера” я слышал, - сказал Вовка. - А “искусство менеджмента” еще чаще.  Больше чем достаточно. А что ты этим хочешь сказать?

- Я вот подумал сейчас, что на самом деле искусство это определенная степень владения техникой на уровне интуиции.

- Сам придумал? – с уважением спросил Вовка.

- Не знаю. Может быть, - сказал я. - Слушай, с чего мы начинали?

- С “Унесенных ветром”, - подсказал он. - Типа их написала тупая американская домохозяйка, а значит и сама книга есть тупой нехороший бред.

- Ага! - вспомнил я. - А, по-твоему, бывает так, что сам автор тупой-тупой, и вообще чмо, но на нем лежит благодать, и в назначенный день с небес спускается ангел Джебраил, диктует ему книгу, попутно исправляет в ней орфографические ошибки, расставляет пропущенные запятые и так далее, эту книгу все читают, и выясняется что она гениальна, а значит и ее автор - гений?

- Ну, начнем с того, что эта дама, которая написала “Ветром унесенных”, очень бойко владеет пером, - сказал Вовка. - Я сомневаюсь, что кто-нибудь из тех интернетовских обсирателей сможет описать на таком же уровне, ну скажем, тусовку своих знакомых.

- Она, кстати, не про своих знакомых писала, - заметил я. - А про события... - я бегло посчитал, - ...чуть ли не вековой давности. Которых она сама, естественно, не видела.

- А ты помнишь, было у нас в свое время немало писателей, довольно неплохо писавших об Отечественной войне, но тоже ее не видевших? – спросил Вовка. - Это были люди из поколения, которое выросло на рассказах фронтовиков. Им писать о войне было еще легче, чем самим фронтовикам.

- Почему? - спросил я.

Вовка сделал паузу.

- Ты наверное, слышал о том, что искусство, даже в своем максимально честном варианте, никогда не соответствует, и не может соответствовать реальной жизни? - спросил он после этого.

Мне вспомнился имевший место днем разговор о растяжках. А еще тот пассаж из “Хромой судьбы” Стругацких, где главный герой рассуждает о разительном несоответствии своей собственной психологии с психологией стандартного литературного героя.

- Да, конечно, - подтвердил я. - Напри...

- Вот именно! - перебил меня Вовка. - И не только художественная литература. Есть стороны жизни, которые люди невольно стараются забыть, растворить на фоне других событий. Бывает что их, наоборот, вытаскивают, выпячивают, размахивают ими и эпатируют, но вот воспринимать их как равноправные стороны жизни мешает какие-то свойства самого человеческого сознания.

- Яснее нельзя? - попросил я. - Скажем, привести примеры. Для наглядности.

- Да пожалуйста! - сказал Вовка. - Мне вот напомнилось недавно, в конце Афганской войны вышла такая книжка “У войны недетское лицо”. Помнишь?

- Хм! Нет, конечно! - ответил я. - Когда это было!

- Из нее отрывки в “Комсомольской правде” печатались, - продолжил Вовка. - Ее одна баба-журналистка написала, на основе своих разговоров с участниками войны. О всяческих беспределах, зверствах, моджахедах, которые резали наших, наших, которые резали всех ихних без разбору, дедовшине, “черных тюльпанах”, наркоте в цинковых гробах, медсестрах-шлюхах, офицерах-насильниках, ну и так далее, и все такое прочее. Очень было эпатирующее чтиво, особенно тогда, по новизне гласности.

- Вспомнил! - озарило меня. - Хм... Надо же!

- То-то! - сказал Вовка. - А я вот тебе другой пример приведу, – продолжил он, так и не пояснив, при чем тут книга об афганской войне. – Ты в курсе, если не ошибаюсь, что мой дед в свое время был более-менее значительным - ну, по своим, местным масштабам - партийно-хозяйственным работником?

- Да, что-то такое я слышал, - подтвердил я.

- Ну вот. Он прошел большую часть войны на передовой, потом учился, начал работу с низов, никогда не участвовал ни в каких махинациях и интригах, был человеком порядочным, работоспособным, ну и, фактически, сделал свою карьеру именно благодаря этим качествам. При всем том, что он в принципе звезд с неба он не хватал. Под конец ему стали грамоты и ордена давать, посылать в качестве голосующей единицы на партийные конференции. Один раз даже на Генеральный съезд партии. В эпоху дедушки Брежнева.

- Ну понятно! - сказал я. - Надо же, чтобы кто-то не только следил за чистотой линии партии и интриги плел, но еще и работал.

- Что-то вроде этого, - подтвердил Вовка. - Когда я пытался расспрашивать деда о войне - я еще пацаном был - меня просто убивало, какие его рассказы были короткие, сухие и серые. Неинтересные. Ему просто не хотелось об этом рассказывать. А вот когда я вырос, мне попались его документы, и я понял что биография его была даже интересней, чем я мог предполагать. А вот рассказы - увы! А ведь у него была хорошая память. Все дело, как я понимаю теперь, именно в памяти и в личной честности. За свою жизнь он видел многое, что плохо укладывалось в рамки его представлений. Поэтому его сознание просто как бы загоняло эти воспоминания в темные углы памяти. Все что он видел и слышал о чистках, заградотрядах, репрессиях, бездарном командовании, безнаказанно жиреющих спекулянтах и тыловых крысах, ну и вообще, всяких жестокостях и несправедливостях. А если его заставляли вспоминать прошлое, эти вещи грозили снова вылезти из этих углов. Признать их равноправными сторонами окружающей действительности, а не какими-то там перегибами и отдельными недостатками, означало признать ложью все общепризнанные представления. Во многие из которых он верил с ранней юности. Понятно, он этого не мог сделать, - Вовка вздохнул.

- А кстати, почему? – спросил я.

- Что «почему»? – переспросил он.

- Я хотел спросить, почему не мог признать все эти безобразия равноправной частью действительности? – повторил я. – Ну понятно, это грозило неприятностями…

- Не в этом дело, - сказал Вовка. – Он не мог даже признать это внутри себя. А потом жить дальше, держа дулю в кармане. Тут дело вовсе не в банальной трусости.

- А в чем? – спросил я.

- В смысле жизни, - ответил Вовка. – Вернее, в осмысленности жизни. Если бы он… Подожди!

Надо понимать, Вовка находился на работе. Я услышал какие-то бубнящие голоса на заднем плане. Отдельные слова мое ухо четко выделяло, но вот их общий смысл ускользал.

- Ну и в баню!! - вдруг разразился Вовка. - Пускай этим Петрович занимается! Я что, шофер вам? Или мальчик на побегушках?

- Кому это ты!? – зачем-то поинтересовался я, почти уверенный, что Вовка меня не слышит.

И опять ошибся.

- Коллегам, - ответил он более спокойно. - Товарищам по работе. Друзьям, - последнее слово прозвучало почти нежно. - Ты никуда не уходишь?

- Пока нет, - ответил я.

- Я перезвоню! - сказал Вовка.

И отключился. Положив трубку, я снова поглядел на экран.

 

Следствием предыдущего разговора было тот, что в последующие минуты я довольно отрешенно пропустил через свое сознание технические детали монтажа палубных бимсов "броненосной батареи". И красочные подробности перестрелки между береговыми укреплениями Пенсаколы и фортом Пикенс, которая, начавшись по инициативе полковника Брауна, продолжалась целых два дня, в результате чего сгорел городок Варрингтон. И о том, как пакетбот "Трент" прибыл в Лондон, и что по поводу захвата посланников Конфедерации написала лондонская "Таймс". И о чем через три дня после прихода "Трента" беседовали американский посол Адамс и лорд Рассел. И какой меморандум отправил английскому правительству госсекретарь Сьюарт. И о том, какое влияние на все эти события оказал принц-консорт Альберт. И о чем разговаривали между собой тринадцать заключенных каторжной тюрьмы Хенрико, в то время как "каменная флотилия" пыталась заблокировать Чарльстон. И как коротали время гарнизоны вашингтонских фортов, и чем в это время занимались их противники по другую сторону "нейтральной полосы". И о том, как а Вашингтон пришла нота английского правительства, и какой спор по поводу "Дела "Трента"" состоялся на заседании кабинета министров, и о том, как…

Таким образом, действуя кнопочкой “Page Down”, я почти неосознанно перелистал почти полтора месяца событий истории Североамериканских Соединенных Штатов, более-менее сознательно вчитавшись в текст снова после того, как в канун Рождества на прием к Линкольну явился бизнесмен из Нью-Йорка с рекомендательным письмом от миллионера Джона Астора и...

 

«…Бизнесмен из Нью-Йорка действительно имеет при себе рекомендательное письмо влиятельного земляка.

- Что я могу сделать для вас?

- Мистер Линкольн, я пришел к вам по поводу дела капитана Гордона.

За окном можно увидеть усыпанные рождественским снегом деревья и ряды сугробов вдоль расчищенных дорожек к Белому дому. На часах половина двенадцатого, на календаре двадцать четвертое декабря.

- Мистер Линкольн, вам не кажется, что вынесенный капитану Гордону приговор слишком жесток?

- Вы имеете в виду того самого капитана Гордона, который в устье Конго взял на борт своего корабля девятьсот негров и был захвачен с ними в открытом море? - уточняет президент Соединенных Штатов.

С того дня, когда американский снаряд разорвался впереди по курсу "Трента", прошло сорок шесть дней. Полномочные представители конфедерации по прежнему коротают время в форте Уоррен, но уже можно более-менее точно предсказать, чем эта история будет завершена. Вчера, получив на сей счет четкие указания (“...поскольку Мейсон и Слайделл, оказывается, белые слоны и... ...у нас нет возможности вести одновременно две войны...”), госсекретарь Соединенных Штатов заперся в своем кабинете, чтобы к завтрашнему дню составить ответ на английский ультиматум.

- Да, того самого, мистер Линкольн.

- Должен напомнить вам, что лично я не выносил никаких приговоров. Вердикт вынесен присяжными, а меру наказания определил судья, согласно законам Соединенных Штатов.

- Мистер Линкольн, я не оспариваю правильности вердикта присяжных. Но сама мера наказания слишком жестока. Вы же помиловали экипаж “Саванны”!

Посетитель начинает ощутимо нервничать. Линкольн, напротив, становится еще невозмутимей.

- Фактически да, - подтверждает он. - Хотя, если быть юридически точным, я не отменил, а только приостановил действие приговора. Если бы я этого не сделал, Девис казнил бы за каждого из моряков “Саванны” по одному федеральному офицеру. Если вам известно, он приказал заковать в цепи полковника Коркорана и других офицеров, взятых в плен при Манассасе, и объявил, что намерен выкупить ими жизнь своих корсаров. Санкционировав приговор, я не приблизил бы нашу победу, а только еще более ожесточил войну. Мне совсем не хотелось бы этого.

- Но “Саванна” был капером, а судно Гордона контрабандистом! Вам не кажется, что преступление контрабандиста никак не может быть большим, чем преступление корсара? Делом справедливости было бы, помиловав первых, помиловать и второго.

- Никакой справедливости в этом нет. Экипажу капера была сохранена жизнь потому, что нас к этому принудили мятежники. Строго говоря, признав эту войну усмирением мятежа, мы имеем юридическое право поступать с захваченными на поле боя мятежниками так же, как с захваченными в море корсарами. А с теми, в свою очередь, обращаться как с пиратами. Разница только в том, что работорговцы, к счастью, еще не представляют собой силы, которая смогла бы навязать свою волю правительству Соединенных Штатов. В отличие от мятежников Юга.

- Только в этом и вся разница?

- Да.

- А вас не смущает то обстоятельство, что Гордон окажется единственным работорговцем за всю историю нашего государства, по отношению к которому будет применена смертная казнь?

Может показаться, что впервые за время разговора Линкольн начинает испытывать колебания. Подбирая фразы, он внимательно смотрит на собеседника,

- Нет, - это слово звучит очень мягко. -  Может быть, именно поэтому капитан Гордон должен быть казнен. Я немного ознакомился с проблемой контрабандной торговли неграми, и то, что я при этом узнал, достаточно отвратительно, - пауза. - У вас еще есть ко мне какое-то дело, мистер...

Посетитель медлит.

- Нет. Прошу прощения, что побеспокоил вас, мистер Линкольн.

За окном, с медленно темнеющего неба, продолжает идти редкий снег. В снегу не только деревья, в снегу крыши домов, в снегу недостроенный монумент Вашингтону, в снегу леса над недостроенным куполом Капитолия, работы на котором приостановились в те дни, когда был обстрелян форт Самтер. Кажется, будто это случилось бесконечно давно.

 

- Мне интересно, ушли ли отсюда все, оставив здание совершенно пустым, или кто-нибудь тут все-таки остался?

Девять часов спустя. На часах половина двенадцатого. Иначе говоря, наступила ночь. Услышав шаги и бормотание, дежурный клерк Военного Департамента выглядывает в коридор. Об экстравагантных привычках президента США он наслышан, как и все. Но увидеть президента сейчас, он, все-таки, не ожидал.

- Добрый вечер, - голос Линкольна звучит немного смущенно. - Я вообще-то искал человека, который иногда ходит со мной стрелять.

- А! - вспоминает клерк. - Я знаю его. Это наш посыльной из департамента артиллерии. Но он уже ушел домой. Я могу помочь вам, мистер Линкольн?

- А сможете?

Несколько минут спустя - в далеком Ричмонде отходящий ко сну капитан Кеффер успел поставить в вычерченной на стене графе еще один угольный крест - президент Соединенных Штатов и дежурный клерк оказываются на лужайке к югу от Белого дома. Хрустя снегом, один из часовых направляется в их сторону, но узнав знакомую долговязую фигуру в цилиндре, останавливается. Отдав клерку карабин - даже издалека бросается в глаза, насколько он короток по сравнению с обычной винтовкой Спринфилда - Линкольн подходит к ограде, что-то закрепляет на ней, потом поворачивается и отмеряет шагами расстояние, приблизительно равное сотне футов. Слышен неясный голос. Клерк подходит к нему, они неслышно переговаривается, после чего президент быстро поднимает винтовку на уровень глаз. Звучит выстрел. Президент опускает карабин на уровень груди. Если он хочет перезарядить его, то делает это очень необычно. Вместо привычных манипуляций с шомполом, бумажным патроном и капсюлем он просто что-то передвигает под казенной частью ствола. После чего снова поднимает карабин. Гремит выстрел. Потом, с паузой в несколько секунд, гремит второй...

...третий...

...четвертый...

...пятый...

Всего звучит семь выстрелов. Перебросившись какими-то словами с президентом Соединенных Штатов, его спутник быстрым шагом направляется в сторону мишени. Вернувшись, он пару минут разговаривает с Линкольном - оба наклоняются, что-то разыскивая под ногами - а потом расходятся в разные стороны. Президент направляется к подъезду Белого дома, а клерк с коротким карабином в руках поворачивает к военному департаменту.

Поскольку потерянная гильза надежно утонула в снегу, единственным предметом, который часовой находит на месте событий, оказывается изодранный пулями клочок почтовой бумаги с водяными знаками Конгресса Соединенных Штатов.

 

В Ричмонде погода теплее. Только порой с неба срываются редкие, невидимые во мгле снежинки. Настроение тринадцати федеральных офицеров, коротающих дни в камере, предназначенной для пожизненных каторжников, далеко не радужное. В то самое время, когда президент Соединенных Штатов и клерк пытаются найти утонувшую в снегу гильзу, в коридоре каторжной тюрьмы Хенрико слышатся шаги.

А за ними звон ключей, лязг засов и скрежет петель. В камеру падает свет лампы. Он кажется очень ярким. Вслед за надзирателем входит человек, которого арестанты видят впервые.

- Добрый вечер, джентльмены!

Может быть, для кого-то он и добрый, но для этих тринадцати явно не самый лучший в жизни. Кстати, сегодня сочельник, что явственно следует из календарей, которые независимо друг от друга ведут капитаны Генри Роксвуд и Френсис Кеффер. Пришедший с тюремщиком человек хорошо одет, неплохо выглядит, и его зовут...

- ...Джон Фолкнер, джентльмены. Я недавно освобожден из форта Уоррен. Я побывал у заключенных в Нью-Йорке и Филадельфии, знаю как с ними обращаются и какие привилегии они имеют. Теперь я хочу узнать, как вы поживаете здесь.

Полковник Ли переглядывается с майором Воджесом и полковником Коркораном.

- Ну, надо полагать, они имеют не меньше того, что имеем мы, - предполагает он.

Несмотря на безупречный тон, трудно не заподозрить иронию. Огонь лампы, которую держит надзиратель, бросает свет на заросшие бородами лица офицеров в грязной голубой форме. Взгляд мистера Фолкнера оббегает периметр кирпичных стен. Складывается впечатление, что дополнительное освещение картину не улучшит. Следующий вопрос самому мистеру Фолкнеру кажется издевательским:

- Имеете ли жалобы?

Полковник Ли снова ловит на себе взгляды товарищей.

- Нет, благодарю вас, мистер Фолкнер, - спокойно отвечает он. - У нас совершенно нет никаких жалоб.

Выглядит он неважно. Фолкнер поворачивается к надзирателю:

- Чем они питаются?

- Бекон, сдобный хлеб, ячменный кофе.

- Это все, что они получают?

- У меня имеются на этот счет письменные распоряжения.

Мистер Фолкнер делает глубокий вздох - стоящий в помещении запах тоже о многом говорит.

- Какие физическими упражнениями вы занимаетесь?

Кто-то, воспитанный не столь безупречно, как полковник Ли, выдает себя смешком.

- Мы не выходим из этой камеры.

- Вы получаете газеты?

- Нет.

- А какое-нибудь другое чтение?

- Ничего.

Картина достаточно полная. Мистер Фолкнер тоже хорошо воспитан, и избегает преувеличенной патетики.

- Прежде чем лечь спать, я увижу мистера Девиса и исправлю все это, - обещает он. - До свиданья, джентльмены!

Тюремщик чуть медлит, пропуская важного гостя. Свет лампы заслоняется его спиной, дверь захлопывается и снова становится темно. Можно слушать шаги и удаляющиеся голоса:

- Чьи письменные распоряжения вы имеете?

- Майора Гиббса, сэр.

- Вы хотите сказать, что майор Гиббс велел содержать военнопленных в условиях, которые предназначены только для пожизненных каторжников?

- Я только выполнял полученные мной приказания, сэр.

- А майор...

Сидящие в камере офицеры дослушивают разговор, насколько его можно расслышать. Пора делится впечатлениями.

- Если этот джентльмен сидел в форте Уоррен, по его виду я не сказал бы, что там плохо живется.

- Интересно, он действительно настолько важная птица, что может беспокоить во время ужина Джефа Девиса?

- Ну, я думаю, мы узнаем об этом не раньше, чем завтра.

Под кем-то шелестит соломенный тюфяк.

- Вот именно. Поэтому...

 

Утром на следующий день снова раздается лязг замка. На этот раз надзирателя сопровождает не щеголеватый мистер Фолкнер, а начальник тюрьмы Хенрико.

- У меня к вам хорошие новости, джентльмены! - сообщает он. - Приказом генерала Уингера вам дается право на часовую прогулку во дворе. Кроме того, вы можете покупать на собственные деньги все, кроме алкогольных напитков и оружия.

Офицеры переглядываются. Невысказанный вопрос будет озвучен позже: “Кто бы мог подумать, джентльмены, что мы получим рождественский подарок от Джефа Девиса?”

- А через кого мы можем покупать все это, сэр? - интересуется лейтенант Перри.

Надзиратель оглядывается в сторону коридора.

- Подойди-ка сюда! - обращается он. - Вот через него!

И указывает на возникшего в проеме двери негра. Раньше этот негр приходил только забрать судно для испражнений.

- Ну, подходи-ка сюда, парень! - до войны полковник Ли имел дела в Ричмонде, и в этом городе у него остались знакомые. - Я дам тебе адрес одной миссис. Ее зовут Иан Лью.

Негр расплывается в улыбке.

- Масса, я знаю миссис Лью! - радостно заявляет он. - Ту, которую зовут "сумасшедшая Лью"!

- В самом деле, ее так зовут?

- Да, масса! А еще "сумасшедшая спорщица"!

Полковник Ли переглядывается с полковником Коркораном. И усмехается.

- Ну, пусть так. Отправляйся с миссис Лью и передай ей, что меня зовут полковник Рейдмонд Ли, и что я послал тебя из тюрьмы Хенрико. Я напишу записку. Ты знаешь, где живет миссис Лью?

- Да, масса!

- Отлично! Передай ей еще...

На часах половина двенадцатого. В Вашингтоне, в Белом доме, за закрытыми дверьми, уже полтора часа идет совещание кабинета. Первым и последним пунктом повестки дня числится “дело “Трента”. Зачитаны письма из Англии, от Ричарда Кобдена и Джона Брайта. Французский посол явился заседание лично. Хотя единственным членом кабинета, который по прежнему настойчиво сопротивляется выпуску конфедеративных эмиссаров, остается Гедеон Уоллес, совещание продлится еще два с половиной часа, завершившись результатом неокончательным, хотя и предсказуемым.

За это время сидящие в тюрьме Хенрико офицеры успевают получить праздничный обед: индейку, свежий хлеб и рождественский пирог. Кроме того, "сумасшедшая Лью" передала несколько номеров “Ричмонд Енквайвер” и “Ричмонд Диспетч”. Хотя “Трент” был задержан за несколько дней до перевода офицеров в каторжную тюрьму, о будоражащей воздух дипломатических коридоров истории заключенные  узнают только теперь. Из новостей международных самой свежей оказывается сообщение о смерти принца Альберта, из внутреннеполитических - о приеме Кентукки в качестве тринадцатого штата Конфедерации, самой же лично злободневной оказывается новость, что...

- Черт возьми! Оказывается, капитан Риккет уже на пути в Вашингтон!

Капитан Роксвуд шелестит другим номером “Диспетча”:

- И Альф Эли тоже. Можно им позавидовать.

Что касается полковника Ли, то ему на глаза попадается малозаметная на фоне остального текста заметка, сообщающая, что Вашингтоне началась эпидемия брюшного тифа.

 

- Так...

Это короткое слово падает из уст президента США два дня спустя, в телеграфной конторе военного министерства, во время прочтения очередной порции свежих телеграмм. Между тем, ничего особенного в прочтенной телеграмме нет. Завершается она фразой, которая в последнее время становится стандартной в рапортах армейских командиров: «По линии Потомака все спокойно»

Последняя телеграмма отправлена из городка Фредерика, и в ней сообщается что...

"Все тихо. Вернувшийся из Виргинии разведчик заявляет, что противник удалился в Уинчестер. 400 пехотинцев находится в Мартинсбурге. 500 кавалеристов заняты разведкой реки. Семь 34-фунтовых орудий расположены в Уинчестере, плюс одно 54-фунтовое. Генерал Джексон располагает приблизительно 7000 человек, из которых четыреста волонтеры, остальные милиция резерва, двенадцатью легкими орудиями и одним... "

- Добрались до изюма, - сообщает самому себе президент Соединенных Штатов.

Телеграмма подписана Моррисом Копландом, заместителем генерала Вильямса. Подобно всем прочим, сама по себе она едва ли наводит на мысли об изюме. Поймав рассеянный взгляд Линкольна, один из телеграфистов решается задать не раз возникавший вопрос:

- Мистер Линкольн! Что это такой за изюм, о котором вы всегда говорите?

Физиономия президента Соединенных Штатов растягивается в гримасе:

- Эта такая история о маленькой девочке, которая праздновала свой день рожденья. Ее родители позволили ей есть все, что ей хочется, и она набила свой желудок всякими вкусными вещами, начав натощак с изюма. Ночью девочке стало очень плохо. Когда прибыл доктор, она как раз вела счет всему, ей съеденному. Изучая содержимое судка, доктор заметил в нем некие маленькие черные объекты, только что появившиеся на поверхности. «Все в порядке, - сказал он встревоженным родителям. - Ребенок дошел до изюма». Вот так и мне, парни, когда я дохожу до сообщения, которое я вчера видел, мне кажется, будто я дошел до изюма.

Глядя на телеграфистов, Линкольн издает горлом непроизвольное "гх-м".

- А скажите-ка мне, парни, генерал Меигс сегодня здесь появлялся?

- Да, мистер Линкольн, - подтверждает солдат, справившись с гримасой смеха. - Он как раз просил передать - если вы спросите о нем - что он будет в своем кабинете.

- Отлично...

В это самое время освобожденные из форта Уоррен посланники Конфедерации садятся на английский пароход. Подойдя к окну, один из телеграфистов смотрит на одинокую долговязую фигуру в пальто, цилиндре и повязанной на шее шали, наискось пересекающую перекресток Пенсильвания-авеню и Семнадцатой улицы. Кабинет генерал-квартирмейстера Меигса находится в том же крыле "Северо-западного Исполнительного офиса" что и прежние апартаменты генерала Скотта, только этажом ниже. Поздоровавшись с дежурным сержантом, Линкольн поднимается по плохо освещенной лестнице, вызвавшей два месяца назад невысказанные вслух нарекания госсекретаря Соединенных Штатов, проходит по коридору, находит нужную дверь...

- Добрый вечер, генерал!

- Добрый вечер, мистер Линкольн!

Генерал-квартирмейстеру Меигсу около сорока пяти, у него высокий с залысинами лоб и короткая седая борода. Рост сидящего за столом человека определить трудно, а генерал как раз сидит за столом, на котором разложены какие-то бумаги, испещренные чернильными строчками и столбцами цифр.

Пауза. Умные глаза Меигса внимательно смотрят на президента Соединенных Штатов из-под седых бровей.

- Я рад, мистер Линкольн, что вы наконец-то решились дать заказ на многозарядные винтовки.

- Спасибо. Я думаю, это случилось бы раньше, если бы не возражения генерала Рипли.

Меигс кивает. Несколько из лежащих в его столе и в конторке бумаг имеют прямое отношение к делу о заказе магазинных винтовок системы Спенсера. Вопрос об их производстве в эти дни станет предметом закулисной, но ожесточенно борьбы между потенциальными производителями. Впрочем, вопрос о роли генерала Рипли Меигс сегодня деликатно обходит.

- Надо сказать, - произносит он после этого, - что и генерал Скотт, при всем моем к нему уважении, недооценивал магазинные винтовки и противился введению их в войсках.

Линкольн рассеянно кивает. Генерал-квартирмейстер делает безошибочный вывод, что причиной визита стал отнюдь не вопрос о магазинных винтовках, приказ о производстве десяти тысяч экземпляров которых сейчас проходит через его офис.

- Я хотел с вами посоветоваться, генерал... - Меигс молчит. Линкольн что-то быстро решает. - Вы знаете, вы были во многом правы насчет мистера Камерона.

- Я говорил вам, что думаю о нем, еще во время истории о закупке мулов.

Линкольн молчит. История о закупке мулов имела место еще в сентябре, когда политические позиции Камерона казались почти незыблемыми. Есть несколько причин, почему он решил начать этот разговор. Одна из них, если не самая веская, состоит в том, что на фоне общей картины вашингтонских нравов генерал Меигс кажется просто фантастически честным и прямым человеком. Всего год назад, контролируя перестройку здания Национального Капитолия и Почтового ведомства, он сцепился с военным министром Джоном Флойдом, в результате чего был отправлен во Флориду наблюдать за постройкой форта Джексон. На этом карьера сорокапятилетнего капитана была бы окончательно испорченна, если бы не ряд труднопредсказуемых событий, главным из которых стала сецессия Юга...

- Но еще больше меня беспокоит проблема генерала Мак-Клеллана.

- А что генерал Мак-Клеллан? - уточняет Меигс, ожидавший, что речь и дальше пойдет о Камероне.

Наверное, он уже был готов напомнить президенту страны о разваливающихся ботинках и одеялах, мушкетах ценой в три с половиной доллара, проданных армии за двадцать долларов, о непомерной доле военных заказов, переданных промышленникам "родного" Камерону штата Пенсильвания и...

- Меня беспокоит то, - объясняет Линкольн, - что я не могу заставить Мак-Клеллана по настоящему начать войну.

Брови, губы и морщины на лице генерала-квартирмейстера складываются в задумчивое выражение.

- Надо сказать, он очень много сделал, мистер Линкольн. Мы помним, чем была наша армия несколько месяцев назад. Сейчас это одна из самых больших и оснащенных армий мира.

- Совершенно верно! - охотно подтверждает Линкольн, непроизвольно одаривая собеседника одной из своих неповторимых гримас. - И эта армия ничего не делает!

Лицо Меигса не проясняется.

- В распоряжении Мак-Клеллана вместе с гарнизонами Балтимора и Аннаполиса более чем полтораста тысяч человек, - продолжает Линкольн. - И судя по тому, что мне приходится узнавать, до весны эти тысячи людей будут оставаться в бездействии.

Теперь Меигс формулирует вопрос:

- Мистер Линкольн... что именно, по вашему, эти люди могут сделать до весны?

- Не знаю. Но мне кажется, что Мак-Клеллан тоже этого не знает.

Как-то чувствуется, что к решительной критике генерала Мак-Клеллана Меигс не готов. Линкольн, наконец-то, встречается с ним взглядом.

- Генерал! Помнится мне, в свое время вы говорили мистеру Сьюарту - чтобы спасти страну, мы должны найти прирожденного генерала.

Лицо Меигса не выражает ни подтверждения, ни отрицания.

- Исходя из ваших слов, можно понять, что такого генерала сейчас у нас нет, - продолжает Линкольн.

- Я имел в виду только то, что за долгие годы мира наша армия пришла к состоянию, когда командные посты оказались заняты людьми, которые когда-то могли быть хорошими солдатами, но теперь просто занимают должности, на которых другие могли бы лучше их служить стране.

Эти слова были сказаны (вернее, написаны) еще в апреле, через три дня после падения форта Самтер, и тогда они звучали несколько  иначе, чем звучат теперь, почти девять месяцев спустя.

- А Мак-Клеллан? По вашему, он может оказаться именно тем самым, "прирожденным генералом"?

- Я знаю столько же, сколько и вы, мистер Линкольн. В западной Виргинии Мак-Клеллан одержал несколько побед местного значения. В последующие месяцы он занимался организацией Потомакской армии. С организаторской точки зрения его успехи замечательны и достойны того, чтобы попасть в учебники по военной администрации. Что же касается наших военных неудач, то ни одну из них нельзя поставить ему в вину с достаточным на то основанием.

В других устах эти слова могли бы прозвучать образцом уклончивого ухода от темы. Но это говорит человек, полтора года назад имевший мужество бросить вызов всесильной клике Флойда.

- А вообще, генерал, чем на самом деле отличаются "прирожденные полководцы" от прочих смертных людей?

Меигс едва заметно усмехается. Видимо, Линкольн пока сам не готов к решительному разговору о служебном соответствии Мак-Клеллана. И сегодня такого разговора не состоится.

- Я полагаю, только одним. Тем, что им удается добиваться побед.

Морщины на лице Линкольна разъезжаются в сторону:

- Ну, это, я полагаю, как раз результат их отличий!

- Отличий в чем, мистер Линкольн?

- Отличий от всех остальных. Ведь, если почитать истории о полководцах, узнаешь, что все они обладали массой необыкновенных качеств. Как Наполеон, или Александр Македонский.

Меигс едва заметно усмехается:

- Относительно Александра Македонского очень трудно что-то доподлинно сказать, настолько это было давно. А что касается Наполеона, то в начале своей военной карьеры это был застенчивый юноша, на которого не обращали внимания девушки и который перед своими сверстниками мог похвастаться только замечательным знанием математики и баллистики. На самом деле, мистер Линкольн - во всяком случае, я так считаю - человек, способный быть прирожденным полководцем, ничем особенным не отличается от других людей. Это уже потом такому человеку приписывают бездну невероятных качеств и он становится легендой при жизни, так что даже видя его воочию, трудно разглядеть в нем просто живого человека.

- То есть, из всего этого можно сделать вывод, что единственный отличие прирожденного полководца от остальных людей…

- Только то, что ему почему-то удается побеждать.

Линкольн усмехается. И будто только теперь вспомнив про стул, садится напротив Меигса.

- Кстати, что вы думаете насчет генерала Шермана? Я имею в виду, - быстро добавляет Линкольн, - не Томаса Шермана, а Уильяма Текумсе Шермана.

Иначе говоря, не того Шермана, который в данный момент, находясь в бывшем штабе генерала Дрейтона, изучает донесения об опасном сосредоточении сил противника на материковом берегу реки Кузо, а того, который уже более полутора месяцев руководит обучением новобранцев в лагере Бентон Барракс.

- А что Уильям Шерман? – переспрашивает Меигс.

- Просто вчера мне задали вопрос: каким образом сумасшедший человек может оставаться служить в армии в звании генерала?

Меигс усмехается.

- Ну, насколько мне известно, самый суровый диагноз генерала Шермана звучит как «маниакальная депрессия». Что вовсе не равносильно сумасшествию. На должности, на которой он находится сейчас, генерал не способен натворить ничего опасного. Хотя - если вас интересует мое личное мнение, мистер Линкольн - я бы не советовал вам выдвигать Уильяма Шермана на более ответственные командные посты.

 

На календаре двадцать восьмое декабря. Год 1861-й готовится подводить свои не слишком определенные итоги. Полномочные послы Конфедерации могут любоваться с борта английского парохода на тающие берега американского континента. Армия Потомака по-прежнему квартирует в окрестностях федеральной столицы. Полотняные палатки постепенно сменились деревянными хижинами и капитальными землянками, которые солдаты принялись сооружать, не дожидаясь приказа об уходе на зимние квартиры. По утрам из жестяных труб клубится густой дым, над очагами висят котелки, стоят сковородки и кофейники, превращающие стандартное содержание пайков федеральной армии во что-то горячее и вкусное.

Офицеры стараются занять своих подчиненных работами и учениями, но свободного времени у тех все равно остается предостаточно. Тем более, светлое время дня становится все короче. Сумка, висящая у входа в жилище полкового адъютанта, за половину дня успеет наполниться письмами, бесплатно пересылаемыми федеральной почтой. Вечером те, кто не получил увольнения или не рискнул на самовольную отлучку, собираются у очагов и светильников. Скрипят карандаши и перья, пишутся миллионы дневников и писем, большинству из которых суждено кануть в Лету. Неграмотные диктуют письма более образованным. Прочитываются свежие газеты, и все, что удается найти: журналы, Библии, дешевые романы, политические трактаты, столичные газеты, и даже газеты, написанные и отпечатанные в самом лагере. Благо, в рядах федеральной армии немало бывших печатников и журналистов. Почти в каждой компании кто-то умеет играть на гитаре, банджо или скрипке. Создаются оркестры и актерские клубы. По утрам можно видеть группы людей в военной форме, которые, как дети, перебрасываются снежками, а по вечерам, проходя сквозь лагерь, слышать музыку, которая будет звучать до глубокой ночи...

Что-то подобное, хотя и с различиями, можно наблюдать и по другую сторону все также не слишком определенно обозначенного «фронта». Несмотря на громкие декларации своих правительств, большинство офицеров и солдат обеих армий уверенны в том, что затишье в боевых действиях продлится до весны.

Конечно, это не совсем так. В Аннаполисе заканчивается подготовка к экспедиции "во внутренние воды Северной Каролины", и пятнадцать тысяч солдат ожидают посадки на суда. Отправленные вперед пароходы и парусники с грузами уже сосредотачиваются у форта Монро. Конфедерации предстоит получить следующий, после Хилтон-Хилда, удар "под дых", далеко не смертельный, но достаточно ощутимый.

Если о подготовке новой морской экспедиции можно узнать из толков северных, и догадок южных газет, то о том, что какие-то действия состоятся в долине Шенандоа, пока знают только единицы. А какие именно действия, вообще знает только один человек.

Его имя - Томас Джексон, тот, что получил после битвы при Бул-Ране свою долю громкой славы, и громкое прозвище «Джексон Каменная стена». Уже почти два месяца герой возглавляет силы конфедеративной армии в долине Шенандоа. Его штаб-квартира находится в городке Уинчестер. Два месяца бездействия - это довольно много для генерала, в честь которого уже протрубили медные трубы, который полон энергии, и почти мессианской веры в "Дело Юга" и предначертание своей судьбы. Ради которых он готов пожертвовать частью личного счастья. Пять дней назад в Уинчестер приехала молодая жена Джексона, и эти зимние месяцы она будет вспоминать как самые счастливые в своей жизни. Но даже ее ласки не смогут удержать мужа от намерения…

 

- …нанести этой зимой несколько ударов по частям противника в долине Шенандоа.

У генерал-майора Джексона широкий лоб, который физиономисты считают признаком ума, пристальный взгляд, зачесанные назад редкие волосы, и густая темная борода, прикрывающая подбородок, которые те же любители определять характер нашли бы недостаточно волевым.

- Наполеон говорил по этому поводу, что активная зимняя компания вызывает меньше болезней, чем многомесячное сидение у костров на зимних квартирах, - добавляет он.

- Вы так полагаете, генерал? – уточняет бригадный генерал Лоринг.

У него высокий, с залысинами лоб, узкая редкая бородка, и пустой рукав левой руки, потерянной в сражении под Мехико. Разговор происходит в штабе генерала Джексона. Стены оклеены золотистыми обоями и украшены картинами. За окном видны посеребренные снегом деревья, на фоне гряды Голубых гор.

- Я полагаю именно так! - сухо подтверждает Джексон.

Лоринг мысленно усмехается. В кадровой армии Соединенных Штатов встречались офицеры, занимавшиеся военным делом только на плацу - его же послужной список просто впечатляющ. Тут и война с семинолами во Флориде, и сражения Мексиканской войны, и борьба с индейцами на Рио-Гранде, Аризоне и Юте. Перед войной он год провел в Европе, изучая постановку дела в иностранных армиях. Учитывая это, у Лоринга есть основания считать, что бывший преподаватель естественной философии и инструктор артиллерии его незаслуженно обошел.

- До соединения с вами и моей старой бригадой у меня имелось всего семь тысяч человек, - продолжает Джексон, выдержав паузу. - Это парализовало любые наши действия в Долине. - Фраза похожа на упрек. - Теперь в моем распоряжении находится одиннадцать тысяч человек. Я полагаю, будет большой ошибкой, если эти люди проведут до весны на зимних квартирах.

- А какими силами располагает противник? – интересуется Лоринг.

До получения приказа соединится с Джексоном его бригада стерегла юго-западные проходы в Аллеганских горах. Она прибыла в Уинчестер только накануне. Вопрос задан, чтобы подтолкнуть Джексона к изложению планов зимней компании.

- По последним данным, между Аллеганами и Огайо янки имеют двадцать семь тысяч человек.

Итого, общие цифры: одиннадцать тысяч и двадцать семь тысяч человек. Лоринг не задает вроде бы естественного вопроса. Соотношение цифр еще не говорит о способности противника сопротивляться активным ударам. Эти двадцать семь тысяч раскиданы на пространстве в двести миль, и связаны редкими, не слишком хорошими дорогами. Координация их действий довольно проблематична. В такой ситуации для инициативного командира, и в самом деле, возникает искушение нанести несколько ударов по раздробленным силам противника.

- Так что вы конкретно предполагаете, сэр? – интересуется Лоринг.

Вроде бы, теперь самое время развернуть карту долины Шенандоа, вооружится подобием указки и начать объяснения, с указанием географических пунктов, номеров частей, маршрутов и сроков. Но этого не происходит.

- Пока ничего, генерал, - отвечает бывший преподаватель естественной философии. - В течение двух дней части вашего корпуса должны быть готовы к выступлению. Позаботьтесь отдать своим офицерам соответствующие приказы.

Из тона Джексона можно понять, что разговор двух старших офицеров армии, которой предстоит действовать в долине Шенандоа, закончен. С точки зрения Лоринга, закончен в том месте, где должен был только начаться.

- Есть, сэр! - отвечает он. - Я могу идти?

- Да. До завтра, генерал!

Выйдя на крыльцо и пройдя к коновязи, Лоринг видит кампанию мальчишек, перебрасывающихся снежками. Подтаявший снег хорошо лепится в руках. Погода стоит очень мягкая, в лесу, на прогалинах, обнажилась увядшая трава. Генерал Лоринг не столь богобоязненен как Стоунвалл Джексон, и с его губ тихо срывается не очень приличное ругательство.

 

- Если можно, читайте вслух, лейтенант.

Два дня спустя. Хвост колонны девятитысячной армии Джексона час назад выполз из Уинчестера, а мы с вами снова в Ричмонде, в знакомой нам тюрьме Либби, в офицерском отделении на первом этаже.

- О кей, сэр! - лейтенант Генри Ван Вуст разворачивает свежий, пахнущий типографской краской номер «Ричмонд Экземенер». - «Год, только что начавшийся, открывается недобрыми новостями, - читает он. - Опасаемся, уже нет сомнений, что Северный Союз согласился на выдачу Мейсона и Слайделла. В таком случае, все надежды относительно скорого союза между Конфедерацией Юга и Великобританией должны быть оставлены…»

Среди сидящих за столами уже нет капитана Рикетта, нет конгрессмена Эли – они уже в Вашингтоне. Нет полковника Ли и полковника Коркорана – как и остальные заложники, они по-прежнему в каторжной тюрьме. Новые лица есть, но в общем, людей меньше, чем полтора месяца назад. В прошлую пятницу, на Хемптонском рейде, двести тридцать девять пленных взошло на борт парохода под белым флагом…

- Да, «джонни» со своими надеждами обмишурились, - замечает кто-то. – Если бы Англия объявила нам войну, с морской блокадой было бы покончено. Мятежники без помех переправляли бы в Европу хлопок, а обратно везли бы оружие. Может быть, Британии не потребовалось бы высадить на территории Штатов ни одного солдата, чтобы заставить нас проиграть эту войну. Что бы сказал по этому поводу наш конгрессмен?

- Думаю, приблизительно то же, что и вы, полковник.

- Что там еще интересного, лейтенант?

Пока лейтенант Вуст читает заметку о положении конфедеративных раненных в Ричмонде, пальцы одного из офицеров рассеянно перебирают лежащие в тарелке сырые яйца, которые он, почему-то, не захотел сварить. Пегий негр принес их только что. Одно из яиц, с приставшим к скорлупе куриным пером, несколько легче других. Офицер задерживает его в ладони. Рука как бы рассеянно опускается под стол, и после небольшой паузы, перемещает яйцо в карман. Хруст скорлупы никому не слышен.

Лежащая в скорлупе записка будет прочитана через полчаса. Мелким, но разборчивым почерком, миссис Иан Лью сообщает в ее первой части, что генерал Томас Джексон собирается начать активные действия в долине Шенандоа, соединившись с корпусами генерала Лоринга и присланной в его распоряжение своей старой бригадой, возглавляемой теперь генералом Гарнеттом.

Это сообщение уже запоздало, а к тому времени, как оно дойдет до командования северян – его устно передаст генералу Вуллу один из освобожденных через десять дней офицеров - вообще утратит всякий остаток актуальности. Во второй части своего сообщения миссис Иан Лью – она же «сумасшедшая Лью», она же «сумасшедшая спорщица» – сообщает, что работы на «Мерримаке» движутся к завершению. Возможно, он будут законченны уже через две недели.

Лейтенант Вуст бегло пробегает остальные заголовки: от репортажа о параде, в котором принял участие «батальон Тредегара», до объявления о поваре, которого хочет нанять одно маленькое семейство. И решает, что ничего, пожалуй, особо интересного в газете больше нет.

 

- Разве генерал Джексон не сообщил вам план кампании!?

Пока многократно перечитанная и наизусть заученная записка сгорает в печи первого этажа тюрьмы Либби, два всадника неторопливо едут по дороге, во главе колонны солдат в сером. Дорога эта, собственно говоря, просто старая индейская тропа, проложенная еще шони и ирокезами. Белые люди ее только утоптали и чуть-чуть расширили. Сверху, со склонов гор, дорогу почти невозможно заметить, ее густо обступают высокие сосны.

- Я знаю столько же, сколько и вы, полковник, - генерал Лоринг невозмутим. - Нашей бригаде дано приказание идти в арьергарде, по дороге на Ванну, следуя за бригадой Гернета. Вот и все.

Полковник Джордж Порфилд, начальник штаба бригады, несколько озадачен. Ему еще предстоит познакомится со многими особенностями характера генерала Томаса Джексона - а пока есть повод задать вопрос, почему второй по старшинству офицер выступившей в поход армии не имеет определенного представления о характере начавшейся боевой операции. Впрочем, о чем-то можно догадаться. Если посмотреть на карту долины…

Отъехав в сторону, Лоринг придерживает коня.

- Подержите!

Порфилд перехватывает поводья. Очень ловко для человека, у которого только одна рука, Лоринг спрыгивает на землю, сходит с дороги, и хрустя подтаявшим снегом, исчезает между деревьев. Ждать приходится довольно долго, и начальник штаба успевает пропустить мимо себя большую часть походной колонны корпуса. Про себя он отмечает, что выглядят люди неплохо, строй не растягивается и отстающих нет. Погода настолько благостна, что большинство солдат маршируют в мундирах, отдав шинели в обоз или навьючив их на себя в скатках. С Порфилдом успевает поравняться корпусная артиллерия, четыре двенадцатифунтовых гаубицы, когда Лоринг, наконец, показывается между деревьев. О чем-то рассеянно размышляя, он подходит к своему коню и вставляет ногу в стремя. Порфилд перехватывает удила поближе к мундштуку, Лоринг перебрасывает ногу, утверждается в седле, перехватывает удила…

- Спасибо, полковник!

Если посмотреть на карту Долины…

 

Если посмотреть на карту долины Шенандоа, то можно отметить с первого взгляда, что она образована горными хребтами, отделяющими ее от равнинной части Мериленда и Виргинии, с одной стороны, и штатов Среднего Запада с другой. Наверное, создавая эту долину, Господь Бог опять же имел в виду какую-то специальную цель. На языке прежних краснокожих обитателей слово «шенандоа» означало «дочь звезд». Наверное, с этим названием была связанна какая-то красивая легенда. Что же касается белых людей, то Вашингтон Ирвинг писал, что долина «сравнима по плодородию с землей обетованной, а по красоте значительно ее превосходит». Жители Виргинии часто именуют ее просто Долиной – и договариваются до того, что она не просто достойна быть землей обетованной, но и является настоящим подобием земного рая. Европейцы тоже отдают должное красотам долины, правда, оговариваясь, что они несколько однообразны.

Со стратегической точки зрения важно то, что плодородие долины делает ее настоящей житницей Виргинии. И то, что через центральную ее часть проходят важные транспортные маршруты, соединяющие старые штаты со Средним Западом. Удар по которым будет болезненно воспринят в Вашингтоне. Более того, можно догадаться, что янки тоже планируют какие-то действия в Долине. Их пятитысячный авангард в городке Ромни прикрывает от неожиданных ударов основные силы, имеющие возможность спокойно подготовится к наступлению на южную часть долины Шенандоа. Согласно планам генерала Розенкранца, оно должно начаться весной, когда высохнут дороги. Учитывая подавляющее превосходство федеральных сил, у конфедератов почти не останется шансов удержать Долину.

 

Несмотря на прекрасную погоду, за первый день голова армии Джексона прошла чуть больше восьми миль. Не будучи в курсе разногласий старших офицеров, солдаты в хорошем настроении. Большая часть их молоды, и относятся к происходящему с жизнерадостностью отправившихся в поход мальчишек. Сейчас они готовят себе постели, сгребая сухие листья в большие груды. Поверх них швырнут сначала клеенки, потом одеяла. Пока приходит сон, можно помечтать. О чем? Наверное, о том, о чем мечтают юноши, почти мальчишки, еще не увидевшие настоящую войну - о сражениях, больше похожие на сюжеты лубочных картинок, и о победах над сердцами девушек, которые встретят героев, вернувшихся домой.

Утром они увидят хмурое небо. Вчера ясное, сейчас оно затянуто непроницаемой завесой туч. Начинает падать снег.

А сидящие в тюрьме Либби офицеры прочтут в газетах, которые принесет вернувшийся из города пегий негр, что эпидемия сыпного тифа в федеральной столице не прекращается, и что в числе заболевших находится командующий армиями Союза генерал Мак-Клеллан. Другой важной новостью оказывается сообщение, что банки США временно прекращают выплаты золотом.

 

- Как вы себя чувствуете, генерал?

Второе января, Вашингтон, особняк капитана Уилкса. Пока там, в долине Шенандоа, солдаты армии Джексона продолжают марш, Линкольн присаживается в двух шагах от изголовья постели генерала Мак-Клеллана.

- Спасибо, мистер Линкольн, - отвечает тот. - Уже лучше.

Произносятся эти слова распухшим неповоротливым языком, на котором можно заметить отпечатки зубов. На груди, под распахнувшейся рубахой, видна тифозная сыпь.

- Что нового, мистер Линкольн?

- Почти ничего, генерал, - эти слова звучат очень мягко. - По линии Потомака все спокойно.

О том, что армия Джексона начала действия в долине Шенандоа, в Вашингтоне узнают только завтра вечером.

- Объединенная Комиссия по ведению войны по прежнему хочет взять у вас показания, но само собой, пока вы не выздоровите, об этом не может быть и речи, - продолжает Линкольн. - Пока я пытаюсь в меру своих сил заменить вас, - со стороны Мак-Клеллана следует какое-то незаконченное апатичное движение, которого Линкольн, вроде бы, не замечает. – Я пытаюсь наладить взаимодействие между Буэлем и Халлеком, но пока они не готовы действовать совместно. Мне кажется, генерал, сейчас они вообще никак не готовы действовать.

Приблизительно в это же время, в тысяче миль от федеральной столицы, выстрел стоящего на барбете форта Пикенс орудия раскалывает затянувшуюся тишину. Это чуть ли не первый боевой выстрел со времен ноябрьской перестрелки. В этот раз мишенью федеральных артиллеристов оказался небольшой пароход, вышедший из гавани и попавший в зону действенного огня орудий форта. Потом гремят еще два орудия. Канониры давно не упражнялись в стрельбе, и нет ничего удивительного в том, что снаряды исчезают в волнах в безопасном расстоянии от парохода. Который уже поворачивает к причалам Пенсаколы. Убеждаясь в этом, полковник Харви Браун – а именно он приказал выстрелить по обнаглевшему пароходу – приказывает прекратить огонь. На этом, с его точки зрения, артиллерийскую разминку можно закончить. Но как скоро выяснится, у бригадного генерала Джеймса Паттона Андерсона, замещающего отлучившегося генерала Брагга, есть собственное мнение. Через сорок минут с прибрежных фортов и батарей заговорят пушки конфедератов и начнется артиллерийская дуэль, которая затянется до самой темноты. А в Вашингтоне…

- Не буду вас больше беспокоить, - произносит Линкольн, вставая. - К тому же, меня скоро будут ждать. Капитан Дальгрен пригласил нас присутствовать на испытании новой нарезной пушки. Выздоравливайте, генерал! Этого ожидаю не только я.

- Спасибо, мистер Линкольн.

Стоящий у крыльца часовой провожает взглядом двух всадников, один из которых высокий худой старик в цилиндре. Они протрусят по улицам федеральной столицы, и через двадцать минут этого старика можно увидеть во дворе Вашингтонского адмиралтейства.

- Добрый день, капитан!

- Приветствую вас, джентльмены!

Приветствия звучат на дорожке, ведущей от главных ворот мимо лежащих в снегу стволов трофейных пушек. Пожав руку Густаву Фоксу, капитан Дальгрен вопросительно смотрит на собеседников.

- У нас еще осталось время, - сообщает он.

- Для чего?

- Например, чтобы выпить кофе. Что вы скажете на это?

- Не откажусь. А вы, мистер Фокс?

Тот кивает.

- Что-нибудь новое, мистер Линкольн?

- Сегодня я был у генерала Мак-Клеллана. Он выглядит немного лучше. Вот у мистера Фокса есть кое-какие новости.

Дальгрен переводит взгляд на заместителя морского министра. Тот не так мрачен, как президент США.

- Сегодня я завтракал у мистера Блейра вместе с капитаном Фаррагутом. Тот заявил, что берется взять Новый Орлеан с двумя третями от назначенного для операции числа кораблей.

- Даже так?

- А что вы думаете по этому поводу, капитан?

- Я плохо знаю капитана Фаррагута. Знаю, что он южанин, но с самого начала сецессии твердо стал на сторону Союза и уехал из Норфолка.

- А вот мистер Блейр совершенно уверен в успехе. Кстати, относительно мортирной флотилии: Фаррагут заявляет, что не верит в действенность мортирного огня, после того как убедился в их бесполезности при взятии Сан-Хуан-де-Улоа.

Беседуя таким образом, они подходят к двухэтажному кирпичному зданию, опоясанному двойной колоннадой, с портиком в ионическом стиле над входными ступеньками.

- То есть, он против отправки мортирной флотилии в Залив? – уточняет Дальгрен.

Фокс усмехается.

- Он поторопился добавить по этому поводу, что если уж решено потратить бомбы, то он не станет этому препятствовать.

Оглянувшись на Линкольна, Дальгрен замечает усмешку, которая исчезает так же быстро, как вспышка света в темноте. Они поднимаются по лестнице, проходят в вестибюль. Дальгрен как бы случайно задерживается на ступеньках.

- Какие-то неприятности, мистер Линкольн?

Линкольн кивает.

- Вчера я разговаривал с Чейзом. В казначействе почти не осталось денег... – Линкольн делает паузу. Следующая фраза вроде бы не связанна с предыдущей. – Вы знаете, капитан… Существует некоторая вероятность того, что мы действительно станем двумя нациями.

 

Над водами Пенсаколы перестрелка будет греметь почти до самой темноты. Ее остановит только вернувшийся из отлучки генерал Брагг. Генерал Андерсон обвинен в том, что приказ на открытие огня отдан спьяну. В самом деле, если для федералов эта перестрелка окажется просто бесполезной, то для конфедератов она может оказаться пагубной - их запасы пороха невозобновимы.

Но это там, под тропическим небом Флориды. А в Западной Виргинии, где клубятся хмурые тучи и продолжает идти снег, наблюдающий за разбивкой лагеря генерал Лоринг делает пренеприятнейший вывод. Поскольку в результате непостижимых маневров Джексона его бригада, сначала шедшая в арьергарде, переместилась почти в авангард, ее обоз сильно отстал, и едва ли догонит ее до темноты.

Ситуация еще более проясняется, когда из сумерек появляются два всадника. Один из них - это уже знакомый нам полковник Порфилд, начальник штаба бригады.

- Что с обозом, Джордж? - интересуется Лоринг.

- Я его не видел, сэр. Похоже, он до сих пор в хвосте колоны.

Их лошади, наклонив головы, почти одновременно фыркают. Лоринг обводит взглядом рассыпанные вокруг группы солдат. У доброй половины их нет шинелей, которые остались в обозных фургонах. Провизии, наверняка, нет тоже. Нет даже топоров, чтобы нарубить дров. Людям его бригады предстоит провести тяжелую ночь.

 

На следующий день один из солдат отстанет от колонны. Дорога пуста, как будто не было ни его роты, ни армии Томаса Джексона, ни этой войны, ни белого населения долины Шенандоа, чьи предки изгнали индейцев во имя "предначертания судьбы". Будет только утоптанный снег, и ощущение слабости ногах, будто набитых не крепкими мускулами, а дряблой ватой. Сделав несколько шагов, солдат сядет на поваленный ствол, и тихо простонав, достанет из-за пояса нож. С неба по прежнему падает снег.

В это время генерал Лоринг процедит тихое ругательство. Его солдаты выглядят неважно. Те, у которых нет шинелей, кутаются в отсыревшие за ночь одеяла. Разговор с адъютантом Джексона настроения не поднимает.

- Приказ генерала Джексона, сэр! - начинает тот, вскинув руку к полю шляпы. - Вам надлежит пропустить вперед бригаду Гернета.

Генерал Гернет командует старой бригадой Джексона, той, которая при Бул-Ране, по словам генерала Би, стояла "как каменная стена". Неприязнь старших офицеров постепенно распространяется между их подчиненными. За глаза эту бригаду, памятуя проповеднические наклонности бывшего командира, прозвали «агницами Джексона»

- Я могу узнать, чем вызвано это распоряжение? - интересуется Лоринг.

- Не могу сказать, сэр! Таков полученный мной приказ.

В голосе Лоринга явственно слышна накипающая ярость:

- Вам известно, надеюсь, что моей бригаде вчера было приказано разбить лагерь здесь!? Что обозы бригады по каким-то причинам не добрались до назначенного места!? Что мои люди провели ночь без шинелей, без пищи, и почти без топлива, потому что не было даже топоров!? И теперь, когда единственным способом немного согреться для них является продолжение марша, я получаю приказ согнать их с дороги, и ждать, когда пройдет ваша бригада!?

Так как приказ об остановке еще не отдан, мимо них как раз проходит рота "F" Двадцать Первого полка. Их серая униформа, чуть потертая, но не растрепанная, несмотря на цвет, выглядит почти парадно, благодаря золотистым шнуркам и рядам позолоченных пуговиц. С непривычки солдата этой роты - в которую вошли отпрыски лучших семейств Ричмонда - можно спутать с офицером. Тем более, что на руках этих солдат белые нитяные перчатки, а на плечах ранцы из телячьей кожи, импортированные из Парижа. Несколько дней назад, глядя на проходящую колонну, генерал Лоринг заметил, что видит великолепно экипированных штатских, но не совсем солдат…

Сейчас тяжелый взгляд Лоринга остановился на адъютанте Джексона, которому только остается повторить, что…

- Таков полученный приказ, сэр.

- Будь я проклят! - разряжается Лоринг. - Это просто подлость, так бросить моих людей на морозе, без продовольствия!

И не дожидаясь ответа, поворачивается к своему собственному адъютанту:

- Полковник Квинтард! Проедьте вдоль колонны и передайте приказ генерала Джексона: он приказывает им сойти с дороги, и немножко померзнуть, пока мимо них не пройдут "агницы Джексона"!

Ничего не зная об этом, отставший солдат в это время совершит поступок, который на протяжении войны повторят тысячи конфедеративных солдат, и сумма которых - как знать? - быть может, переломила не одно сражение в пользу "Дела Юга".

Не пытаясь догнать ушедшую колонну, он начинает готовить костер. Требуется хвойная подстилка, сухие сосновые щепки, смола, и, как драгоценность, извлеченный из внутреннего кармана исписанный листок бумаги, строчки которого больше никто не прочтет. Еще нужны спички, и какое-то количество удачи. Если ее не будет, об этом солдате больше никто ничего не узнает, а если она улыбнется, то через минуту над кучей щепок возникнет дымок, и задрожат первые язычки огня. После этого надо достать оловянную кружку, набить ее снегом, и дождаться, пока вскипит растаявшая вода. В нее, как эликсир жизни, засыпать молотый кофе. Через несколько минут солдат Конфедерации будет пить этот напиток, потом еще пару минут, прощаясь с огненным теплом, он посидит, держа руки над огнем, потом встанет, вскинет на плечо винтовку, и отправится догонять ушедшую колонну.

Он нагонит свою роту часа через три. Намного раньше этого со стороны Ванн послышится перестрелка.

 

Сначала как водится, стрельба будет редкой и разрозненной - часовые с передового пикета "янки" просто разрядят ружья в появившихся на дороге разведчиков. Потом она начнет разгораться - когда отступивший патруль соединится с основными силами пикета, а рассыпавшиеся среди деревьев застрельщики получат подкрепление.

Какое-то время Лорингу, и его офицерам остается только перебиваться догадками. Потом со стороны авангарда появляется верховой адъютант.

- Сэр, генерал Джексон приказывает вам развернуть свою бригаду на левом фланге, двинув ее через холм в обход боевой линии противника.

Небрежно вскинув ладонь к козырьку фуражки, Лоринг поворачивается к Квинтарду:

- Достаньте карту, полковник.

Тот неловко извлекает из сумки карту, изучение которой может снова заставить припомнить полковника Вашингтона. Можно подумать, она в те времена и составлена. Куда больше чем карта, дает разговор с проводником, которого Лоринг подзывает к себе, не дожидаясь пока бывший проповедник разберется с картой. На адъютанта Джексона никто не смотрит. Ощутив себя совершенно лишним, тот в свою очередь козыряет, и натянув поводья, скачет обратно.

Перестрелка продолжается без особых результатов. Отступившие "янки" тоже получили подкрепление, и теперь, разделенные четырьмя сотнями ярдов "ничейной полосы" пехотинцы усиленно палят друг в друга. Те, кто сошли с дороги, увязают в густом снегу, а оставшихся на твердой земле настолько много, что сделавшие свой выстрел протискиваются назад, чтобы перезарядить ружья, совсем как средневековые мушкетеры. В воздухе кружатся крупицы сбитого с веток снега и плавает пороховой дым, делающий огневой бой еще более безрезультатным.

Хоть это неочевидно, но кое-какую пользу конфедераты от этой пальбы получают. Если бы бригада Лоринга попыталась совершить обход в идиллической тишине, ее маневр выдали бы вороны, по карканью и кружению которых опытный глаз угадал бы количество людей и направление движения. А сейчас все вороны давно в воздухе.

Впрочем, правофланговая колонна Лоринга тоже сталкивается с отрядом янки, и тоже затевает перестрелку, но уже не теснясь к дороге, а рассыпавшись между камней и деревьев. Позиция конфедератской цепи менее выгодна, она ниже по склону, но зато, пока идет малорезультативный обмен выстрелами, четыре роты полка Гилхама обходят боевую линию янки.

Это решает судьбу боя. Как только янки замечают справа от себя обходящих их "мятежников", они начинают отход, довольно быстро превращающийся в банальное бегство. Появившийся на поле боя Джексон рассылает курьеров, требуя от своих командиров "дожимать" противника, но роты, составляющие наступающий фронт конфедератов, и без того очень бойко наступают, когда быстрым шагом, а когда переходя на бег. Так что, вбежавшие в городок солдаты Лоринга, уже утратившие подобие боевого строя, видят фигурки убегающих "янки" на противоположной окраине городка. Не пытаясь закрепится, те отступают в сторону Потомака.

Скоро становится ясно, что попытки реванша не будет. Генерал Лоринг, въехавший в Ванну раньше Джексона, приказывает выставить пикеты. Можно подсчитывать трофеи. И пленных.

 

- Вы читали, что писал в своем рапорте полковник Харви Браун по поводу нарезных пушек?

Там, в захваченной конфедератами Ванне, давно расставлены часовые, горнисты протрубили зарю, солдаты сидят у огня или залезают в свои "постели", а в Вашингтоне, в одном из кабинетов Морского департамента, начинается разговор.

- Нет, - отвечает коммодор Смит.

Это тот самый Смит, с которым мы уже встречались в сентябре, во время обсуждения проектов «бронированных пароходов». А потом в ноябре, когда он пытался убедить Эриксона внести некоторые изменения в конструкцию его «броненосной батареи».

- Ну, так прочтите, - коммодор Дальгрен пододвигает ему листок, переписанный хорошим каллиграфическим почерком.

За окном сгущаются сумерки. Пока солдаты армии Джексона устраиваются на ночлег, Смит быстро пробегает глазами рапорт коменданта форта Пикенс. Рапорт этот, обобщающий опыт ноябрьской перестрелки, написан еще месяц назад, но его копия, почему-то, переправлена в Морской департамент только на днях. В этом рапорте полковник Браун сообщает что…

«…при использовании даже самых больших гладкоствольных орудий, умело обслуживаемых хорошо обученными расчетами, при стрельбе на дистанции от 2.000 до 3.000 ярдов, нельзя рассчитывать нанести серьезные повреждения каменным и кирпичным стенам, или же орудиям, расположенным в земляных укрытиях, а также нанести потери их прислуге. Это возможно только в том случае, если стрельба ведется из нарезных, хорошо укрытых орудий.

Пункт второй. На бомбы и каленые ядра нельзя рассчитывать даже намереваясь воспламенить деревянные сооружения, если используемые с этой целью бомбы не снаряжены зажигательной смесью.

Пункт третий. Труд и затраты, связанные с усилением укреплений траверсами из земляных мешков и другими укрытиями, более чем возмещаются сохранением личного состава.

Пункт четвертый. На используемые к нарезным орудиям снаряды Джеймса совершенно нельзя полагаться как в точности стрельбы, так и в дальности. Если бы в моем распоряжении имелись более надежные нарезные пушки, я бы сумел заставить замолчать большинство орудий мятежников.

Пункт пятый. Военные корабли, при нынешней их конструкции и вооружении, не смогут бороться с нарезной артиллерией даже в течение одного часа. Считаю необходимым высказать мнение, что если федеральный флот не будет в ближайшее время снабжен достаточным количеством хороших нарезных орудий, он может потерпеть поражение в морской войне.

Пункт шестой. Канонерские лодки с осадкой в шесть футов, как следует вооруженные нарезными орудиями, способны принести куда больше пользы в наших блокадных операциях, чем сорокапушечные корабли, вооруженные гладкоствольными орудиями.

Пункт седьмой. Парусные корабли совершенно бесполезны для поддержания блокады

Пункт восьмой. Нарезные орудия системы Паррота оказываются действенным оружием, поэтому я предлагаю как можно быстрее вооружить ими наши прибрежные форты и…»

- Ну, я полагаю, что это все-таки личное мнение полковника Брауна, - высказывается Смит, пробежав рапорт до конца.

- Я тоже так думаю, - произносит Дальгрен. - Достойный полковник следует общей моде.

Смит кивает.

- Может быть, у нарезных пушек и великое будущее, но пока что они остаются оружием, предназначенным для специальных целей, - добавляет он так уверенно, как будто разбирается в вопросах артиллерии лучше, чем в проблеме остойчивости судов.

Впрочем, начальник Бюро рейдов и доков догадывается, что тема нарезных пушек в сегодняшнем разговоре не главная. Так оно и есть.

- Вчера, во время испытания пушки, - начинает Дальгрен, - мистер Линкольн спрашивал у меня, как обстоят дела с назначением командира на батарею Эриксона.

Надеюсь, не нужно напоминаний? Ну да, ту "броненосную батарею", по поводу которой четыре месяца назад ломались копья в Белом доме и Морском департаменте, которую Эриксон начал строить, не дожидаясь официального подписания контракта, и из-за технических деталей которой два месяца назад он поспорил с почтенным коммодором Смитом.

- Вопрос достаточно деликатный, - замечает теперь тот. - Формально, по количеству орудий, батарея Эриксона относится к низшему рангу боевых судов. Но на нее необходимо назначить действительно опытного и достойного боевого офицера.

- Что вы скажете о лейтенанте Уордене?

Лицо начальника Бюро рейдов и доков становится задумчивым.

- Я знаю его, как исполнительного и смелого офицера. А почему вы спрашиваете о нем?

- Хотя бы именно потому, что он, как вы говорите, исполнительный и смелый офицер. Кстати, что с ним сейчас?

- Он у себя дома, в Нью-Йорке. В плену его здоровье сильно пошатнулось, но теперь, насколько мне известно, он уже здоров. А что думает по этому поводу мистер Фокс?

- Не знаю, - отвечает Дальгрен.

И встречает взгляд Смита. Этому краткому ответу есть какая-то причина - учитывая вездесущность Фокса, имеющего по каждому вопросу свое собственное мнение.

- Вы помните историю с фортом Пикенс?

- Из-за которой Уорден попал в плен?  - уточняет Смит.

- Да! - подтверждает Дальгрен.

- Ну, разумеется! Лейтенант должен был доставить приказ усилить гарнизон Пикенса, который без этого мог бы стать легкой добычей мятежников. Но, чтобы доставить этот приказ, ему пришлось сказать генералу Браггу, что…

Дальгрен делает жест, как бы говорящий "да-да, это я знаю!"

- А кто вручил этот приказ самому Уордену? - спрашивает он, перебив Смита.

Во взгляде которого мелькает удивление. Ему казалось, ответ самоочевиден. Оказывается, нет.

- Разве он получил приказ не от вышестоящего офицера?

- Начальником Вашингтонского адмиралтейства тогда все еще оставался капитан Бьюкенен, - напоминает Дальгрен. - Я тоже не давал ему такого приказа.

- В таком случае, наверное, это были мистер Фокс, или Гедеон Уоллес.

Дальгрен на это предположение прямо не отвечает, но его жест как бы говорит "представьте себе, они тоже не в курсе".

- О кей! - произносит он, не давая Смиту сделать следующее, единственно логичное предположение. - Итак, лейтенант Уорден. Я передам мистеру Линкольну, что мы с вами остановились именно на этой кандидатуре. Теперь нам следует решить…"

 

 

В этот момент зазвонил телефон.

- Да!! - в неожиданном нервном порыве выдохнул я, схватив трубку.

Это оказалась Надька.

- Извини, что не позвонила, - произнесла она.

Ее голос прозвучал непривычно спокойно и мягко.

- А... - сказал я. - Это ничего... ничего... Ничего...

- И за то, что я тебе днем наговорила.

- Да-у... – мурлыкнул я. - Это совсем ничего.

- У меня просто было плохое настроение.

- С кем не бывает, - подтвердил я. – Кризис. Небольшой кризис.

- Да, - сказала Надька. – Точно. Крисис у меня был. Такой большой, грустный, хвостатый крисис.

Мне становилось все любопытней.

- Ты знаешь, утром, на Петроградской, я пошла через квартал, - продолжила она. - Просто так, срезала путь. До Каменноостровского остался один двор, когда я услышала крик. Страшненький такой крик, истошный... - она помолчала. - Там офис какой-то во дворе... Или клиника. Не помню. В проходе, под аркой, сидел у стены старик... ну не совсем старик... в возрасте мужик. С бородой, но не бомж, чистый такой... - она снова сделала продолжительную паузу, опять вызвавшую в моем сознании образ полной окурков пепельницы. - Он сидел у стены, прижимал к груди собаку... большую такую, дворнягу... и орал как сумасшедший: "Джоя!" "Джоя!" "Джоя!" - Надька сделала новую паузу. – Собака плакала… знаешь, как плачут собаки... Из офиса как раз выскочил охранник… такой лет тридцати, в городском камуфляже... Похожий на позднего студента-заочника... Он тоже как и я, не понял сначала, что случилось... А старик принялся орать на него... "Будь ты проклят! Будь вы все прокляты!" "Кто!?" спросил тот. Он растерялся от неожиданности. Помню, картавил еще... "Вы все, - закричал старик, - все, кто машины имеет!"... и снова принялся орать: "Джоя!", Джоя!"... У него руки в крови были. Потом к нему девушка какая-то подбежала...

Следующую паузу прервал я.

- Ну так что случилось, я не...

- Какой-то подонок, проезжая на машине, не притормозил, переехал собаку. Может быть случайно, может быть нет, - объяснила Надька, и мне стало понятней. – Собака большая такая. Дворняга, но ухоженная. Знаешь, есть такие очень умные дворняги, которые приживутся где-то у хозяина, или просто во дворе, их любят… Я старика не могу забыть. Он был как сумасшедший.

Наверное было "что-то" в ее голосе, потому что в этот момент я все это увидел очень отчетливо. И орущего от горя старика, и слезящиеся глаза умирающей собаки... И промолчал.

- Поэтому у меня и настроение было такое, - сказала Надька. - Ты знаешь, я сегодня...

"...не смогу прийти", мысленно продолжил я. Мне стало обидно. И не в том дело даже, что обидно, а просто внутри меня как-то все сжалось, стало тоскливо, плохо...

- ...смогу прийти, - продолжила она. - Только попозже.

- Конечно, - сказал я, постаравшись как можно бесшумней выдохнуть из легких облачко, образовавшееся в результате моментального таяния вышеупомянутого клубка горестей и тоскливостей. - Буду ждать... - я вдруг замялся, не зная что сказать. - Приходи.

- Целую! – сказала Надька. - Жди.

И прежде чем я успел ответить, положила трубку.

Сделав то же самое, я тупым автоматом посмотрел на экран.

"... Теперь нам следует решить…"

 

Более менее осознавая, о чем я читаю, я пропустил сквозь свое сознание окончание разговора между Дальгреном и Смитом. И монотонное изложение того, как после захвата Ванн генерал Джексон отправил генерала Лоринга уничтожить железнодорожный мост через реку Бик-Какатон. И как бравый Лоринг выбил заслон янки артиллерийским огнем и пехотной атакой, сжег опоры моста и свалил три десятка телеграфных столбов. И о том, как Комиссия по ведению войны допрашивала генерала Стоуна, выпытывая у того подробности злосчастной разведки левого берега, за которым последовал роковой бой у Бальс-Блюфа. И о том, как Линкольн, несмотря на воскресный день, собрал заседание кабинета министров, поставив его перед вопросом, что следует делать, когда имеешь огромную страну, истощенные финансы, огромные бездействующие армии, и командующего ими совершенно больного генерала. И о том, как терпя неудачи, Джексон вернул свою страдающую от морозов и тающую в численности армию к Ванне, к складам Унгера, где разрешил солдатам греть воду, стирать одежду и мыться. И как, не смирившись с торжеством стихий, двое суток спустя он снова повел армию к городку Ромни...

Все это прочтено было в осознании читаемого, но при полном отсутствии внутреннего к нему участия. Я все-таки, попытался как-то вникнуть…

"Утром, еще в сумерках…"

 

"Утром, еще в сумерках, горнист первой бригады армии Джексона будет отогревать горлышко горна, прежде чем сыграть зарю. Иначе промерзшая медь просто приклеится к губам.

- Подъем, парни, подъем!

Этим утром армия продолжит марш, и к исходу дня будет пройдено еще меньше, чем вчера. Отставшие части и одиночки подтянутся, но авангард, состоящий из дивизии Лоринга, продвинется вперед на каких-то пятьсот ярдов. Снова наступит вечер, снова зажгутся костры, будут расстелены клеенки и брезент палаток, на вечерних поверках будут названы цифры, из которых следует, что численность дивизии медленно, но неумолимо тает - за счет заболевших, которых оставили на придорожных фермах, дезертиров, а также просто невезучих, которые отстали от колонны и вряд ли подадут о себе известия.

Утром девятого января..."

 

"Утром девятого января..."

- Так... - сказал я, обращаясь к окружающему пространству.

Продолжить чтение сейчас было невозможно. Поэтому я снова перебрался на диван, и некоторое время на нем полежал, созерцая потолок. Образцовому литературному герою сейчас надлежало обдумать все, недавно услышанное. Я попытался посоответствовать. Рассеянно скользя взглядом по украшавшим потолок трещинкам и облупленным пятнам, я вдруг подумал, что вот уже сколько раз всей этой красотой любуюсь, но если меня вдруг спросят, как мой потолок выглядит, я смогу сказать о его состоянии куда меньше, чем о композиции картины “Явление Христа народу”. Другое дело, если заведется в этой квартире какая-нибудь энергичная дама… которой до поры до времени этот потолок будет до лампочки... Но почувствовав определенную надо мной власть, она тут же возымеет желание этот потолок очистить-перебелить-перекрасить-переклеить. И не только потолок, но также и стены, полы, плинтуса, мебель, кои и для коих надо будет покупать, доставать, клеить, прибивать и... и... и... И будет этой дамой, например, Надька.

За этой мыслью последовало продолжение. Вернее, сама мысль раздвоилась. А так ли это типа плохо, громко и иронически вопросила одна ее половинка, что заведется в этой квартире женщина, которой захочется превратить эту берлогу во что-то более человечески приемлемое?

Другая половинка мысли молчала, но смотрела на меня ехидно, и я понял, почему именно. У меня никак не получалось представить Надьку в виде такой вот хозяйственной стервы. Вовсе не потому, что у нее не возникло бы желания мое жилье облагородить, заставить меня вести более нормальный образ жизни, отказаться от некоторых привычек - типа, разбрасывать носки где попало - и в конце концов...

Вся штука в том, понял вдруг я, что я не понимаю, до сих пор не могу понять эту женщину, с которой, более-менее плотно, знаком вот уже более полугода. Вроде бы, ситуация должна быть более-менее понятной. Дама за тридцать, которая довольно еще хороша собой, попадает в нашу вторую столицу и тройную колыбель, получив работу, которая обеспечивает ей минимальное сносно-гнусное существование. Следующий стратегический ход предсказуем, обоснован и естественен: найти мужчину, который взамен на жар объятий предоставит женщине жилье, прописку и «материальную поддержку».

Вроде бы есть отработанные жизнью ролевые сценарии. И в один из них, по идее, наши с Надькой отношения должны вписаться. Сценарий номер один: женщина считает, что она еще способна ухватить более крутого мужика, а так как процесс охоты может затянуться на неопределенное время, то неплохо в это время иметь безпроблемного любовника, не имеющего отношения к той среде, где ведется охота и где она изображает из себя женщину-недотрогу. Сценарий номер два: целью охоты намечен именно я, и пускаются в ход все средства, заставляющие меня незаметно увязнуть и влипнуть. Типа игра на неизвестности и ревности, игра в чувства и психологическую сложность. И сценарий номер три, промежуточный: вариантов несколько и ведется одновременная многоплановая игра с ими всеми. А что? Женщину с наклонностью к рисковым авантюрам такая игра смогла бы увлечь сама по себе. Надьку, например.

Последняя фраза внутреннего диалога прозвучала скорее вопросом. Просто, с моей точки зрения, Надькино поведение ни в один из этих сценариев укладываться не желало. Впрочем, сказал я себе, реальное явление по умолчанию всегда сложней и многоплановей модели.

Поэтому, уже не надеясь сегодня отыскать ответов, я закрыл глаза и принялся просто вспоминать. Сначала мои воспоминания были чередованием ярких картинок-вспышек. Я снова увидел отраженную в Мойке россыпь городских огней, компанию придурков в синих шарфах, плывущий прямо на меня прогулочный катер, протянутые руки, мускулистых татуированных бандюганов, смеющуюся худую женщину в джинсах и футболке, автозаправочную станцию у подножия телевышки и разведенные мосты через Неву… Затем последовала череда серых кадров, которыми режиссер моей жизни решил символизировать монотонное течение времени. Затем я снова увидел перила эскалатора, вереницу людей-зомби, закутанную в меха Надьку, тротуары и набережные канала Грибоедова, сдвинутые на обочины груды снега - и нас двоих, идущих по улицам, через двор-капеллу, через Дворцовую площадь… Потом я увидел ее лицо: странные грустные глаза с чуть расширенными зрачками, ярко-рыжие волосы, медленное движение, которым она взяла в обе ладони чашку с горячим чаем. Наверное я уже начал дремать, настолько реалистично все это увиделось. Обычно такой яркости воспоминания возникают, когда твое сознание скользит где-то по границе между бодрствованием и сном.

Наверное, и перескользнув эту границу, я продолжал что-то видеть, потому что проснувшись минут через двадцать, я продолжил размышлять о Надьке. В тот, первый раз, ночуя на тахте за шкафом, она спала настолько тихо, что меня тянуло сходить на цыпочках, проверить, не исчезла ли она - хотя исчезнуть было вроде некуда. Утром Надька попрощалась так мило и естественно, что у меня и тени сомнения не возникло, что вечером последует звонок. На следующий день я пожалел, что не взял у нее телефон. А через два дня я уже был уверен, что новой встречи не будет – видимо, на надькиной ярмарке жизни я не был самым котируемым мужчиной.

В пятницу утром, уже пережив положенные приступы уязвленного самолюбия, я сидел за компом, абсолютно о Надьке не думая, когда подняв трубку телефона, услышал ее голос. «Привет!» сказала она. «Привет», ответил я. «Узнаешь, заяц?» спросила она. «Узнаю», ответил я, проглотив невесть откуда взявшийся в горле ком. «Ты сегодня занят?» был вопрос. «В зависимости от того, чем именно», ответил я. Надька пару секунд помолчала. Как я понял потом, нашу словесную партию она видела, как минимум на ход опережая меня. «Тогда что скажешь, если я зайду в гости?» Что мог ответить я? «Ну, заходи…»

Она зашла. Как-то получилось, что через пять минут после ее появления я позабыл все свои обиды. В тот день мы долго гуляли в районе Невского и канала Грибоедова, и даже зашли в Спас на Крови. Я уже предвкушал вечернее продолжение, когда Надька сказала, что как ни жаль, но ей надо на дежурство. Но она придет ко мне после него. Когда именно, поинтересовался я. Через сутки, ответила она. И попрощалась, чмокнув меня в щеку и оставив в недоумении насчет причин своего поведения.

Только два месяца спустя, я почти случайно узнал, что в дни нашей встречи в метро Надька ночевала на вокзале. Военное начальство, переведшее ее в Питер, естественно, вроде бы, должно было найти женщине жилье. Я думал, что это должно быть что-то вроде общежития для сверхсрочников, но оказывается, в ее подразделении такого общежития не имелось, а была практика снимать для военнослужащих частное жилье. Как-то вышло, что из комнаты в коммуналке, которую для Надьки нашел «ее майор», хозяева-алкаши, получив аванс, выставили квартирантку через несколько дней. По каким-то причинам Надька не стала устраивать истерики перед командованием, а просто отправилась ночевать в зал ожидания на Московском вокзале. Понятное дело, высыпалась там она весьма относительно. В тот день, когда на выходе из метро на глаза Надьке попался я, тахта за книжным шкафом показалась ей обителью блаженства.

Тем не менее, на следующий день она опять ночевала не у меня, а на вокзале. Это была последняя такая ночевка, потому что примелькавшуюся женщину наконец-то забрал милицейский патруль. Так что, добрав еще пару часов сна на скамейке в “обезьяннике”, Надька была сдана на руки «своему майору», которому снова пришлось отыскивать ей жилье. На этот раз в новой коммуналке не было хозяев-алкашей,  владелец комнаты отматывал за что-то уголовный срок, но зато имелось полдюжины туркменов в качестве соседей. Они были по-своему людьми неплохими. Например, они почти не пили, а может быть и не пили вообще - но зато курили какую-то “балду”. Кажется, и под “балдой” туркмены были довольно безвредны, но Надька предпочитала в этом без необходимости не убеждаться. Она перетащила в новую квартиру свои вещи, поспала в ней несколько часов, приняла душ, и только после этого сходила к метро, к телефону, с которого набрала мой номер.

Повторюсь, я узнал это только через два месяца. А пока поведение Надьки давало почву для превратных толкований. В сомнении и недоумении по этому поводу я провел сутки, когда прозвучал новый звонок. Надька пришла вечером. На этот раз она не задавала мне никаких загадок, не разыгрывала таинственную незнакомку, выпила вина и не стала изображать женщину-недотрогу. Утром Надька первой вскочила на ноги, приняла душ, позавтракала в моем обществе, записала мне свой рабочий номер («только не забывай называть отдел и фамилию, там Надек на целое отделение»), позволила подать себе шубу, расцеловалась со мной, и исчезла, помахав ручкой с лестничного пролета.

На следующий день я созвонился с ней, и поговорив о том, о сем, договорился о встрече на завтра. У нее было свободное время после обеда, у меня тоже, мы сходили в Эрмитаж, а потом поехали ко мне, где так же славно провели ночь, ничего друг другу не обещая, и ни к чему друг друга не обязывая. Так мы установили стиль отношений, который не менялся довольно долго, несколько месяцев – хотя я подозревал вначале, что наш роман окажется скоропортящимся, на пару недель. Вроде бы ничего не предвещало перемен, если бы не…

«Если бы не что?» спросил я себя. Если подумать, Надька во всех отношениях была почти идеальной любовницей. Особенно учитывая то обстоятельство, что я совершенно не задумывался о ней, как о жене. Она была на пару лет меня старше, у нее была дочь-подросток, а я почему-то был уверен, что моя жена должна быть лет на пять моложе, и, если совсем честно, то хорошо бы без чужих детей. Надо отдать должное Надьке, она не делала попыток заставить меня изменить точку зрения. Так в чем же дело?

Так и не ответив на этот вопрос, и утомившись разглядывать потолок, я поднялся с кровати и пересел за стол.

«"Утром десятого января погода не улучшается. Вчерашняя слякоть…», прочитал я, снова посмотрев на экран.

"…Вчерашняя слякоть опять застывает в ледяную кору…" Последнюю фразу я прочитал дважды, и смысл ее все равно прошел мимо моего сознания.

Может быть дело в том, вдруг подумалось мне, что мы с Надькой нарушили необходимую для сохранения статус-кво внутреннюю дистанцию. Кем была для меня Надька несколько месяцев назад? Довольно безпроблемной любовницей, которая хороша в постели, и с которой как-то не вспоминаешь, что в сущности, ты пока что тридцатилетний по жизни неудачник, переводчик фантастики и прочей белеберды, зарабатывающий этим грязным делом тысяч шесть-восемь рублей в месяц.

Наверное, именно потому мне так хорошо было с ней, что она не давала ощутить свою слабость, вдруг подумал я. Поэтому и я с ней чувствовал себя гораздо сильнее. Для нее просто не могло быть речи о том, чтобы в тот день нашей встречи в метро, прийдя ко мне домой, расклеится, расслабится, пожаловаться, позволить себя пожалеть. Если бы я так не обрадовался ей, оказался не таким деликатным и хоть чуть-чуть позволил бы себе какие-нибудь домогательства, она бы послала меня на хер, и хлопнув дверью, ушла бы ночевать на вокзал. Плюнув бы на все прелести, которые я мог ей предоставить в виде вина-водки-колбаски, свежезастланной постели и себя, любимого, в качестве секс-автомата...

На какое-то время между нами установились внешне очень равновесные отношения, основанные на том, что мы доставляли друг другу удовольствие, и совершенно не грузили друг друга своими проблемами. Надька была для этого слишком гордой, а у меня, как я теперь понимал, просто проблем было несопоставимо меньше. А вот где-то совсем недавно, я не уловил когда, эта внутренняя дистанция начала ломаться. Когда происходят такие вещи, последствия могут оказаться непредсказуемыми.

Ведь отношения между мужчиной и женщиной, они почти всегда построены именно на внутреннем неравновесии, на дисбалансе, когда люди удерживают друг друга, запустив коготки своей силы в ранки чужой слабости. Удерживают когда как и кому дано, когда общественным положением и престижем, когда деньгами и обещаниями, когда игрой на самолюбии и эмоциональной зависимости, а когда просто подсадив партнера на коварную иглу секса…

Все это литература, вдруг сказал мой внутренний голос. А что тебе нужно от Надьки?

Этот вопрос стоил того, чтобы его обдумать. Итак, отвечай перед лицом своей совести, мысленно призвал я, хочешь ли ты прожить с этой женщиной всю жизнь, или, скажем так, очень большую ее часть?

Однозначно нет, честно ответил я самому себе. И тут же продолжил допрос, спросив «почему?» Вот тут тяжело было ответить так же коротко. И просто тяжело. Дело было и в тех нитях преждевременной седины в ее волосах. И в следах растяжек на животе. И в темных от усталости кругах под глазами, которые я видел, когда Надька приходила ко мне провести ночь после дежурства… И в той незнакомой мне девочке-подростке, с неизвестными, но несомненно существующими проблемами, которых не может не быть у ребенка, который не нужен отцу и который последние годы только время от времени жил с матерью.

А чего ты хочешь, тут же спросил я самого себя. Ты считаешь, что можешь найти женщину лучше, чем она? А в чем должно быть оно, это «лучше»?

Это тоже нуждалось в осмыслении и формулировке. А ведь, если попытаться представить ту женщину, которую я сейчас хотел бы встретить и сделать своей, то она окажется очень похожей на Надьку. Только без нитей седины, без ребенка, рожденного не от меня, лет на десяток моложе, без следов растяжек на животе… Дались же мне эти растяжки!

Мне стало немного противно за самого себя. Но ведь, сознайся, продолжил мой внутренний голос, это действительно так. И особенно стыдится даже не за что. Когда мы смотрим на женщину, то все инстинкты, которая вырабатывала природа на протяжении миллионов лет, заставляют нас "вестись" именно на признаки молодой самки. Даже если долг, понятия чести, привязанность, жалость или уважение заставляют нас жить с женщиной, которую мы добивались когда-то, или которая когда-то выбрала нас, мы все равно будем украдкой задерживать взгляд на тех, у кого стройная, не изуродованная возрастом фигура, густые волосы, гладкое, без морщин лицо...

Я вдруг сообразил, когда именно и после чего сломалась наша предохраняющая от эмоциональных скачков дистанция. Месяц назад, ожидая приход Надьки, я рассеянно что-то куховарил, когда выйдя в прихожую, вдруг услышал шум с лестничной площадки.

Вернее, с площадки первого этажа. На нашей лестничной площадке потасовки происходят не так уж часто, а усиленно прислушиваться меня заставило ожидание. По идее, вот-вот должна была подойти Надька. Обычно люди, которые ненадолго заходили в наш подъезд, чтобы оставить на лестничных пролетах пустые одноразовые шприцы, вели себя тихо, но не исключено, что сегодня там оказалась небольшая компания. И кого-нибудь из нее, под порцией «герыча», могло потянуть на общение с вошедшей в подъезд женщиной.

Надькин вскрик я услышал, уже выскакивая на площадку. Это был даже не сколько вскрик, сколько громко прозвучавший грудной выдох. Запихивая в карман ключи и теряя тапки, я вихрем слетел по лестнице. И увидел Надьку, отбивающуюся от двух тощих, но довольно рослых парней. С ними была еще и девушка, но она не принимала участия в потасовке, а с отрешенным видом стояла у стены. По-моему, она была основательно под кайфом.

Те двое были тоже "вмазанные", но вмеру. Я успел увидеть, что у одного из них лицо располосовано царапинами, оставшимися от надькиных ногтей. Теперь он бил Надьку кулаком, с размаха, целясь в живот. Не знаю, был ли это первый удар или нет, но следующего он нанести не успел. С разбега я толкнул его обеими руками, он потерял равновесие, и полетел, растягиваясь на бетонном полу. Второй развернулся на меня, вызверился «Ты чего!?», но больше ничего не успел сказать, потому что я довольно удачно врезал ему ногой, если не в то самое детородное место, то где-то поблизости. После этого я толкнул и его, так что и он отправился в неконтролируемый полет, споткнувшись о своего приятеля.

Не могу сказать, как отреагировала на это их подруга. Кажется, вообще никак, потому что она больше не попалась мне на глаза. Классический герой должен был теперь, на моем месте, остаться на поле сражения, но я как-то об этом не подумал. Надька успела оправиться от ударов, и пока те двое приходили в себя и поднимались на ноги, мы быстро поднялись по лестнице, вошли в квартиру и захлопнули дверь. Наверное, это мы сделали правильно, потому что когда я закрывал дверь, снизу раздалось угрожающее, во всю глотку, «Где этот?!», и послышался звон стекла.

Утром следующего дня, провожая Надьку к метро, я обнаружил на лестнице иззубренное бутылочное горлышко, а площадкой ниже – рассыпанные осколки. Логично было предположить, что именно эта бутылка была разбита, когда я закрывал дверь. «Можно было бы и остаться, - сказал я Надьке, выходя вместе с ней во двор. – Те двое были не только вмазанные, но и пьяные. Так что, наверное, я опрокинул бы этого еще раз, несмотря на их бутылку». «Правильно сделал, что смылся вместе со мной, - ответствовала Надька. – Потому что вмазанные, они еще и дурные. Хорошо, что ты так удачно их свалил, потому что такой вмазанный может переть на тебя как танк, и тебе, чтобы защитится, придется его убить. Нечаянно. Или он тебя убьет. Оно тебе нужно, Коля? В Питере полно придурков, которые на какой-то гадости сидят, погибнешь или сядешь из-за одного такого – оно того не стоит»…

Но это было утром. А тем поздним вечером, когда я захлопнул дверь, Надька прижалась ко мне, беззвучно всхлипывая. Странно, но только в тот момент я впервые осознал, что ростом она намного ниже меня. Погладив ее по волосам, я коснулся щеки, и почувствовал ее слезы. Осторожно я поднял ее лицо, поцеловал и встретил ответный поцелуй. Наши ладони встретились, острые закраины ее сломанных ногтей небольно укололи мою ладонь…

Вообще-то, раньше я полагал что только в кино два разнополых персонажа стреляют, режут, убивают, и просто бьют морды злобным врагам, а через минуту экранного времени, едва отдышавшись, бурно сливаются в половом акте. Оказалось, такое бывает на самом деле. Наш поцелуй оказался очень долгим, особенно для людей, которые только что были биты и дрались. Не помню, как мы переместились в комнату, через какое-то время, которое невозможно определить, мы оказались в постели, где любили друг друга очень долго. «Очень долго» означает, что я просто не имею понятия, сколько времени все это заняло. Потом в моих воспоминаниях снова следует промежуток, а потом мы стояли в кухне, я одетый кое-как, Надька накинув халат и смеялись, глядя на совершенно обуглившуюся сковородку…

«И что?» спросил я себя теперь. Что изменило это происшествие в моей жизни? Наверное, все-таки, кое-что изменило. Что именно?

За окном уже начинались сумерки. Нормальные вечерние сумерки, которые спускаются на город, когда проходит время долгих ночей, все удлиняющихся с приближением зимы. Мне вспомнились ранние зимние сумерки полгода назад, сквозь которые я впервые вел Надьку себе в гости, хруст снега под ногами, то движение, которым она поднесла к губам наполненную мной чашку чая…. Снова зададим себе простые вопросы, мысленно произнес я, будто наяву слыша собственный голос. Хочешь ли ты все жизнь прожить с этой женщиной? Пускай смелой, честной, гордой - слишком гордой и честной для женщины, которая получает зарплату в две с половиной тысячи рублей, которая, и то временно, живет в жуткой коммуналке, в общаге, где полно наркоманов, уголовников и «черных» гострабайтеров. Женщиной, за которую ты дрался, и за которую, коль возникнет нужда, ты готов драться снова. Которой ты без колебаний оставляешь ключ, и которую, если только она один раз попросит об этом, ты без колебаний поселишь у себя…

Нет, рассеянно ответил я. Рассеянно этот ответ звучал не только потому, что отвечал на него я уже много раз. Просто мне пришла еще мысль. А ведь Надька ни за что не попросит. Даже если снова окажется без жилья. Я даже не буду знать об этом, а она снова станет ночевать на вокзале, или у какой-нибудь подруги, или в какой-нибудь подсобке… И это в городе, где массы народа ищут жилье, и где многие, его имеющие, уже одним этим приобретают себе сожительниц или сожителей…

Из этой мысли должна была вытечь другая, подталкивающая на выводы, но я снова отвлекся. А чего ты ждешь от жизни в самом деле, снова спросил я себя. Кто ты такой, что в душе ожидаешь встретить в своей жизни что-то совершенно особенное? Например, женщину, которая будет не только моложе Надьки, не только без чужого ребенка, растяжек и ранней проседи, но и которая будет личностью, не менее сильной и яркой, чем она. Кто ты такой для этого? А если она и встретится на твоем пути, то чем ее возьмешь ты? Переводчик фантастики и всякой англоязычной белиберды, зарабатывающий от пяти до восьми тысяч в месяц, имеющий целую однокомнатную квартиру, а так по жизни серый неудачник, не блещущий ни сексуальностью, ни харизматичностью.

А кроме того, сказала мне следующая мысль, если такая женщина каким-то чудом и окажется рядом, пройдет мимо, случайно заденет тебя, или о чем-то спросит, то между нами все равно просто не проскочит той искры, с которой начинается все остальное…

Безнадежность ответов на эти вопросы заставила меня, чтобы отвлечься, снова посмотреть на экран. "Утром девятого января погода не улучшается, - прочитал я. - Вчерашняя слякоть опять…"

 

"Утром девятого января погода не улучшается. Вчерашняя слякоть опять становится ледяной корой, и небольшой подъем рельефа превращается в труднопреодолимое препятствие. Затуманенный падающим снегом пейзаж - все те же, заросшие соснами крутые склоны гор - приобретает довольно мрачные оттенки красоты.

Как и вчера, в голову колонны направленно импровизированное подразделение саперов. В обледеневшей земле, поперек дороги, кирками рубятся желоба, ступая по которым, могут пройти лошади и люди. Верховых коней ведут на поводу. Каждое орудие или фургон окружено солдатами, которые помогают выбивающимися из сил лошадям.

Генерал Джексон шагает пешком, в голове первой бригады. В его бороде белеют нерастаявшие снежинки. Невидимое за облаками солнце поднялось почти к зениту, но теплее не становится. Никто из переживших войну не забудет этого мороза. Первая бригада еще одолевает подъем, когда авангард колонны спускается к замерзшей речке. Ее лед достаточно крепок, он выдержит не только вес людей, но и тяжесть полевых орудий.

К вечеру преодолено около четырех миль. Снегопад прекращается. В наступивших сумерках солдаты устраиваются на ночлег. Первая бригада дивизии Джексона в основном состоит из уроженцев Долины, которые и раньше умели разжигать костры на снегу. Остальные тоже многому научились. Оказывается, совсем необязательно разгребать на месте будущего костра глубокий снег - куда важнее настелить слой из сырых веток. Даже в самую сырую погоду можно найти подходящий материал для растопки. Например, сосновую смолу.

За несколько месяцев вообще усвоено много нового. Оказывается, такой нужный в жизни южанина предмет, как револьвер, довольно бесполезен рядовому пехотинцу. И даже состоятельному джентльмену не стоит брать с собой на войну негра, если это не верный до гроба семейный слуга.

Уже в полной темноте разгораются костры, над которыми подвешиваются чайники и котелки. Понадобятся силы, чтобы расстелить постель. Еще одна вещь, твердо усвоенная участниками этого похода - не стоит разгребать снег, устраивая постель на земле. Расставлять палатку на одну ночь тоже не стоит. Лучше уложить на снегу клеенки и одеяла, улечься ближе друг к другу, чтобы последний оставшийся растянул над остальными ткань палатки, и проделав все это, нырнул под нее сам. Никто не мучается бессонницей. И если через некоторое время на ночлег к такой группе присоединится еще кто-нибудь - например, отставший от своей колонны солдат, или проверявший часовых офицер - он будет молчаливо принят в общую компанию. Ночь пройдет неощутимо, даже если будет шуметь ветер или падать снег, а утром…

 

Утром забавно наблюдать, как шевелятся и оживают снежные холмики, в которые за несколько часов превратились коллективные постели солдат дивизии Джексона. То есть, может быть, это забавно…

- Будь проклят этот чертов поход!

Это, в общем-то, беззлобное высказывание срывается с уст одного солдата Четвертого Виргинского полка, выбравшегося из под снежного ложа. Неловко оступившись, он набирает полный рукав снега.

- Всуе не гневи Господа!

Отповедь звучит от немолодого офицера, выбравшегося из-под другого края палаточной парусины. На лице солдата возникает обалделое выражение.

В тающих сумерках видна колоннада окружающих бивуак старых сосен. Дежурный костер горит, остальные превратились в оплавленные пепельно-грязные ямы. Очень хорошо слышен хруст свежего снега, проваливающегося под человеческим ногами.

- Эй, Вилл! Твоя очередь разжигать костер.

Вилл ответствует рассеянным кивком. Его взгляд направлен в сторону уходящего человека, который этой ночью попросился переночевать в общей постели их отделения. Да, это, конечно, офицер, и он очень похож на…

- Парни! Кажется, это был старик Джексон.

 

- Подъем, парни, подъем!

Этим утром на бивуаке бригады Лоринга не трубят зарю. До Ромней осталось около десяти миль - на самом деле, еще меньше, просто карты, существующие для этого района Западной Виргинии, привели бы в ужас даже Джорджа Вашингтона. До передового федерального пикета, надо полагать, еще меньше.

Генерала Лоринга бьет нездоровый кашель. Он видит своих солдат, выбирающихся из-под засыпанных снегом "постелей", горящий "дежурный" огонь, прогоревшие до земли кострища вчерашних костров, понуро стоящих лошадей, из ноздрей которых конюх уже вынимает намерзшие за ночь хрусталики льда. Вокруг высятся сосны, каждая ветка облеплена толстенным комом оледеневшего снега, в просветах видны горы...

Радует глаз только небо. Не в пример прошедшим дням, оно не затянуто снеговыми тучами, и сквозь верхушки сосен пробиваются лучи солнца... Впервые за последние восемь дней.

Проходя через лагерь, Лоринг слышит команды сержантов. И спор о потерянном "пауке", то бишь, походной жаровне. Когда именно жаровня потерянна, и кто в этом виноват, никто из солдат пострадавшего отделения вспомнить не может.

Пройдя между деревьями, Лоринг встречает полковника Талиаферо.

- Доброе утро, сэр!

- Доброе утро, полковник!

Оба усмехаются одной и той же мысли. Ординарец Лоринга догоняет своего патрона, держа в руке выхваченную из костра головню и набитую трубку.

- Спасибо, Дик.

Пользуясь случаем, Талиаферо тоже зажигает трубку.

- Сколько людей осталось у вас в полку? - интересуется Лоринг.

- Около двести восьмидесяти человек, сэр. Минут через двадцать я смогу отрапортовать точно.

Лоринг едва заметно кивает.

- А когда мы выходили из Уинчестера, их было шестьсот восемьдесят.

- Да, сэр.

- Вы когда-нибудь слышали о каком-нибудь дурацком походе, который был бы похож на наш?

Толариферо смотрит в лицо Лоринга, мимоходом отмечая усталые морщины и запавшие глаза.

- Нет, сэр. Но я совсем не знаток военной истории.

- А мне вот вспоминается уход Наполеона из Москвы.

Судя по взгляду Толариферо, тот чего-то недопонимает. Хотя он и был преподавателем Виргинского военного института. Тогда же, когда и Томас Джексон.

Трубки наполовину докурены, а спор о пропавшем "пауке" затих, когда, оглянувшись на топот копыт, офицеры видят приближающегося адъютанта Джексона. Тот подъезжает верхом, но как-то очень осторожно. Несколько минут назад его конь подскользнулся, и можно сказать, падение всаднику обошлось легко.

- Сэр! Это приказ генерала Джексона.

Приняв развернутый ветром листок, Лоринг узнает, что Джексон приказывает его бригаде сниматься с бивуака и ускоренным маршем двигаться на Ромни в авангарде дивизии. Прочитав это, Лоринг поднимает взгляд на адъютанта.

- Генералу Джексону известно, что у моих людей уже сутки ничего не было во рту!? Что большинство из них плохо держится на ногах, потому что они не только голодны и больны, но и большую часть пути вынуждены были тащить вручную фургоны и пушки!?

- Сэр, генерал Джексон велел передать, что продовольствие и жилье мы найдем в Ромнях, когда выбьем из них янки.

Полковник Толариферо оглядывается на Лоринга.

- Будь проклят этот идиотский поход! - разражается тот. - Передайте генералу Джексону - моя бригада снимется с бивуака через пятнадцать минут!

В наступившей тишине слышен хруст снега под копытами.

- Есть, сэр! Я передам!

Адъютант разворачивается, и ускоряющейся рысью направляется в расположение Первой бригады Джексона.

 

- Добрый день, мистер Линкольн.

- Добрый день, генерал.

Солдаты дивизии Джексона продолжают сражаться с зимними стихиями, а президент Линкольн снова входит в кабинет генерал-квартирмейстера Монтгомери Меигса.

- Что-нибудь новое, мистер Линкольн? - интересуется тот, подняв голову.

В полупогасшем камине вяло тлеют несколько поленьев. За окном падает редкий снег. Совсем как неделю назад, хотя и в другом кабинете. В этот Меигс переселился вчера.

- Нет, - отвечает президент Соединенных Штатов. - Ничего. Ничего нового.

Тон тот же, что и у сакраментальной фразы об изюме. Кстати, она несколько минут назад произносилась. Последней в пачке просмотренных телеграмм оказалась депеша генерала Банкса, сообщившего, что по сведениям генерала Вильямса, части генерала Лоринга находятся в восемнадцати милях от Ромни.

Меигс внимательно смотрит на Линкольна. Тот не продлевает паузы.

- Генерал, я не знаю что делать! Страна не хочет ждать. Чейз прямо заявил мне сегодня, что в казначействе нет денег, и он не уверен, что достанет их еще. Мы собрали и вооружили одну из самых больших армий в мире и она бездействует. Командующий лежит чуть ли не при смерти и планы будущей компании известны только ему. Мы крепко сели в калошу. Я не знаю, что делать.

Таким образом, свою тираду Линкольн заканчивает той же фразой, с которой ее начинал.

- Сколько, по-вашему, он еще может лежать в лихорадке?

Если вы догадались, имеется в виду генерал Мак-Клеллан, чей организм сейчас оправляется от последствий очередного кровавого поноса.

- Может быть, неделю, - предполагает Меигс. - А может быть, и все шесть. Я не врач, но я сужу, исходя из жизненного опыта.

- Что вы можете посоветовать, генерал?

В очаге трещит прогорающее полено.

- Сейчас только одно, мистер Линкольн. Если наш командующий надолго удалился от дел, необходимо собрать военный совет. В подобной ситуации это самоочевидная процедура.

- А из кого этот совет должен состоять?

- Вообще-то, это должны быть командующие армейскими корпусами, - отвечает Меигс. - Но генерал еще не назначил их.

- Иначе говоря, он не оставил нам не только планов кампании, но и...

Правильно договоренная, фраза должна прозвучать как “правильной структуры командования”.

- Я бы посоветовал вам, мистер Линкольн, посовещаться с генералами Мак-Доуэллом и Френклином. Они находятся в этом здании, и их можно быстро найти. Кроме того, поскольку дело касается не только вопросов стратегии, но и политики, стоит пригласить государственного секретаря и министра финансов, - следует пауза. - Если честно, мистер Линкольн, мне следовало дать вам этот совет еще неделю назад.

 

Пока посыльные отправляются искать участников совещания, в окрестностях Ромни завязывается перестрелка. Как водится, она начинается между разведчиками авангарда и часовыми с пикетов. Это еще не начало схватки, а так, что-то вроде стандартного преддверия. Которое может и не перерасти в настоящее сражение. Ничего похожего на столь любимый кадровыми военными "правильный бой", со стройными колоннами, командами "заряжай!", "целься!", "пали!" Рассыпавшись между деревьями, солдаты в сером и синем беспорядочно стреляют друг в друга, руководствуясь не командами офицеров, а собственными азартом и инстинктом самосохранения.

Ничего об этом не зная, Линкольн смотрит в окно. Небо над Вашингтоном не так ясно, как над долиной Шенандоа. Президент Соединенных Штатов видит сумеречную улицу, и поднявших воротники сутулых прохожих.

- Меня очередной раз предупреждают, что экспедиция Бернсайда провалится.

- То же самое предрекали насчет экспедиции Дюпона.

- Тогда наши противники не знали, где будет нанесен удар. На этот раз, благодаря стараниям прессы, они осведомлены не хуже нас.

- Они все равно не смогут противопоставить корпусу Бернсайда адекватные силы.

- Но теперь у них будет время на подготовку обороны.

- У генерала Рипли тоже имелось время на отстройку фортов Хилтон-Хилда. И мятежникам это не помогло.

Пауза. Линкольн оглядывается.

- Знаете, какое у меня временами возникает впечатление, генерал? Будто мы все время делаем что-то для того, чтобы вообще что-то делать. И, вроде бы, каждая победа приближает нас к окончанию войны, а на деле мы все время остаемся все так же далеки от победы. Два месяца назад мы взяли одно береговое укрепление, завтра мы возьмем еще одно, через месяц возьмем третье. Но, по сути, ничего не меняется.

- Мистер Линкольн, ведь мы поставили перед собой задачу покорить целую страну. Если мы вспомним историю, то убедимся, что подобное удавалось очень немногим. Александр Македонский покорил империю, состоящую из разноплеменных народов, соединенных в одном государстве только страхом и силой. Наполеон разбивал армии врага в одном-двух сражениях и заставлял покоренные страны вступать с собой в неравный союз - но этот союз развалился, когда для него настал период военных неудач. Обычным итогом обычной войны бывает перекройка границ, когда проигравшая сторона уступает противнику несколько приграничных районов. А мы, по сути дела, поставили задачу покорить целую нацию, имеющую сильное центральное правительство и настроенную не иметь с нами ничего общего. Еще никому не удавалось совершить такое за короткое время.

Меигс произносит все это, не глядя на Линкольна и просматривая лежащие перед ним бумаги. Потом, не продлевая паузы, поднимает голову:

- Мистер Линкольн, я хотел задать вам вопрос о Камероне...

В комнату успевает войти генерал Френклин, затем Мак-Доуэлл, а там, в окрестностях Ромни, перестрелка затихает, не перерастая в серьезное сражение. Командир федерального пикета получает приказ отходить, и он делает это тем охотнее, что, судя по некоторым признакам, какой-то отряд конфедератов - вообще-то это один из полков бригады Лоринга - обходит его позиции через лес. В кабинете Меигса тем временем появляются министр финансов Чейз и госсекретарь Сьюарт.

- Начнем наш военный совет! - объявляет Линкольн, когда последний из них усаживается на стул, прислонив к столу трость.

- Все в сборе, мистер Линкольн? - уточняет генерал Френклин.

- Да.

Переглянувшись с Меигсом, Френклин не задает логичного вопроса. Формально Симон Камерон по-прежнему возглавляет военный департамент. Но его нет.

- Как вам известно, джентльмены, генерал Мак-Клеллан болен. Когда он снова сможет взять на себя тяжесть командования, мы не знаем, - Линкольн делает паузу. - Речь идет о том, чтобы ненадолго позаимствовать армию у генерала Мак-Клеллана.

Участники совещания переглядываются. Первым голос подает Мак-Доуэлл:

- Мистер Линкольн! Каких именно действий вы сейчас ожидаете от армии?

- Действий, которые помогут нам побыстрее закончить эту войну.

Генералы переглядываются.

- Мистер Линкольн, мы все хотим поскорее закончить эту войну, - замечает Мак-Доуэлл. - Но, оказавшись на месте генерала Мак-Клеллана, я не знал бы, что еще можно сделать, помимо того, что и так делается.

- А что же именно сейчас делается, генерал? - интересуется Линкольн. - Может быть, вы знаете об этом больше меня?

За окном опять идет редкий снег. Спор в кабинете Меигса будет еще продолжаться, когда, увязая в глубоком снегу, отряд солдат в сером, ведомый полковником Талиаферо, выйдет на окраину Ромни. Пейзаж, предстающий взору, имеет общие черты пейзажей городов Долины. Столица графства Гемпшир, на глазок, насчитывает два десятка зданий. На самом деле их больше, но находясь в черте поселка, эти разбросанные в складках местности домики просто невозможно увидеть одновременно.

- Парни, они ушли!

Фраза вырывается при виде пустого флагштока, торчащего над брошенными армейскими палатками.

Солнце садится за гребень Аллеган. Сгущаются сумерки. Гремит выстрел. Все вскидывают оружие, но оказывается, просто разрядилась винтовка, хозяин которой оступился в занесенную снегом яму. Теперь он поднимается на ноги, облепленный снегом. И тихо ругается.

 

Есть повод намекнуть президенту Соединенных Штатов на забывчивость. Стоящая под Вашингтоном армия бездействует, но это естественно в такую пору года. Попытки отдельных генералов переломить ситуацию заканчиваются фиаско. Так обстоят дела у Томаса Джексона, чья армия тает от морозов, совершая бесполезные марши по Долине, и у генерала Гранта, чьи солдаты сейчас месят сапогами грязь подтаявших дорог штата Кентукки. Да, комментаторы по обе стороны Атлантики констатируют застой в боевых действиях, но подспудные подвижки не всегда заметны из-за столов газетных редакций.

А они есть. Вроде бы прочная, конфедеративная оборона на Среднем Западе угрожает прогнуться, если по ней ударят всерьез. Командующие ее участками то и дело жалуются генералу Джонстону на нехватку людей, ружей, боеприпасов, пушек. Вчера генерал Польк сообщил, что его силы уменьшились из за болезней и дезертирств, несколько полков не вооружено или вооружено очень плохо. Эти небоеспособные полки размещены в фортах Пиллоу, Донельсон и Генри.

Важные события должны произойти и на противоположном театре войны, у берегов Северной Каролины. Корабли экспедиции Бернсайда собрались у форта Монро, и наблюдатели с южного берега видят лес мачт огромной флотилии, в которой больше ста судов.  В то время, когда части Джексона осваиваются в захваченных Ромнях, коммодор Гольдсборо инструктирует командиров остающихся на рейде кораблей. Его флотилия поднимет якоря после наступления темноты.

Место ее назначения давно перестало быть тайной, и дело не в болтливости федеральной прессы. Поскольку флотилия направляется во внутреннее море Северной Каролины, место первого удара предсказуемо. Это, конечно же, остров Роанок, стратегически важная позиция, ключ к заливу Альбермарль. Овладев ею, янки создают угрозу Норфолку, арсеналы которого девять месяцев назад снабдили оружием большинство береговых батарей восточного побережья Конфедерации, и где, в сухом доке, седьмой месяц перестраивается в "броненосный таран" корпус сгоревшего парового фрегата "Мерримак"…

 

- Мы с вами раньше не встречались?

- Не припоминаю. Может быть в Вашингтоне. Только вот, где именно?

Следует рукопожатие. Старожилы будут рассказывать, каким славным был Норфолк до начала сецессии. Сколько судов бросало якоря на рейде, сколько иностранных флагов полоскалось на мачтах, как много людей толпилось на пристанях и набережных, и как весело было на балах, устраиваемых "в лучших домах". Теперь город кажется вымороченным.

- Вы бывали у коммодора Дальгрена?

- Несколько раз... Постойте, я вас вспомнил! Мы как-то встречались у него за столом.

- Я бывал у Дальгрена часто. Участвовал в разработке его орудия.

- Которое испытывали на "Пауни", если не ошибаюсь?

- Именно так.

- Вот видите, я вас вспомнил.

Разговаривая подобным образом, двое мужчин проходят мимо сгоревших эллингов, направляясь в сторону сухого дока. На одном темно-синий мундир морского офицера, другой носит серый мундир, принятый в сухопутных частях Конфедерации - но почему-то с нашивками первого лейтенанта флота.

- Разумеется, мне не нужно рассказывать, для чего вас сюда вызвали?

- Разумеется. Коммодор Форрест мне объяснил.

С одним из них мы уже знакомы. В сером мундире - это тот самый бравый майор Вуд, который осенью прошлого года обстреливал федеральные корабли, пытавшиеся пройти нижнее течение Потомака.

- Коммодор Чаттард очень хорошо отзывался о вашей деятельности на Потомаке.

Второго офицера зовут Кетсби Роджер Джонс, он бывший офицер флота Соединенных Штатов.

- Спасибо! - отвечает Вуд. - Если не секрет, почему вы до сих пор носите старый мундир?

- Откровенно говоря, никак не заставлю себя его снять. Черт возьми, к какой бы нации человек не принадлежал - но где вы выдели серого моряка!?

Джонсу за сорок, у него рыжеватая бесформенная борода, залысины, его не назовешь красавцем, но близкое знакомство исправляет впечатление.

- К сожалению, у нас не только не хватает офицеров, но даже почти нет обученных матросов, - продолжает он, исчерпав тему цветов мундира. - Практически, экипажа “Виргинии” еще не существует.

- Разве во флоте дяди Сэма совсем не служили матросы из южных штатов?

- Разумеется, служили. Но так вышло, что с началом войны почти все они оказались в армии. Думаю, придется пополнить экипаж за счет солдат прибрежных гарнизонов. Или даже послать запрос в Ричмонд.

Вуд протягивает руку:

- Это?

В Норфолке он бывал, но, видимо, не в районе Госпорта. Указательный палец направлен в сторону толстой пароходной трубы, которая возвышается над наклонным деревянным срубом, частично покрытым слоем железных плит. Если бы не эти плиты, железная пароходная труба и еще некоторые мелочи, сруб мог показаться недоделанной крышей некоего здания. Которой не хватает для завершения только рядов черепицы.

- Да, - подтверждает Джонс. - Это он.

Через минуту "Мерримак" виден целиком. Корпус бывшего фрегата стоит в осушенном гранитном бассейне, подпертый распорками из толстых бревен. По уровень ватерлинии он ровно срезан, поверх возведена толстая деревянная палуба, над которой на протяжении четырех пятых длинны возвышается тот самый сруб, наводящий на мысли о недоделанной крыше. Можно посчитать прорезанные в толстых деревянных бортах орудийные бойницы: четыре по борту, и по три на закругленных оконечностях.

- Уже известно точно, чем будет вооружен корабль?

- Да, - подтверждает Джонс. - По бортам будут стоять по три девятидюймовых "дальгрена" из состава прежнего вооружения фрегата, и по одному шестидюймовому нарезному орудию. Но оконечностях - по одному семидюймовому орудию системы Брука на центральных станках.

Вуд чем-то озадачен. Палуба броненосца пуста, изнутри тоже ничего не слышно. Вокруг безлюдно, если не считать единственного часового, рассеянно опирающегося на мушкет, явно скучающего и продрогшего.

- Я слышал, строительство корабля идет полным ходом!?

- К сожалению, не все зависит от нас, - отвечает Джонс, все поняв. - Единственным заводом Конфедерации, способным прокатывать железные плиты, остается завод Тредегара. Но он завален заказами, и следующая партия плит поступит только на днях. Тогда мы постараемся как можно быстрее достроить броненосец.

- За какое именно время?

- Надеюсь, приблизительно за месяц.

Высказав это оптимистичное предположение, Джонс ступает на деревянные мостки, переброшенные от края гранитного бассейна к носовой оконечность броненосца.

- Идемте?

Сделав шаг к мосткам, Вуд задерживается.

- Тот самый бивень? - уточняет он.

Его палец указывает на массивный чугунный клин, агрессивно выступающий из носовой части, метра на полтора ниже уровня палубы. Джонс кивает.

- Это ведь не сталь?

- Чугун.

Их шаги отчетливо отдаются на протянутых над бассейном досках, и становятся глуше, когда офицеры ступают на палубу.

- Какова толщина брони?

- Планировалось три дюйма, но испытания доказали, что нужно не меньше четырех. Отсюда потребность в дополнительных железных плитах, что еще больше задерживает дело.

- А палуба? Ее бронировать не будут?

- Будет. Но в боевом положении корпус будет погружен на уровень палубы. Возвышаться над водой будет только каземат.

- А носовой порт не станет захлестывать?

- На полубаке установят фальшборт, о который будут разбиваться волны. Пойдемте? - Джонс показывает на пусто темнеющий носовой порт, к которому приставлена деревянная лесенка из четырех ступенек.

Вуд кивает. И следом за Джонсом забирается внутрь броненосца. Вуд отмечает про себя, что изнутри мощные, наклоненные внутрь деревянные стены  каземата еще больше напоминают чердак добротно построенного дома. Слышен запах свежей древесины, и видны кучи стружки.

- При необходимости ближайшие к котлам орудия можно будет заряжать раскаленными ядрами, - сообщает Джонс.

Вуд рассеянно кивает. Его взгляд пробегает по периметру покатых деревянных стен, который - если верить словам Джонса - через месяц будет наполнен гулом человеческих голосов, топотом, криками, рокотом перекатываемых ядер, духотой, гулом работающих машин и пороховым дымом…

- Я слышал мнение, что броненосец строится только в качестве плавучей батареи для защиты Норфолка, - вдруг замечает Вуд.

Джонс бросает на него испытывающий взгляд.

- Я думаю, что корабль слишком дорого стоил Конфедерации, чтобы использовать его только как плавучую батарею. Имея такое оружие, мы можем попытаться очистить Хемптонский рейд от кораблей янки.

Глаза Вуда становятся веселыми. То есть, не глаза, а то, что придает им выражение - морщинки, приподнявшиеся брови, топорщаяся борода, отдельные волоски которой демонстрируют свою независимость наперекор всем расческам.

- А вы не напомните мне, какие именно корабли янки блокируют рейд? - спрашивает он.

Джонс снова смотрит на Вуда, но не угадывает подвоха.

- У мыса Ньюс стоят два парусных фрегата, "Конгресс" и "Кумберленд". Они поставлены там еще в сентябре, чтобы не давать пароходам из реки Джеймс прорваться в Норфолк. У форта Монро состав отряда меняется, но всегда наготове не меньше двух паровых фрегатов. Из тех двух кораблей, в устье Джеймса, для нас опаснее "Кумберленд". Он вооружен девятидюймовыми "дальгренами", и есть сведения, что янки доставили к ним цельнолитые снаряды. В первую очередь, надо вывести из строя именно "Кумберленд". Если это удастся, с "Конгрессом" мы справимся без особого труда. Затем придет очередь фрегатов, которые подойдут от форта Монро. Это, конечно,  только мое мнение.

- Но проблему снятия блокады Хемптонского рейда одно уничтожение кораблей янки не решает, - замечает Джонс. - Остается еще форт Монро. Или вы думаете, что наш броненосец в силах померятся с крепостной артиллерией?

- Да, с крепостью сложнее. Хотя, будь наш корабль на плаву сейчас, стоило бы попробовать ударить по флотилии, которая собралась у форта. Кстати, насколько верно, что она предназначена для удара по острову Роанок?

- Я знаю столько же, сколько и все. Думаю, что да.

Джонс кивает.

- Старику Уайзу придется туго. Вы знаете, что три дня назад он был в Норфолке?

- Да, знаю, - сухо подтверждает Вуд. - Кстати! В каком состоянии машины нашего корабля?

- Не в самом лучшем. Они барахлили еще в бытность его фрегатом, и двухмесячное пребывание в воде на пользу им не пошло. Но механик обещает, что сможет обеспечить их удовлетворительную работу в течение хотя бы шести часов подряд.

- А после?

Джонс пожимает плечами. Есть основания предполагать, что за шесть часов работы машин произойдет много важного. Может быть, открыта новая глава истории военно-морского искусства. Или даже истории новой невиданной страны, которая зовется Конфедерацией Южных Штатов. Что же до генерала Уайза…

- Кстати, как будет называться корабль, вы не в курсе? По прежнему "Мерримаком"?

- Я слышал, что его предполагают назвать "Виргинией".

Что же до генерала Уайза, назначенного командовать обороной острова Роанок…

 

- Матрос, если не прекратишь свистеть, то продолжать песню будешь уже на гауптвахте!

- Прошу прощения, сэр!

Если мачты стоящих у форта Монро кораблей напоминают лес, то четыре пароходика, стоящих тут, в проливе Кроатан, своим видом не впечатляют. Несмотря на пушки, боевые флаги, и коммодорский вымпел на мачте "Корлу", флагмане "москитной флотилии" Линча, Того  самого коммодора Линча, который в пятидесятых годах исследовал Мертвое море, а с началом сецессии сделал выбор между верностью родному штату и присягой Союзу…

- Больше предупреждать не буду!

- Больше не повторится, сэр!

Замолчав, матрос продолжает начищать направляющие стоящего на баке орудия. Сердится на него не стоит, бывший каботажник так и не привык окончательно к порядкам военного флота. Что же до мелодии, которую он насвистывал, то она искажена, но узнаваема. Это гимн "Счастливая земля Ханаана".

- Сэр, шлюпка от форта Бортоу!

- Кто это? Дай-ка бинокль! - пауза. - Да это, кажется, сам старик Уайз!

Все оглядываются в сторону форта Бартоу. Который тоже непохож на крепость Монро. Ничего похожего на гранитные бастионы, просто земляной вал, над которым возвышаются флагшток. Вокруг, где реже, где гуще, торчат сосны, из за малой высоты здешних берегов, местами, кажется, поднимающиеся прямо из воды…

- Да, это он!

Шлюпка приближается.

- Беги к капитану Линчу, передай, что генерал Уайз скоро будет на судне.

К тому времени, когда шлюпка пристанет к "Корлу", Линч уже будет поджидать у трапа.

- Рад снова видеть вас, генерал.

Ответ запаздывает. Худой старик в мундире бригадного генерала поднимается на палубу.

- Добрый день, капитан!

Вроде, мы должны были встретить его раньше? Он тоже поддался конфедератской моде, но бороду отращивает лишь ниже подбородка, гладко выбривая губы и щеки. Почти по юношески стройный, резкий в движении и речи... Да-да, это тот самый "старик Уайз", который огласил приговор Джону Брауну, и который упоминается в одной популярной в Виргинии песне, положенной на мотив…

- Должен сказать вам не очень приятные вещи, капитан.

Похоже, Линч сразу догадывается, что к чему. Они отходят к корме, под сень флага со "звездами и брусками".

- Мне интересно, что делалось на острове все эти месяцы? - интересуется Уайз. - Кроме того, что я уже увидел?

Линч медлит.

- Как вы заметили, что-то делалось. Вы сами видели, генерал, эти батареи, укрепления на перешейке и заграждения в проливе.

Строго говоря, вопрос следует задавать не Линчу, а полковнику Прайту, который еще месяц назад был старшим армейским офицером на острове. Но Третий полк Джорджии уже отведен в окрестности Норфолка, вместе с самим Прайтом и армейскими ботинками, добытыми солдатами его полка во время "гонки Чикаминикомико". Вместо них на остров переправлено подразделение волонтеров Виргинии, носящее название "Легион Уайза". Во главе с самим Уайзом.

- Да, я видел, - сухо подтверждает тот. - И не пришел в восторг. Я увидел орудия, которые хороши сами по себе, но установлены на плохо оборудованных позициях. Их расчеты не обучены. Я видел солдат,  плохо экипированных, с изношенными кремниевыми ружьями, с которыми они не умеют толком обращаться. Они сдадут позиции, потому что янки выставят против них превосходящие, обученные и экипированные части. Что же касается этих заграждений в проливе…

Линч терпеливо и внимательно выслушивает мнение экс-губернатора Виргинии о заграждениях в проливе Кроатан. Проблема, конечно, не в них, а в том, что…

- Да, этот так, генерал, - произносит он, дослушав. - Но все это: и вооружение, и укрепления, признавались достаточными раньше, когда мы опасались не более чем импровизированного налета, наподобие нашего собственного налета на Гаттерас. Но не вторжения, которое будут готовить Нью-Йорке и Вашингтоне.

Иначе говоря, гарнизон острова Роанок был достаточен, чтобы уравновешивать собой гарнизон острова Гаттерас. Но подкрепления, присланные в последние недели, не способны и отдаленно уравновесить появления в архипелаге хорошо снаряженного армейского корпуса, сопровождаемого мощной флотилией.

- Корпус Бернсайда будет иметь численность, по крайней мере, в десять тысяч человек, - произносит Уайз. - В моем распоряжении три с половиной тысячи солдат. Что вы будете делать, коммодор, когда вам придется вступить в бой с флотилией янки, которая на каждую вашу пушку ответит двадцатью?

- Я постараюсь исполнить свой долг. К тому же, условия дуэли не будут такими уж неравными - они будут проходить в зоне досягаемости наших батарей на острове.

- А когда янки заставят замолчать эти батареи?

Линч вынужден признать, что в этом случае его пароходам останется только отступить. Или погибнуть. Генри Уайз чуть заметно кивает. Вывод, к которому он собеседника подталкивал, не требовал такого количества наводящих вопросов.

- А моим солдатам некуда отступать. Никто не помешает янки высадить десант в южной оконечности острова. Взять наш форт на перешейке будет только делом времени. После этого янки зайдут в тыл батареям. Ваши корабли смогут отойти. Но они не заберут с собой трех тысяч человек, которые останутся на острове. Им придется или погибнуть, или капитулировать, - пауза. - Я возвращаюсь в Норфолк. При существующем положении вещей нас должны усилить, чтобы мы были в силах выдержать бой с армейским корпусом янки. Если генерал Хугер не сможет прислать подкреплений, мы должны вовремя убраться с острова. Когда вы сможете поднять пары, коммодор?

…Сегодня, после полуночи, невзирая на признаки приближающегося шторма, флотилия Бернсайда поднимет якоря. А завтра проживающий в Нью-Йорке лейтенант Уорден получит письмо с печатью Морского департамента Соединенных Штатов. Оно будет коротким:

Сэр! Пора сообщить Вам, что я предложил назначить Вас командиром броненосной батареи, которая, в соответствии с контрактом с капитаном Эриксоном, достраивается в Нью-Йорке. Это экспериментальное судно, и я считаю Вас именно тем офицером, который достоин возглавить его команду.

Искренне ваш, с поспешностью, Джозеф Смит.

 

Под крышей эллинга раздается грохот, отлично слышный и за стенами, под пасмурным зимним небом. Это тот самый эллинг, чертежи которого Эриксон отправил строителям одновременно с чертежами, ушедшими в конторы сталелитейных заводов.

- Вы что-то ищете, сер?

Пришедший оглядывается. Это бородатый человек лет сорока, в мундире лейтенанта флота Соединенных Штатов.

- Я ищу лейтенанта Данна Грина.

Мастеровой озирается.

- Он должен быть где-то здесь.

- Вот поэтому я его и ищу.

Под крышей эллинга чуть теплее, чем снаружи, и пахнет угольным дымом. Трое рабочих курят трубки, отогреваясь у большой железной печки.

- Эй, Вилли, этот офицер ищет мистера Грина!

Стоящий на стапеле человек собирается ответить, когда раздается отвратительный, на низкой ноте, скребущий визг. Поэтому ответ очень трудно расслышать.

- Что он сказал?

- Он сказал - мистер Грин ушел в контору дока.

- Я сам только что пришел оттуда.

Визг "трещотки" слабеет, но зато за работу опять принимаются клепальщики. Пожав плечами, бородатый лейтенант отходит в сторону. И замечает другого офицера. Молодой, лет двадцать с небольшим, он только что вошел, о чем-то спрашивает у стоящего у дверей сторожа, оглядывается...

- Так вот же он, сэр!

Фраза удачно ложится между ударами молотов. Встретив взгляд молодого лейтенанта, бородатый делает жест, приглашая выйти под открытое небо.

- Лейтенант Самуэль Данна Грин, если не ошибаюсь?

- Так точно, сэр!

У лейтенанта Грина густые, нависающие над нижней губой усы, которые он, надо полагать, начал отращивать еще гардемарином на учебном фрегате "Конституцион".

- Я лейтенант Джон Уорден. Видимо, я буду командовать этой броненосной батареей.

- Очень приятно, сэр!

По губам Уорден пробегает усмешка. Грохот молотов вдруг стихает.

- Сколько дней вы уже здесь, лейтенант?

- Уже две недели, сэр.

- Значит, вы знаете об этом судне намного больше, чем я.

Они возвращаются под крышу эллинга. На стапеле “батарея Эриксона” впечатляет сильнее, чем на чертеже. Дело не в размерах. Сто девяносто пять футов бывают размерениями обычной канонерки. Дело в грозном обаянии тяжеловесного даже на вид броневого пояса, темно отливающей сталью орудийной башни, гулким железным ударам кувалд, совсем непохожим на стук плотничьих молотков…

Доставая из кармана сигарету, Уорден рассеянно роняет билет на паром. И закурив, около минуты задумчиво рассматривает корабль. Ему тоже кажется, что опоясывающий корабль плоский выступ при сильном волнении будет биться о воду. И что корпус корабля будет время от времени практически оказываться под водой. В остальном же...

В общем, воплощенный в дереве и железе, это тот самый замысел, который пять месяцев назад представили Линкольну в виде картонной модели - цилиндрическая орудийная поворотная башня, вызывающая стойкие ассоциации с консервной банкой, и плоскодонный корпус, опоясанный уже совсем уже плоским выступом, вызывавшим приступы подозрения даже у далекого от тайн искусства кораблестроения коммодора Смита. Что еще находится на палубе, кроме башни, отсюда не видно, зато можно хорошо рассмотреть пару трехлопастных винтов конструкции все того же Джона Эриксона.

Снова принимается визжать "трещотка", проделывающая отверстие в дюймовой стальной плите. Поглядев на Грина, Уорден обнаруживает, что тот пытается что-то ему сказать. Шевелящиеся губы видны хорошо, а вот голос слышен не так чтобы очень.

- Вы уже встречались с капитаном Эриксоном, сэр? - снова спрашивает Грин, дождавшись, когда стихнет шум.

- Еще нет. В конторе дока мне сказали, что он ненадолго вышел. Он здесь?

- Он сказал, что скоро вернется.

Уорден чуть заметно усмехается.

- Сколько вам лет, лейтенант?

- Двадцать… двадцать два, сэр.

Таким образом, при равенстве в званиях, по возрасту Уорден в два раза старше.

- Где вы раньше служили?

- На "Хартворде", сэр.

- А кто вам предложил служить на этой батарее?

- Я сам попросил назначить меня на нее, сэр.

- Почему?

Самуэль Данна Грин только начинает объяснять, и Уорден уже ясно понимает, что его старший офицер из породы романтиков. Еще мальчишкой он что-то сделал, чтобы оказаться в кандидатском списке от штата Мериленд. А потом, окончив Аннаполис, наверное, он не случайно получил назначение на корабль, уходящий к берегам Китая. И, не случайно, вернувшись из далекого плавания, прервав отпуск, он получил назначение на невиданное судно, которому одни предрекают стать величайшим изобретением военно-морской техники, а другие - пойти ко дну вскоре после спуска на воду…

- Ну, что же, лейтенант, начнем осмотр.

- Есть, сэр!

По сколоченной из досок лестнице они поднимаются на палубу судна - которое пока даже не имеет даже названия, но вскоре его получит.

- Напомните, лейтенант, насколько уровень палубы будет возвышаться над водой? - интересуется Уорден, когда край боевого пояса нависает над ними, как выступ крыши.

- Восемнадцать дюймов над ватерлинией.

Иначе говоря, сорок пять сантиметров. Ответную фразу Уордена опять перекрывает грохот клепального молота. Снова заговорит он, уже взойдя на палубу, совсем непохожую на палубы деревянных кораблей. Хорошо ощущается, что под ногами не доски, а железный панцирь, составленный из подогнанных друг к другу броневых пластин, стянутых утопленными болтами. Есть чем впечатлить даже знатока корабельной архитектуры. Никаких мачт, снастей, трапов, рубок, надстроек, фальшбортов - только башня и четырехгранная надстройка ближе к носовой оконечности.

- Вроде бы, должны быть и трубы? - замечает Уорден.

- Вот они, сэр! - Грина оборачивается в сторону кормы, к прямоугольным провалам в палубе. - Мистер Эриксон спроектировал их так, чтобы перед сражением они опускались внутрь корпуса.

- И их высоты будет хватать для создания тяги?

- Будет применена искусственная тяга.

- А это, надо понимать, люки для ссыпки угля?

- Да, сэр.

Клепальщики снова берутся за работу. Уорден поворачивается к приоткрытому люку башни:

- Ну что же, посмотрим, что там внутри.

Небо над Нью-Йорком покрыто тучами, порывы ветра заставляют прохожих хвататься за цилиндры, но все это только отголоски бури, которая треплет вышедшую в океан эскадру. История с экспедицией Дюпона почти повторяется. Первые корабли экспедиции Бернсайда  уже показались ввиду форта Гаттерас, но прежде чем флотилия соберется окончательно, пройдет несколько дней. Севший на мель винтовой пароход "Нью-Йорк" будет разбит волнами. Его команда переживет страшную ночь, цепляясь за торчащие из воды снасти, и утром будет спасена шлюпками с других кораблей. Канонерская лодка "Зуав" сорвана с якорей и выброшена на риф. На пароходе "Покахонтас" сначала потекут котлы, потом обвалятся колосники, лопнет штуртрос и рухнет паровая труба. Набрав в трюмы воды, пароход сядет на мель, и из ста двадцати находящихся на нем лошадей до берега доберется только тридцать…

Войдя в башню, Уорден оглядывается. Чуть задержавшись, Грин приносит артиллерийский фонарь. Кроме масляного огонька за стеклом, тусклый свет падает из двух квадратных прорезей на потолке башни. Сейчас она кажется просторной, но, как можно догадаться, когда установят два одиннадцатидюймовых орудия, это ощущение исчезнет.

- Вам не кажется, что места для отката орудий недостаточно?

- Я спрашивал об этом у мистера Эриксона, сэр. Он ответил, что все учел, и сконструировал специальные железные станки с коротким откатом.

- А где будут находится боеприпасы?

- Три десятка выстрелов можно хранить в башне. Когда они закончатся, надо будет поднимать новую очередь из погребов.

- Через эти люки?

- Да, сэр. Для этого надо развернуть башню, чтобы совместить ее с люками в палубе корпуса. Само собой, вести стрельбу из орудий мы в это время не сможем. Наверное, придется выходить корабль из боя.

Взгляд Уордена еще раз оббегает периметр башни, набранные из железных листов стены, стянутые рядами болтов, пробегает по досчатому полу…

- Видимо, да, - произносит он. - Это ведь будет ваш боевой пост, лейтенант?

- Полагаю что так, сэр.

- Сколько потребуется людей для работы в башне?

Ответ звучит немедленно:

- Пятнадцать человек, не считая меня.

- Вы полагаете, этого хватит?

- Для большего количества людей мало места - они просто будут мешать друг другу. Еще десять человек нужны в пороховом отделении, и один на штурвале поворота башни.

- Если башенные люки не совмещены с люками палубы, выбраться наружу можно только через эту дверь?

- Да, сэр. Но во время боя такой необходимости не должно возникнуть.

- А как общаться с теми, кто находится в других частях корабля?

- С ходовой рубкой башню будет связывать переговорная труба. Вот тут она будет, сэр. А с находящимися внизу можно переговариваться просто голосом. Там хорошо слышно.

- А эти отверстия предназначены для банников? - рука Уордена указывает на отверстие в железной плите, которая, как уже ясно, будет броневой заслонкой орудийного порта.

- Да, сэр.

- И ставни надо опускать после каждого выстрела?

- Да, сэр.

Грохот возобновляется.

- Ладно, лейтенант, пойдемте, посмотрим, что внизу.

…Разыгравшаяся буря продолжает трепать флотилию Бернсайда. Пройти узкий фарватер немыслимо. Большие пароходы бросают якоря, парусники и пароходы поменьше пережидают непогоду в океане, подальше от берегов. Прежде, чем шторм утихнет, и флотилия снова соберется у прохода Гаттерас…

 

- Представляю вам, джентльмены, нового члена нашего делового содружества!

На политическом небосводе федеральной столицы всходит новая звезда. Получивший отставку Камерон отправляется “в сибирскую ссылку” - утверждение преувеличенное, американское посольство с Санкт-Петербурге совсем не похоже на Сибирь - а его приемник Эдвин Мак-Алистер Стентон занимает стул между Салмоном Чейзом и Гедеоном Уоллесом.

- Надеюсь, мы сработаемся, джентльмены! - произносит он.

Это хмурого вида сорокалетний грузный человек с длинной, чуть раздвоенной бородой. Он пользуется очками и страдает отдышкой. Оказавшись впервые за столом Овального кабинета, он выглядит очень уверенно. Кажется, его вообще трудно чем-либо смутить.

- У меня есть основания предполагать, что наш новый соратник не только не будет иметь недостатков мистера Камерона, - продолжает Линкольн. - Скорее, он будет похож на того методистского проповедника, которому члены его конгрегации вынуждены были набивать карманы кирпичами, дабы святость не заставила пастыря покинуть земную юдоль раньше положенного срока. Не знаю, сможем ли мы последовать за ним, но мы будем стараться хотя бы подпрыгивать.

Судя по виду мистера Стентона - не так давно за глаза называвшего президента Соединенных Штатов “оригинальной длиннорукой гориллой” и “мерзким хитрым клоуном” - эта тирада не имеет к нему никакого отношения.

- Мы собирались обсудить какой-то важный вопрос? - невозмутимо интересуется он.

- Да! - лицо Линкольна становится серьезным. - Мы намеревались обсудить с генералом планы дальнейшего ведения войны.

Теперь все взгляды обращаются на Мак-Клеллана. Да, это он - здесь, еще бледный, осунувшийся, явно больной, но вчера явившийся в кабинет Линкольна собственной персоной, чтобы заявить о том, что…

- …Мистер Линкольн, мне не нравится, что у меня пытаются отнять командование!

Теперь он повторяет эту фразу. Линкольн разводит руками:

- Генерал, никто не устраивал против вас заговоров! Просто мы попали в ситуацию, когда страна ведет войну, и ее армии остались без командующего и без стратегических планов.

- Как видите, я могу управлять событиями.

- Сейчас да. Но несколько дней назад было иначе. Генерал, я думаю, нам пора узнать, что вы собираетесь предпринять для скорейшего завершения этой войны.

- Господин президент! - голос генерала Мак-Клеллана звучит упрямо. - Секрет, известный десяти людям, вообще перестанет быть секретом. Нужно ли мне напоминать про поражение при Бул-Ране? Одной из причин этого поражения была болтливость некоторых наших политиков.

Похоже, битва при Бул-Ране, она же при Манассасе, становится универсальным символом, способным оправдать и бездействие федеральных армий, и нежелание их командующего делится стратегическими планами с президентом страны. Линкольн совершает движение, как бы собравшись воздеть руки к небесам.

- Генерал! А не могли бы вы поделится вашим секретом хотя бы с одним из этих десяти!? - спрашивает он. - Признаюсь, мне трудно смотреть в глаза репортерам, которые спрашивают, знаю ли я, президент Соединенных Штатов, что будут делать федеральные армии в ближайшие три месяца.

- Можете им ответить, мистер Линкольн, что вы это знаете. Но не можете сообщить прессе, заботясь о благе нации.

- А я действительно это знаю?

- Да, мистер Линкольн. Ближайшим местом, где начнут наступление наши армии, станет штат Кентукки.

- А следующим?

- Господин президент, своевременно вы узнаете и об этом.

Линкольн опять разводит руками. И делится с окружающими очередной гримасой:

- В таком случае, мне остается только ждать, когда это время наступит. Кстати! Вероятно, вы уже знаете, генерал - наши противники не везде смущаются временем года. Генерал Джексон в Западной Виргинии ведет довольно активную компанию. По последним известиям, он захватил Ромни, и теперь, боюсь, наметит следующий, более важный объект для удара.

Ответ следует незамедлительно:

- Мистер Линкольн, я не знаю, чего стоила генералу Джексону эта его зимняя компания, но я уверен, что ее стратегический результат равен нулю. Он заставил нас оттянуть несколько передовых гарнизонов, но напасть на канал Кумберленд или Огайскую железную дорогу его армия не в состоянии. Кроме того, мистер Линкольн…"

 

 

 

На этом месте мой телефон зазвонил опять.

- Коль! - услышал я с хрипотцой приглушенное. - Это тебе Вован звонит. Ты занят?

- Я!? - переспросил я.

И задал себе тот же самый вопрос. Занят ли я, или нет? Как знать? Критически рассуждая, можно ли считать серьезным занятием чтение с похмелья исторического сочинения анонимного автора? Или тоскливое рассматривание потолка, совмещаемое с жалостливыми рассуждениями по поводу того, достоин ли я иметь в жизни больше того, что и так имею?

- Нет конечно! - быстро сказал я, предчувствуя продолжение. - Ты где есть?

- Недалеко, - сказал Вовка. - Как насчет того, чтобы к тебе заехать?

"Так!", мысленно произнес я.

- Давай! - сказал я.

- Жди! - ответил Вовка.

В трубке зазвучали гудки. Я посмотрел на часы. На них было без десяти десять. Из чего напрашивались некоторые выводы.

Рассеянно делая эти выводы какой-то частью своей серой коры, я обратил взор на экран. И рассеянно читая, узнал, о чем разговаривал Генри Уайз со своим сыном Ричардом по пути в Норфолк. И была ли борода у Джона Брауна во время нападения на федеральный арсенал Харперс-Ферри. И о чем разговаривали генерал Грант и коммодор Фут. И какие телеграммы приходили в середине января 1862-го года в Военный департамент Конфедерации. И о том, как не сумев убедить генерала Хугера отвести его части с острова Роанок, Генри Уайз отправился в Ричмонд, где…

 

"- Здравствуйте, мистер Бенджамин!

- Здравствуйте, генерал!

Военный секретарь Конфедерации даже поднимает свой массивный торс из кресла. Приветствия произносятся в том самом кабинете, где должно было прозвучать, но так и не прозвучало пророческое "мы проиграем".

- Как доехали, генерал?

- Благодарю вас, мистер Бенджамин. Благополучно.

Несмотря на преувеличенные любезности, можно понять, что военный министр Конфедерации и Генри Уайз симпатиями не связанны.

- Я полагаю, пора перейти к делу.

- Я тоже так думаю, генерал.

- Вы прочитали мой рапорт?

- Да. Но, мне кажется, сначала он должен был попасть на стол генерала Хугера.

- Это почти точная копия рапорта, который я направил генералу Хугеру.

- Ну, так в чем же дело?

К запавшим глазам Уайза сбегается  сеть морщин.

- Дело в том, мистер Бенджамин, что если генерал Хугер прочитал мой рапорт, то он в нем ничего не понял. Он отказался отвести наши силы с острова Роанок.

В тоне Джудаха Бенджамина можно расслышать только вежливость, вежливость, и ничего, кроме вежливости:

- Генерал Хугер дипломированный специалист Вест-Пойнта. Остров Роанок является ключом к заливу Альбермарль. Захватив эту позицию, янки смогут овладеть берегами внутреннего моря Северной Каролины и поставят под угрозу Норфолк, с его арсеналами.

Рука Генри Уайза сжимается в кулак.

- Мистер Бенджамин, пусть я не заканчивал Вест-Пойнт! Но я могу твердо заявить, что этот важный ключ находится в очень слабых руках. Я осмотрел позиции - укрепления, которые так красиво выглядят на карте, на деле слабы, и не выдержат серьезного огня. Корабли янки заставят их замолчать за несколько часов. Наша артиллерия только выглядит мощной, ее расчеты не обучены. Вспомните, что было с гаттерасскими фортами и фортами Хилтон-Хилда!

Голос Джудаха Бенджамина по прежнему по адвокатски спокоен:

- Форты Хилтон-Хилда имели дело с артиллерией больших морских кораблей специальной постройки. А вашим артиллеристам придется сражаться с небольшими вооруженными пароходами.

С точки зрения Генри Уайза аргумент не выглядит убедительным. Да, в пролив Кроатан не введешь парового шлюпа, но зато…

- Я боюсь, янки вооружат свои канонерки самыми большими из существующих орудий, и поставят к ним лучших артиллеристов. Кроме того, сэр, у них нет необходимости вступать в серьезный бой с нашими батареями. Они могут высадить свой экспедиционный корпус на южной стороне острова, и взять штурмом наши береговые укрепления.

- Под вашим началом, генерал, четыре тысячи солдат.

- Три с половиной, мистер Бенджамин. Очень плохо обученных и вооруженных. Большая часть вооружена изношенными мушкетами, а некоторые вообще не вооружены. И на каждого из них придется, как минимум, по три прекрасно снаряженных солдата янки.

- Ваши люди будут оборонятся, а не наступать. Обороняющаяся сторона всегда имеет преимущества над нападающей.

- Только в том случае, мистер Бенджамин, если нападающая сторона не умеет пользоваться собственными преимуществами.

- Вы так думаете?

- Так думают и большинство образованных и умных офицеров. Например, так думал Наполеон.

Впервые за все время этого разговора в голосе Бенджамина проскальзывает нотка раздражения:

- Так чего же вы требуете, генерал?

Уайз пропускает мимо ушей двусмысленную нотку в слове "требуете".

- Я прошу вас, мистер Бенджамин, либо отозвать наши силы с острова Роанок, либо прислать им подкрепления, чтобы они могли выполнить свою задачу. А не погибли, со славой, или без славы, но без всякой пользы для нашего Дела!

Слово "Дело" произносится так же, как и пишется, как произносятся слова "Бог" или "Родина", когда те самозначимы, и не нуждаются в уточнениях. Может быть, эта самозначимая большая буква, а может еще что-то, заставляет Бенджамина помедлить с ответом.

- Генерал! - наконец начинает он. - Вы видите эти донесения, на столе? Большинство командиров сообщают, что им не хватает людей, ружей, боеприпасов, пушек. Мы стараемся помочь, но мы не можем обеспечить все нужды, покрыть все нехватки - потому что ведем войну с государством, способным выставить трех солдат на каждого нашего, и пять пушек на каждую нашу пушку. Поэтому,  когда мы не можем прислать подкрепления, мы говорим то, что говорят солдатам: мы сделали все, что могли, и теперь страна ждет, что каждый исполнит свой долг.

Пожалуй, этот пассаж чересчур выспреннен даже для адвоката.

- Именно поэтому, мистер Бенджамин, что я хочу  исполнить свой долг, я здесь.  Я вижу то, чего не видите вы, и чего не хочет видеть генерал Хугер. При существующем соотношении сил остров Роанок обречен. Армия, проигравшая сухопутное сражение, обычно имеет возможность отступить. Но у гарнизона острова Роанок не будет такой возможности. После того, как наша флотилия потерпит поражение, что при ее слабости неизбежно, мои люди будут заперты на острове и обречены на гибель или плен.

Пауза.

- А что вам говорил генерал Хугер?

- То же, что и вы, сэр. Что я должен отстоять остров Роанок с теми силами, которыми располагаю.

- И его мнение совпадает со мнением военного департамента.

- То есть, с вашим, сэр?

- И с моим также.

Рука Уайза сжимается в кулак:

- Позволю, заметить, сэр, вы тоже не заканчивали Вест-Пойнта!

- Как и вы, генерал.

Самое время напомнить Уайзу о его не слишком удачном дебюте в качестве бригадного генерала в Восточной Виргинии. Впрочем, эта компания стоила репутации не только ему, но и Флойду, перемещенному на Средний Запад, и Роберту Ли, уже прозванному остряком из "Ричмонд Экземенер" "королем лопат".

- Мистер Бенджамин, я официально прошу направить мой рапорт президенту.

- Я обещаю вам это сделать, генерал.

Еще один обмен взглядами.

- В таком случае, полагаю, это все.

- Ваш рапорт сегодня же будет прочитан мистером Дэвисом.

- До свиданья, мистер Бенджамин.

- До свиданья, генерал.

За экс-губернатором Виргинии закрывается дверь, а потомок испанских евреев задумчиво смотрит ему вслед. Рапорт Уайза и сейчас лежит на его столе, накрытый пришедшей сорок минут назад телеграммой генерала Полька. В ней бывший архиепископ Луизианы сообщает, что по сведениям полковника Хеймана, полученным из самых надежных источников, в ближайшие дни янки начнут наступление вдоль рек Теннеси и Кумберленд. Их части насчитывают около шестидесяти тысяч человек. Их поддержат одиннадцать канонерок и тридцать мортирных судов, на вооружении состоит около ста шестидесяти пушек…

Бывшему адвокату не требуется искать телеграммы прошлых недель, из которых следует, что именно в закрывающих эти реки фортах находятся те самые части, которым не хватает людей, ружей, пушек, и самой обыкновенной дисциплины…

- Мне это не нравится, - произносит он вслух.

 

- Посмотрите что они сделали, мистер Линкольн!

Эти слова звучат в кабинете с зелеными обоями, портретом президента Джексона на каминной полке, и картой Среднего Запада на стене. Даже особенно не присматриваясь к этой карте, можно увидеть слияние Миссисипи и Огайо, где, ожидая своего часа, стоят на якорях речные броненосцы коммодора Фута. А хорошенько поискав, можно найти и мало кому известную точку с названием Милль-Спрингс, которое через несколько дней попадет на главные страницы газет обоих воюющих сторон.

- И что же они сделали на этот раз? - оторвавшись от чтения очередной бумаги, президент Соединенных Штатов смотрит на садовника.

Потом переводит взгляд на сыновей.

- Ну, так что случилось?

Как можно понять, те прямо с улицы. Где не скучали. Шерстяные пальтишки, круглые шляпы, запыхавшиеся раскрасневшиеся физиономии и остатки тающего на одежде снега…

- Мистер Линкольн, я застал их, когда они хотели повесить эту куклу на дереве. Вот, посмотрите.

Садовник предъявляет президенту Соединенных Штатов тряпичную куклу. На ней синяя курточка и широкие красные штанишки, очень напоминающие мундир и шаровары федерального зуава. Линкольн-младший шмыгает носом. Сцена не лишена комичности.

- Да, это серьезно. Что скажешь ты, Тэд?

Старший насупливается. Потом освобождается от хватки садовника, несильным, но уверенным движением.

- Мы играли, - бурчит он.

- Очень интересно. И во что же вы играли?

- Мы играли в войну. Он, Джек, - Тэд тычет пальцем в куклу, - находясь на посту, заснул с оружием в руках. За это он приговорен к повешению.

Характерно, что персонифицированное “мы приговорили” сын адвоката и президента заменяет безличным “приговорен”. Линкольн мельком усмехается этому выверту.

- Тебе не кажется, это очень суровый приговор? - интересуется он. - Может быть, Джек просто привык ложится рано, и в первый раз оказавшись в ночном карауле, не сумел удержаться от сна? Тед, ты уверен, что если бы в ночном карауле стоял ты, ты бы не заснул?

Пятилетний Вилли слушает, задумчиво приоткрыв рот. Тэд смотрит исподлобья. Если бы миром правили дети, он мог бы стать более жестоким, чем известный нам мир взрослых.

- Папа, а помнишь, ты читал нам, что в армии римлян казнили всех, кого заставали спящими на посту?

Фраза звучит очень по взрослому. На один миг взгляд Линкольна становится удивленным.

- Но у римлян солдаты служили по многу лет! - находится он. - А наша федеральная армия состоит из людей, которые несколько месяцев назад были ремесленниками или фермерами. Фермер привык ложится и вставать вместе с солнцем, и трудно ждать, что одев синий мундир, он сразу переменит свои привычки. Вот что я вам скажу...

Рука Линкольна извлекает из гнезда один из чистых президентских бланков. Потом совершает путешествие к чернильнице. Слышен скрип стального пера...

«Куклу Джека помиловать. По приказу президента Авраама Линкольна».

 

- Добрый день, полковник! У меня есть для вас несколько новостей.

Географическая точка, где начинается этот разговор, находится по восточную сторону Аллеганских гор. То есть, на карте, висящей в Белом доме поверх зеленых обоев, искать ее не стоит.

- Добрый день, генерал! - полковник Толариферо встает с ящика из-под консервов, заменяющего в этой палатке стул.

Дугой ящик заменяет стол. И тот, и другой ящик, как и сама палатка, достались полковнику Толариферо в качестве трофеев от "армии дяди Сэма".

- Итак, эта зимняя кампания закончена, - произносит Лоринг, обменявшись рукопожатиями.

- В самом деле? - переспрашивает Толариферо.

- Да, - спокойно подтверждает Лоринг, поправляя пустой рукав правой руки. - Об этом мне сегодня объявил генерал Джексон. Он сказал, что ввиду того, что моя бригада деморализована, и не способна к активным действиям, до весны он прекращает активные действия в Долине.

Как можно понять, Толариферо очень удивлен.

- Ваша бригада? - переспрашивает он, вложив в эту фразу бездну неозвученных подтекстов. - Присаживаетесь, генерал.

- Да, наша бригада, - спокойно подтверждает Лоринг, не входя в подробности своей последней перепалки с Томасом Джексоном. - Спасибо, полковник. Таким образом, эта зимняя компания закончилась. Бригада Джексона и бригада Гарнета возвращаются в Уинчестер на зимние квартиры. Они выступают завтра утром. А мы остаемся в Ромни.

- Как!? - переспрашивает Толариферо. - Зачем?

Аристократическая сдержанность его подводит. Лоринг усмехается.

- Я задавал ему тот же самый вопрос. И генерал Джексон ответил мне, что мы остаемся в Ромнях в качестве авангарда, для наблюдения за противником, и удержания авангардной позиции.

Удивление Толариферо только возрастает.

- А какое стратегическое значение имеет эта позиция? - интересуется он. - Янки ее с легкостью оставили, и вовсе не торопятся возвращать.

- Представьте - я задал генералу Джексону тот же вопрос.

- И что же он вам ответил? - интересуется Толариферо, рассеянно сдвигая со стола старый номер "Ричмонд Диспетч".

Судя по этому номеру, ничего особенного в последние дни не произошло. Можно прочитать ехидный комментарий по поводу перемены в кабинете министров Линкольна, и сообщение о смерти экс-президента США Тилера. А между тем очередные аккорды исторических событий не за горами. Коммодор Фут отправил две деревянные канонерки на разведку вверх по реке Теннеси. В штате Кентукки, у местечка Милль-Спрингс, федеральный генерал Томас остановил движение своего авангарда, поджидая, пока подтянутся отставшие части. Его оппоненту генералу Целикгоферу, чей лагерь находится в десяти милях, предстоит решить, что делать, когда находишься перед лицом в два раза более сильного противника, имея громоздкие обозы, и разлившуюся реку за спиной…

- Генерал Джексон ответил мне, что долг солдата - это исполнять приказы вышестоящего офицера, - объясняет Лоринг. - Он поинтересовался у меня, коль скоро я изучал постановку дела в европейских армиях, принято ли где-нибудь иначе.

- И что вы ответили, генерал? - интересуется Толариферо.

- Я сказал генералу Джексону, что он совершенно прав, - отвечает Лоринг. - И что во всех армиях, которые я видел, принято исполнять полученные приказы.

Завтра утром, бросив осточертевшие палатки янки и сараи, в которых приходилось теснится все эти дни, солдаты двух поредевших бригад Джексона двинутся по дороге, ведущей с Ванне, и далее, к Уинчестеру. Настроение будет немного испорченно неприязненными взглядами солдат Лоринга, которые будут провожать ротные колонны "агнцев Джексона". Потом, когда окраина Ромни останется за спиной, настроение поднимется, и кому-то придет в голову затянуть песню, которую подхватят с полсотни голосов. Положенная на мотив гимна, в плохом переводе на русский она могла бы прозвучать так:

В краю Харперс-Ферри начался мятеж,

Джон Браун ждал помощи черномазых,

Но встретив губернатора старика Уайза,

Он услышал свой приговор

И достиг счастливой земли  Ханаана.

Можно предположить, что в расположении оставшейся в Ромнях бригады Лоринга сейчас песен не слышно. И раньше ее офицеры не чувствовали себя стратегически уютно в такой близости от сильных гарнизонов янки, прикрывающих Огайскую железную дорогу и Кумберлендский канал. Теперь соседство становится еще более опасным. Ситуация порождает брожение, но результаты брожения оформятся только через несколько дней. За которые на пространстве североамериканского континента произойдет немало событий исторических. Или почти исторических. Взяв за правило останавливаться на каждом из них, нам пришлось бы написать еще несколько книг.

 

Одно из этих событий случится через считанные часы. Итогом военного совета, который созовут конфедеративные генералы Критенген и Целикгофер, станет вывод, что поскольку безнаказанно отступить через разлившуюся реку Кумберленд янки не дадут, и поскольку оборона против вдвое превосходящего противника тоже ничего хорошего не сулит, единственным выходом остается превентивное нападение. Атаку следует начать неожиданно, на рассвете.

Эта ночь в штате Кентукки будет холодной, мрачной и дождливой. Утопающая в грязи бригада Целикгофера, в составе которой, вместе с молодыми новобранцами, можно найти ветеранов войны 1812 года, растянется на марше. Как это порой бывает на войне, а на этой в особенности, звуки стрельбы, вспыхнувшей в голове колонны, прозвучат неожиданно. Сражение начнется в сумерках, под струями дождя и в общей неразберихе.

В разгаре боя командир 4-го Кентукийского полка полковник Фри вдруг обнаруживает рядом с собой невесть откуда взявшегося конного офицера, пытающегося навести порядок в строю его полка. Мундира не видно под резиновым плащом, но по уверенности, с которой неизвестный раздает приказания, можно предположить, что это человек в чине генерала.

- Полковник, прикажите вашим людям прекратить стрельбу! - бросает он полковнику Фри. - Они стреляют в своих!

- Не может быть, сэр! - ответствует Фри, сомнения которого почти парализованы уверенностью, с которой неизвестный офицер отдает распоряжения.

Он уже собирается отдать людям соответствующий приказ, когда из туманно выступающего строя этих "своих" раздается выстрел, и задетая пулей лошадь Фри взбрыкивает и ржет от боли. Дело ли в этом выстреле, или в том, что под складкой плаща незнакомца мелькает серый мундир, но федеральный полковник прозрев, выхватывает револьвер. И выстрелом наповал убивает неизвестного конфедерата. Который, как выяснится потом, окажется генералом Феликсом Целикгофером…

Смерть бывшего журналиста, ставшего генералом, и по слабости зрения перепутавшего свои и чужие боевые линии, становится точкой перелома сражения. Подошедший 9-й Огайский полк опрокидывает боевую линию конфедератов, и через полчаса сражение превращается в преследование. Впрочем, многие из конфедератов не сделали в нем ни одного выстрела - грязь и проливной дождь окончательно превратили их старые мушкеты в бесполезные железки.

Бросив на берегу Кумберленда десять пушек, полторы сотни обозных фургонов, около тысячи лошадей и мулов, конфедераты в беспорядке переправляются на другой берег, и разбившись на мелкие группы, разбредаются по штату Теннеси. Со стратегической точки зрения…

 

- Заслушайте окончательный текст, джентльмены! - произносит полковник Толариферо. - «Бригадному генералу Лорингу. Генерал…"

Небо над долиной Шенандоа снова затянуто облаками. Девять старших офицеров собрались возле изорванной армейской палатки. По каким-то причинам полковник Талиаферо предпочел зачитать документ под открытым небом.

- «Генерал, офицеры подчиненной вам бригады просят вас ознакомится с условиями нашего нынешнего положения в Ромни. Нет необходимости излагать детали, поскольку вы участвовали с нами во всех действиях, совершенных армией Северо-запада в течение последних восьми месяцев. История этой замечательной кампании показала бы, если ее правдиво описать, степень трудностей, лишений, тяжкого труда, страданий, которые не имеют себе параллелей в любой современной войне. И рвение и энергия, с которыми находящиеся под вашим командованием люди переносили эти труды, испытания и лишения, делает честь нашим предкам эпохи Революции».

Майор Маннинг негромко прокашливается. Капитан Скотт рассеянно лезет в карман за трубкой. Кто-то, явно уже знакомый с содержанием петиции, шелестит доставленной вчера в Ромни относительно свежей газетой…

- "...У нас были готовы сравнительно удобные зимние квартиры, когда мы получили приказ совершить марш к Уинчестеру и соединится с силами генерала Джексона. Приказ был получен около первого декабря, и был исполнен бригадой со свойственным ей рвением. Проделав марш около ста пятидесяти миль в ненастную пору года, мы достигли Уинчестера, откуда…»

Перелистывая эту газету чуть ли не недельной давности, трудно угадать приближение каких-то грозных событий. Тем более, что в них не успели попасть сообщения о поражении у Милль-Спрингс. В “Ричмонд Енквайвер”, например, можно найти сообщение о смерти полковника Сэмюэля Кольта, погибшего от кровоизлияния в мозг, перепечатку телеграммы из Нового Орлеана, сообщающей о установлении почтовой линии между Конфедерацией и Европой через мексиканский порт Тампико, и ехидный комментарий по поводу усилий супруги генерала Уильяма Текумсе Шермана добиться от президента Линкольна дать ему хоть какой-нибудь командный пост на Западе. “Ричмонд Диспетч” сообщает о том, что инспектируя состояние обороны побережья Джорджии и Флориды, генерал Роберт Э. Ли впервые увидел могилу своего прославленного отца, и размышляет о возможном принятии конфедеративным правительством закона, ограничивающего свободу печати…

Полковник Талиаферо делает паузу, негромко прокашливается…

- «Ужасные лишения, перенесенные в этом походе, никогда не сможет понять тот, кто не участвовал в нем, - продолжает он. - Когда люди проводили ночи в самые морозные дни зимы, не имея палаток, одеял, и даже топоров, чтобы рубить лес, не имея продовольствия в течение двадцати четырех часов, а некоторые даже в течение двух дней подряд, совершая тяжелые марши, не должно казаться странным, что некоторые полки, в которых было не меньше шестисот человек, когда они покидали Уинчестер, за это время сократились меньше чем до двухсот человек, способных нести службу. Вместо того, чтобы найти, как ожидалось, небольшую передышку в середине зимы, мы получили приказ остаться здесь. Наша позиция в Ромни является одной из наиболее неблагоприятных, какие только можно придумать. Мы вынуждены разбить лагерь на влажной земле, которую небольшой дождь превращает в лужи стоячей воды и глубокую грязь, и вынуждены таскать необходимый для костров лес на вершины окрестных гор…»

Новости о поражении у Милль-Спрингс, дойдут до Ромни не ранее, чем завтра. Колоритные подробности и цифры станут известны еще позже. Девяносто конфедератов попали в плен, сто девяносто человек убиты, шестьдесят ранено. Победа стоила федералам тридцати восьми убитых и двух сотен раненных. Со стратегической точки зрения эта, первая в этом году победа Союза делает почти неизбежной эвакуацию Боулинг-Грина, и служит грозным предвестием для фортов, запирающих реки Теннеси и Кумберленд…

- "...Мы в расстоянии нескольких миль от противника, от Огайской и Балтиморской железной дороги, что накладывает на наших людей необходимость тяжелой пикетной службы, которая в скором времени подорвет их здоровье и сократит численный состав, - продолжает тем временем полковник Талиаферо. - Мы оцениваем Ромни как местность, которую трудно удержать и не имеющую никакой стратегической ценности. Кроме того, окружающая территория уже опустошена врагом и не имеет никаких запасов. Мы попытаемся обратить ваше внимание на следующее соображение. Мы все понимаем важность подготовки армии для следующей летней кампании. Когда мы оставляли Уинчестер, очень большая часть вашей армии, получив короткий отпуск, была готова перевербоваться для продолжения военной службы, но теперь, учитывая имеющиеся перспективу, мы сомневаемся относительно того, перезавербуется ли хотя бы один человек. Но если они все-таки будут отведены туда, где их настроение могло быть восстановлено, многие, мы думаем, снова будут воевать. Ввиду всех этих соображений и многих других, мы просим, чтобы вы сообщили о состоянии ваших подчиненных Военному депортаменту, и настоятельно просили перевести их в более благоприятное место".

Зачитав до этой фразы, полковник Талиаферо опускает бумагу:

- У кого будут замечания, джентльмены?

 

- Иначе говоря?

Три дня спустя. Вопрос задает Джефферсон Девис. Кроме него, в кабинете присутствуют Джудах Бенджамин и полковник Толариферо, с которым мы недавно встречались. Он только вчера прибыл в Ричмонд, но уже успел нанести визиты полудюжине конфедеративных сенаторов и высокопоставленных должностных лиц.

- Иначе говоря, мистер Девис, генерал Джексон отвел остальную часть армии на зимние квартиры, оставив в Ромнях только нашу бригаду, оказавшуюся в положении изолированном и очень невыгодном, - объясняет он.

Это и так всем понятно. Президент Девис переглядывается с Бенджамином:

- Дайте-ка мне карту.

Карта раскладывается на столе, поверх последних телеграмм, и поверх "петиции" офицеров бригады Лоринга. Несколько условно обозначенные цепочки горных хребтов четко обрамляют контуры долины Шенандоа, резко контрастирующей с равнинным рельефом "прибрежных" штатов. Сужающаяся к своим оконечностям, долина при некоторой натяжке воображения способна напомнить контуры угасающей луны. Ее южная оконечность принадлежит конфедератам. Центральную часть долины никто твердо не контролирует, ее изоляция и неразвитость путей сообщения поддерживают неопределенность ситуации, но если в ходе своей "зимней кампании" генерал Джексон и выбил передовые гарнизоны янки из нескольких городков, то попытаться вторгнуться в северную, отделенную Потомаком часть долины, при создавшемся соотношении сил не рискнул бы ни он, ни Цезарь, ни Александр Македонский, ни Наполеон. И совершенно очевидно, что янки не зря собирают силы в северной части долины, твердо рассчитывая начать наступление, как только пройдет весенняя распутица…

Взгляд президента Девиса находит точку с надписью "Romney".

- Каковы силы вашей бригады сейчас?

- Когда я покидал Ромни, перекличка дала одну тысячу девятьсот сорок человек, способных нести активную службу. Не считая раненных и больных. Некоторые полки, которые месяц назад давали численность в шестьсот человек, сейчас насчитывают меньше двух сотен.

- А настроение людей?

- Когда мы покидали Уинчестер, большинство людей были готовы, когда пройдет срок контрактной службы, перезавербоваться вновь. Но теперь, в той ситуации, в которой они находятся сейчас, я не уверен, что хоть один захочет перезавербоваться снова.

На лице президента Девиса выражение, как будто он сейчас задаст вопрос "И у кого только хватило ума…". Вопрос не задается, ввиду очевидности ответа. В целом, все, что было сказано, и написано в петиции, которую Бенджамин непроизвольно накрыл картой, вполне хватило бы, чтобы лишить репутации и должности почти любого генерала Конфедерации. Но только не Стоунвала Джексона, уже возведенного в национальные герои…

- Мистер Бенджамин! Я думаю, генерал Джексон совершил серьезную ошибку, оставив бригаду Лоринга в таком удалении от своей армии и в такой опасной близости к противнику. Немедленно телеграфируйте генералу Джексону - ввиду того, что, по нашим сведениям, противник собирается отрезать генерала Лоринга от основных сил, он должен немедленно отвести бригаду назад, в Уинчестер. Это приказ.

- Да, сэр.

Девис смотрит на Толариферо:

- Так что, полковник, вы можете возвращаться в бригаду.

- Огромное вам спасибо, господин президент.

- За что, полковник?

Итак, исполнив свою миссию, Толариферо может возвращаться. И почти сразу после того, как его конь и кони его спутников влетят в черту городка Ромни, бригада Лоринга начнет снимать лагерь. А еще задолго до того, как ее авангард приблизится в окрестностям Уинчестера, в Ричмонд полетит гневное прошение Джексона об отставке. Новый скандал в высшем командном эшелоне Конфедерации неминуем…

- Ну, что у нас еще нового? - интересуется Девис, отодвигая карту.

Маленькая пауза. Взгляд Бенджамина падает на стопку бумаг - в которой все еще лежит многострадальный рапорт генерала Уайза. Может быть, в этой паузе замешано и сомнение - но заговорив, Бенджамин уже не упоминает об острове Роанок и генерале Уайзе, который…

- Генерал Джонстон сообщает, что среди мер, необходимых для обороны Миссисипи, является укрепление Нью-Мадрида и Острова номер десять. Полковник Трудо, начальник бюро тяжелой артиллерии, докладывает, что Остров номер десять должен быть вооружен не менее, чем…

Потерпевший поражение в своей последней попытке убедить командование подкрепить или отозвать его силы, генерал Уайз уже вернулся на остров Роанок.

 

- Мне это тоже не нравится.

На следующий день эту фразу произносит генерал Джозеф Джонстон, в своем штабе, расположенном в одном из домов возле станции Манассас. Слухи о готовящихся в Ричмонде кадровых перестановках подтвердились - причем не самым ожидаемым образом. Час назад доставлено письмо, подписанное Джудахом Бенджамином. К нему приложен приказ, предписывающий генералу Борегару сдать дела и отправится на восточный театр в распоряжение генерала Альберта Сидни Джонстона.

Борегар явно не в восторге от этого неожиданного поворота.

- Я даже не знаю, какое именно назначение я получу на западе, - произносит он.

И смотрит на Джозефа Джонстона. В сущности, этот приказ имеет долгую предысторию, начавшуюся полгода назад с разоблачений полковника Чеснута. Предпоследним звеном этой неявной причинной связи стало случившееся неделю назад поражение у Милль-Спрингс. Перемещение одного из талантливейших полководцев Конфедерации на Средний Запад теперь можно толковать или как признак решимости Девиса исправить тревожно ухудшающуюся ситуацию в Теннеси и Кентукки, или как разрыв тандема двух генералов, чья оппозиция в перспективе может стать серьезной угрозой его политическому положению.

Вместо того, чтобы придумать какую-нибудь утешительную фразу, Джонстон просто достает из ближайшего шкафа пузатую бутылку. И смотрит на Борегара. Тот кивает. Следом за бутылкой на свет извлекаются два стаканчика…

- Кстати, вот что еще я сегодня получил. Прочитай.

Борегар берет телеграмму. Она тоже подписана Бенджамином. Военный секретарь просит безотлагательно выяснить, насколько опасно положение бригады Лоринга, особенно в свете слухов об сосредоточении сил противника у Харперс-Ферри.

- И что ты скажешь по этому поводу?

- Старина Джексон здорово оплошал, - Борегар возвращает телеграмму на место. – В этом зимнем походе он потерял больными и обмороженными половину армии. А очистив Ромни, он окончательно сознается в своем фиаско.

Еще не зная о предстоящем скандале, два генерала, полгода назад добывшие для Конфедерации первую яркую победу этой войны, обмениваются соображениями о стратегических перспективах на Среднем Западе.

- В каком-то смысле, нам с тобой до сих было проще, - вдруг говорит Джонстон. - С тех пор, как мы отказались от наступления на Вашингтон, перед нами стояла задача парализовать наступление янки на Ричмонд. У них есть только два основных направления, и мы можем использовать географические преимущества нашей позиции. Но Западе все сложнее…

"Два основных направления" - это прямой путь через Манассас, по которому пыталась двинуться армия янки полгода назад, и более обходной путь через долину Шенандоа, который федеральная армия еще попытается использовать. Разумеется, это упрощенная картинка. Например, не упомянута возможность другого обходного маневра - с помощью флота, который может перевезти армию янки прямо от вашингтонских причалов в берегу виргинского полуострова…

- А на Западе все сложнее, - продолжает Джонстон. - Здесь, в Виргинии, реки текут на восток, как ряд крепостных рвов. А на Западе они вонзаются внутрь Конфедерации. Янки уже несколько месяцев строят флотилию речных канонерок, и если мы не сумеем запереть реки хорошо вооруженными фортами, они попытаются расчленить Конфедерацию, наступая вдоль течений.

Собственно, пока никаких гениальных прозрений, все это довольно общеизвестно.

- Я хотел бы забрать с собой свою старую бригаду, - вдруг говорит Борегар.

Джозеф Джонстон не отвечает ни «да», ни «нет». В любом случае, вопрос будет решаться в Ричмонде, и не сегодня, а по крайней мере, после того, как Борегар достигнет Колумбуса. А вот что касается задач, которые предстоит решать на Западе  «маленькому креолу»…

Борегар вдруг оживляется:

- Слушай! У тебя нет карты Среднего Запада?

- Сейчас посмотрю… Вот, кажется.

Что же касается стратегического положения на Среднем Западе…

 

- Форт Генри выстроен на очень низком берегу. Сейчас, после того, как поднялась река, валы форта окажутся чуть ли не вровень с орудийными амбразурами наших канонерок. Как убеждает опыт этой войны, для успешной дуэли с броненосными кораблями береговой артиллерии нужны или мощные каменные укрытия, или высокое положение над уровнем воды. Ни одной из этих качеств форт Генри похвастаться не может. Выстроить его на такой низкой земле - это огромный просчет инженеров.

Знакомьтесь еще с двумя людьми, имена которых еще впишет в себя дева История. Один из них старик с короткой седой бородой и серьезным, непроницаемым взглядом. За глаза подчиненные порой называют коммодора Фута "его преподобие", потому что в плане богобоязненности этот джентльмен способен потягаться с Стоуваллом Джексоном. Но периодической упоминание в речах Божьей Благодати и воли Проведения не мешает этому офицеру придерживаться очень передовых взглядов на ведение морской войны.

Вернее, речной войны. Четыре броненосца его удивительной речной флотилии стоят на якорях, рядом с двумя деревянными канонерками. Архитектура этих кораблей не имеет аналогов в европейском судостроении. Под обшитыми семидесятимиллиметровой броней толстыми дубовыми казематами стоят восьми и девятидюймовые орудия Дальгрена. Стены этих казематов наклонены внутрь, и ширины их хватает, чтобы проделать в носовых стенах по три орудийных порта. Эти мелкосидящие броненосцы, артиллерия которых способна померятся с артиллерией океанских фрегатов. Проводит их в движение гребное колесо, но не двойное, как у обычных пароходов, а одинарное, находящееся посреди корпуса, и надежно прикрытая тем же самым казематом.

В командирской каюте одного из этих броненосцев и происходит этот разговор.

- Фортом Генри по прежнему командует генерал Тилгман? - спрашивает вдруг собеседник.

Знакомьтесь с еще одним персонажем полотна Истории. Он еще меньше похож на эпического героя, чем богобоязненный коммодор Фут. Ему лет сорок, на нем мундир бригадного генерал. На литографиях, которые спустя пару месяцев появятся во многих книжных лавках страны, его короткая борода будет казаться аккуратно причесанной и подстриженной, но сейчас она основательно встрепана, ее рыжеватые волоски торчат в разные стороны, и в них запутались крупинки табачной крошки.

- Насколько я знаю, по прежнему, - подтверждает коммодор Фут. - Вы с ним знакомы?

- Лично нет.

В глазах коммодора Фута мелькает усмешка - несмотря на общение с миром высших сил, он не совсем лишен чувства юмора.

- Может быть, скоро у нас выпадет случай свести с ним ближнее знакомство. Я предлагаю вам следующий план действий, генерал. Атака начнется утром. Вы должны высадить вашу бригаду выше по течению. Очень важно, чтобы высадка состоялась до начала моей атаки, и чтобы ваша бригада успела перекрыть дорогу из форта Генри. Это единственная дорога из форта, и я почти уверен, что при нынешнем подъеме воды другие пути отступления из форта будут затоплены. Тогда, заперев полки Тигелдьмана в ограде форта, мы вынудим их сдаться. А им придется сдаться после того, как я подавлю орудия форта.

- Мы уже говорили об этом. Кстати, вы не боитесь подводных мин?

- Благодаря подъему воды мины сейчас срывает с якорей. Вы видели две шлюпки, которые дежурят выше по течению?

- Да, - подтверждает бригадный генерал. - А что они там делают?

- Их приходится высылать, чтобы вылавливать мины, которые дрейфуют, после того, как они сорвутся и всплывут.

- Похоже, Господь на нашей стороне, - замечает генерал.

Не только внешность, но и биография совершенно не выдает в  этом человеке избранника судьбы или "прирожденного полководца". Юность на ферме и кожевенной лавке, военное училище, из которого абитуриент вышел со средней суммой баллов - если что-то делало его похожим на Наполеона, так это выдающиеся способности к математике - достаточно заурядный послужной список и последующая отставка. И последовавшие за ней провалы с попытками наладить бизнес, продавая дрова или торгуя лошадиной сбруей.

Имя этого человека, заурядного во всех отношениях - Уиллес С. Грант.

 

- Морской мундир вам тоже к лицу, мистер Вуд!

Джон Тейлор Вуд усмехается. Это шутка - мундир на нем армейский, перешиты только знаки различия.

- Спасибо, генерал! - отвечает он.

Зато сам Макгрудер достоин подмостков сцены. На его мундире можно увидеть все мыслимые знаки генеральского достоинства. Тут и широкий позолоченный пояс, и аксельбанты, и эполеты, и пышные перья на шляпе.

- Вы ведь из Норфолка, майор? То есть, лейтенант.

- Именно так, генерал.

- Как поживает коммодор Форрест?

- Он передавал вам привет.

Это преддверие основного разговора. Который проходит на гласисе одного из фортов крепости Йорктаун. Той самой, где капитулировала английская армия, и окончилась война за независимость. В этой войне вновь укрепленный Йорктаун занят гарнизоном, уравновешивающим гарнизон форта Монро.

- Ладно, перейдем к делу, лейтенант.

- Вы получили телеграмму?

- Разумеется.

- Сколько вам потребуется людей?

- Не менее восьмидесяти. Это много, генерал?

- Много. Части генерал Вулла намного превосходят мой гарнизон, и мы постоянно готовы к неожиданному наступлению. Но вы ведь не стали бы просить людей, если бы они вам не были нужны, верно?

- Да, генерал. Броненосец скоро будет готов в бою, но его экипаж некем комплектовать. Пришлось воззвать к Ричмонду.

- Да, я в курсе, - подтверждает генерал Макгрудер. - Через два часа все солдаты, которые имели какое-то отношение к морскому делу, будут выстроены тут, на гласисе форта. А пока…

Через два часа, выйдя во двор крепости, лейтенант Вуд может видеть выстроенных в полукаре полторы сотни солдат. Это намного больше чем он ожидал. Теперь надо найти подходящие слова. Кажется, они у него уже есть.

- Солдаты Конфедерации! Нас всех привело сюда, под это знамя, одно общее дело. Мы взяли в руки оружие, чтобы сражаться за Права Юга. Я прибыл сюда, чтобы набрать добровольцев для службы на новом корабле, который очень скоро поднимет флаг Конфедерации. Этот корабль…

 

- Матросы! Меня зовут лейтенант Уорден. Я явился сюда, чтобы найти добровольцев для службы на новом корабле, который очень скоро будет занесен в списки флота Соединенных Штатов, - взгляд Уордена пробегает вдоль рядов матросов, выстроившихся вдоль правого борта фрегата "Сабина". - Это корабль нового типа, броненосная батарея, служба на которой может быть очень опасной. Ее название "Монитор", и мне нужны моряки, которые…"

 

В этот момент в прихожей прозвенел звонок. Я проворно вылез из кресла, пошлепал в прихожую, открыл дверь и узрел Вовку.

- М-да! - сказал я. - Ну, проходи, дорогой.

Вовка, как и вчера, был в костюме, при галстуке. И то и другое было сегодняшне свежим. Несвежим выглядел сам Вовка. Все сидело на нем замечательно, но какие-то неуловимые диссонансы наводили на мысль, что он – как бы это сказать? - чуть-чуть не в себе. Может быть, таким диссонансом была полупустая, или полуполная - как лучше? – пузатая бутылка коньяку, которую Вовка держал за горлышко. В другой руке мой зять сжимал здоровенную палку колбасы.

- Ну кухню? – спросил я.

- Да! – подтвердил Вовка.

Он задержался, нашаривая тапочки, а я отправился искать и протирать стаканчики. Между прочим, на часах было пятнадцать девятого.

- Итак, что у нас случилось? – поинтересовался я, когда Вовка вошел в кухню.

- У нас? – переспросил он.

- Ага! – подтвердил я. – У нас. У тебя. У Катьки. У меня, красивого.

Вовка ухмыльнулся.

- С Катькой я еще не разговаривал, - объяснил он.

- Да? – переспросил я. – Ну, тогда она просто взбешена.

- Разумеется, - подтвердил Вовка.

«Так-так!» мысленно сказал я. Но следующей реплики вслух произнести не успел. Зазвонил телефон.

- Алло! – сказал я.

- Коля, я ненадолго задержусь! – послышалось в трубке. – Но я обязательно приду. Не скучаешь?

- Нет, - сказал я. – Не скучаю.

- Ты один? – спросила Надька.

Это уже был не первый такой случай. Поэтому я не стал задавать вопрос: «А как ты догадалась?»

- Нет. С зятем.

- С тем, с которым ты вчера нажрался?

- Ага!

- И что вы там? Опохмеляетесь?

- Чуть-чуть, - сказал я. – А так, вообще, беседуем.

- О чем?

- Гм… - сказал я, измысливая ответ. – Об «Унесенных ветром».

- С какой стати? – спросила Надька. – Ты что, ему тоже рассказал…

- Нет! – перебил я, поняв, о чем речь. – О том, о чем ты подумала, не рассказал.

- Тогда с какой стати?

- А почему бы и нет? – сказал я. - Книга жизненная. Проблемная. Так сказать, мужчине, средних лет, обдумывающему житие свое…

- Все, понес! – сказала Надька. – Ладно, жди. И попробуй только снова нажраться!

- Жду! – сказал я. – Цел…

Из трубки уже звучали гудки. Положив ее на место, я вернулся в кухню.

- А мы действительно с тобой говорили об «Унесенных ветром!? – поинтересовался Вовка.

Как оказалось, он успел наполнить стаканчики и нарезать колбасу.

- Говорили, - подтвердил я. – Только раньше. Ты мне на эту тему даже собирался перезвонить, но что-то не собрался.

- Не успел, - ответил Вовка. – Задолбали. Будем? – спросил он, подняв свой стаканчик.

- Давай! – сказал я. – А разве коньяк не принято закусывать лимонами?

- У меня нет лимонов, - ответил Вовка.

Мы выпили. Потом закусили.

- Так вот, - сказал он. – Раз уж мы говорим об «Унесенных ветром». Ты не задумывался, почему эта книжка приобрела такую бешеную популярность?

- Ну... - сказал я. - Ну так это же...

И замолчал. Мои веселые человечки как раз повылезали из мозговых щелей и принялись бешено диспутировать. К сожалению, на этот раз они несли в основном бред. Да и тот доходил ко мне в виде невнятного бормотания. Приходилось выплывать самому.

- Ну, так это ведь раскрученный бестселлер, - сказал я. - Что ты хочешь? Тут и любовь, и великая война, и любовный треугольник, и страсти там разные.

Вовка ухмыльнулся. Мимоходом я подумал о том, что несмотря на несколько лет более-менее плотного знакомства, на протяжении которого мы выпили немало литров алкоголя и пережили несколько занятных приключений, я до сих пор своего зятя очень плохо понимаю. В первом приближении он вроде был довольно ясен. Ну, культурнее большинства менеджеров, бывает. Ну, любитель сгонять зимой на лыжах, иногда по старой памяти покувыркаться в зале будо и так далее. И такое случается. Но вот вылезали временами из него какие-то совершенно непредсказуемые стороны личности. Словно из фешенебельного ларца, достойного хранить только драгоценности и фамильные бумаги, вдруг выскакивал неопрятный чертик на пружинке с высунутым языком. Какое впечатление на других окружающих производили эти потаенные стороны, я был не в курсе. Скорее всего, подавляющее их большинство ("сослуживцев, товарищей, друзей!") о подобных потаенных сторонах вообще не подозревало.

- Ну и что? - сказал Вовка, отвечая на мою последнюю фразу. - Ты знаешь, сколько было написано книг, в которых и страсти кипели, и треугольники рисовались, и войны великой было сколько угодно? А вот почему-то все эти любовные боевики... всем этим любовным боевикам, в плане успеха до романа «тупой домохозяйки» безнадежно далеко?

Я еще подумал. Веселые человечки бубнили что-то маразматически-невнятное, и вообще, сутки тяжелого пьянства сказались на них печальным образом.

- Ну ладно, - сказал я. - Ну так почему?

- Гм... - сказал Вовка. Как оказалось, мнение он имел, но должным образом оформлено оно еще не было. - Ну, посмотри. С точки зрения господствующей морали, да и наверно морали вообще, эти... в общем, два главных героя являлись моральными уродами. Даже тогда, в тридцатые годы. Вернее, тем более именно тогда. Вокруг той войны на Юге сложился целый культ. Да и сейчас он в силе, придурков всегда хватает. Во все времена. Даже в нашем интернете есть один оригинал, который делает русскоязычные сайты о героях Конфедерации. А эти двое... Ну, смотри. На дело Юга обоим в душе плевать. Скарлетт, той лишь бы был жив да поскорее вернулся Эшли, и чтобы можно было жить сыто и весело. А Ретт Батлер, как личность свободомыслящая, вообще понимает, что этой замечательный Юг просто уродливая тупиковая ветвь истории, и если по уму, то нечего из-за него переживать.

- Ну, по-моему... - начал я.

- Неважно! - перебил меня Вовка. Он входил в раж. - И насчет всего остального то же самое. На прочие ценности Юга... Ну, с семьей понятно, - перебил он сам себя. - Скарлетт готова плюнуть на фамильную честь и честь вообще, опохмурить Эшли и с ним сбежать в Мексику. Батлер тоже плюет на... Ну, помнишь, женится на той даме, под которой сломалась коляска, он не захотел. Вместо этого засадил пулю в лобешник ее брату и отправился к янки играть в карты.

- А.. - опять начал я, все еще вспоминая по ходу дела, какие карты и какие янки. – Ну, так а что ему еще делать оставалось?

- Как что? - переспросил Вовка. - Женится! Женятся же люди. И не только из-за того, что колеса ломаются. Ты погляди вокруг, если даже в наше время посчитать, сколько народу вступают в брак из-за того что презерватив порвался не вовремя? Или из-за того что прописку-гражданство надо получить? Или потому, что с прежней женой развелся, очередь на квартиру подходит, а холостого офицера из нее выкинут... – Вовка вдруг осекся. - И так далее, - продолжил он. - И Батлер должен был жениться на той дуре с колесом… То есть, с коляской. Как джентльмен и человек чести.

- А здравый смысл? - спросил я.

Вовка хмыкнул.

- А здравый смысл говорил, что если бы он не женился, то был бы отвергнут обществом порядочных людей. Которым пофиг на то, что их общественная мораль противоречит какому-то там здравому смыслу. Да ты нашу, дык, классическую литературу вспомни. Онегин, с точки зрения нашего здравого смысла должен был быстренько опохмурить Татьяну - ну, я имею в виду, когда они в Москве встретились. Та быстро оформила бы развод со старичком генералом, сбила с него алименты и жила бы с Онегиным в гражданском браке. А у Толстого, если бы писатель не устроил по сюжету смерть карги  князя Анд... э-э-э, то есть, этого... который толстый…

- Пьера, - подсказал я.

- Вот-вот. Так вот, не устрой он ее смерти, пришлось бы писать жизненную правду-матку. О том, как Наташа Ростова засыхала в старых девах. Или, скорее всего, она тоже вышла бы за какого-нибудь генерала. Наслушавшись родителей.

- Ну, допустим… - сказал я - Она могла бы ведь с ним и бежать?

- С генералом?

- С Безуховым! – сказал я.

- Это Ростова-то? - переспросил Вовка. – Нет, что ты! Слишком она правильная и малохольная для этого.

- А как с гусаром тем? - уточнил я. - С ним-то она бежала?

- А да... - сказал Вовка. - Ну, как я помню, она бежала чтобы честь по чести обвенчаться. А как насчет того, чтобы бежать с мужем, бросившим жену и детей... Не знаю, не знаю... Кстати, а куда бы это они бежать могли? При царе-батюшке Николае Первом на сей счет было строго. Поймали бы на заставах еще на полпути к границе. И сразу в Петропавловку. Безухова, имею в виду.

- Гм... - сказал я. - За границу. Или на Кавказ.

- Замечательно, - сказал Вовка. - Есть сюжет. Толстой отдыхает. Наташа Ростова Бежит с Пьером Безуховым на Кавказ. К чеченам. Чтобы потом пересесть на английский парусник и податься в Европы. Но вот беда, деньги за границу перевести не успели, а бандероль с бриллиантами украли на русской таможне. И вот, чтобы не становится маргиналом в Европе, Пьер Безухов, как свободомыслящая личность, примыкает к чеченам, принимает ислам и...

Вдохновенно неся весь этот бред, Вовка изредка что-то откусывал от колбасы. Очередной ее кусочек умудрился попасть не в то горло.

- Ага! - сказал я, пользуясь тем, что мой зять начал кашлять и на время онемел. - А среди чеченов Пьер начинает проповедовать идеи Авраама Ру... то есть, просто Руссо, чечены ими воспринимаются... воспламеняются... Вов, тебе по спине постучать?

Он сделал знак отрицания.

- И чечены основуют новое государство Безухия, на началах свободы-равенства-братства, - просипел он, будучи не в силах вещать нормальным голосом, пока непутевый кусок окончательно не отправился по своему пути. - Объединяются с декабристами и... ну ладно хватит.

- Да, - сказал я. - Лев Толстой в осадке. Бред вообще-то. И не очень оригинальный.

- Ну и ладно, - сказал Вовка. - И не смешной.

Мы посмотрели друг на друга.

- Ладно, - сказал Вовка. - По еще?

Я сверился с самочувствием. Мои веселые человечки молчали, но зато оживлено изображали какие-то пантомимические сцены. Часть их делало какие-то предостерегающие жесты: нервно сжимали пальцы, показывали кулак, водили перед собой руками в жесте "ни-ни-ни",  и так далее. Но другая радостно размахивала руками, пустыми кружками, мисками, амфорами и сканами, делая какие-то жесты в районе горла, символизирующие крайнюю сухость неба, а также мимически намекая, что от одной дополнительной рюмки никому кардинально хуже уже не будет. В общем, учитывая сколько за прошедшие полтора суток было выпито всяких рюмок, стаканов и бутылок, они были совершенно правы.

- Давай! - сказал я.

- Так вот, возвращаясь к нашим «Ветром унесенным», - продолжил Вовка, поднимая бутылку. - Почему так вышло, что они стали бестселлером. Тебе знакома теория, утверждающая, что художественное произведение обыкновенно имеет успех, если позволяет читателям отождествлять себя с его героями?

Я подумал. Если принять для простоты, что "Унесенные ветром" являются женским романом, то в свете вышесказанного следовало поставить на размышление вопрос - почему не пользуется успехом сюжет, в котором главной героиней является порядочная женщина лет тридцати, мать одного-двух детей. У которой муж-кормилец и сама чего-то зарабатывает, вечером готовит ужин, утром разогревает завтрак, раз год ездит куда-то в отпуск и...

- Ты знаешь вообще, кого сама Митчелл считала главной героиней своего романа? - сказал тем временем Вовка, которого я немного прослушал. - Не Скарлетт, отнюдь, а Мелани. С этой точки зрения очень логично, что после того, как Мелани умирает, заканчивается и сам роман.

- Логично? - переспросил я. - Правда?

- Неважно, - сказал Вовка. - Но если бы главными героями были на самом деле правильная Мелани и правильный Эшли, мы бы об этой книге и не слыхали. Почему-то полно было таких книг с правильными героями. И у «них» и у «нас». Но только сколько их, этих книг, не раскручивали, они не раскручивались. А хочешь, я тебе вообще объясню выверт, благодаря которому «Унесенные ветром» стал бестселлером?

- Ну-ну! - сказал я.

Мне и в самом деле стало интересно. Вовка просто загипнотизировал меня своей увлеченностью темой.

- Эта баба - имею в виду эту, как ее...

- Митчелл, - подсказал я, глянув на корешок книги, до сих пор валявшейся на кухонной полке.

- Она! - согласился Вовка. - Не она этот прием придумала, но она сумела лучше всего его обыграть. Людям нравится читать книги, в которых они отождествляют себя с их героями… - он осекся и немного помолчал. - Но только герои должны быть не такими, какие эти люди – в смысле читатели - есть на самом деле, а такими, какими бы читатели хотели казаться. Просто!? - Вовка был в пике азарта. - Но это простота кажущаяся. Почему-то в глубине души мало кому хочется быть правильным придурком, который во всем живет правильно. Ну, типа в армии молится на устав, в семье налево не гуляет, и на сторону не смотрит, и так далее. То есть, люди, в большинстве, навязываемых стереотипов не любят, но представить себя совсем без них тоже не могут. То есть, если бы Митчелл написала книгу, в которой Батлер нажился бы на контрабанде хлопка, а потом плюнул бы на босоногих конфедератов, на заодно и на Скарлетт и смотался бы в Европу, а Скарлетт не стала бы возиться с полудохлой Мелани, а наоборот, тихонько ее умертвила и с ребенком на руках ждала бы Эшли - или вообще, плюнула бы на этого придурка и вышла замуж за какого-нибудь навороченного янки, то... – произнеся это длинное предложение, Вовка перевел дух. - В общем,  успех книги был бы скромным, а авторшу несчастную запинали бы морально до полусмерти. А может быть, и не только морально. А может, книгу в те времена и не издали бы. И уж точно фильм не поставили бы. Сечешь?

- Что? - спросил я. - Что секу?

И тут же подумал, что в этом разговоре я - вернее мы - соответствуем еще одному литературному приему. Имею в виду тот прием, в котором один участник разговора немного дурак, а другой шибко умный.

- Что литература играет на двойственности стереотипов, в большинстве людей заложенных, - объяснил Вовка. - А почему так получается, что эти стереотипы двойственные...

Здесь он - наконец-то! - запнулся не только от обжорства или нехватки дыхания.

- И что это за стереотипы? - уточнил я.

Вовка задумчиво посмотрел на меня.

- Слушай! - сказал он. - Сколько мы будем держать в руках полные стаканы?

- О кей! - сказал я.

И влил себе в глотку новую порцию зелья. Потом подавил в себе что-то похожее на отрыжку и протянул руку к колбасе. Вовка снова оказался на высоте. Он успел не только выпить и закусить, но и дооформить свою мысль.

- Как бы исторически сложилось, - сказал он, - что человеческая культура утверждала и вдалбливала в людей ценности, которые способствуют выживанию общества. Типа сначала люби Бога, потом Родину, потом детей, потом папу с мамой, дедушку-бабушку, потом супругу - ну, у кого что есть - а потом уже себя родимого. И чужого не воруй, государственные секреты не продавай, говори только правду, Родину защищай и если что за нее умри, и жене не изменяй...

- Далась тебе эта жена! - сказал я.

Вовка фыркнул. Вот кстати, подумал я вдруг, будь он чьим-то другим зятем, а не моим, наверняка я сейчас задал бы вопрос: "А ты, Вован, изменяешь своей жене?" Интересно, что он бы ответил. И самое что интересное, ответ-то был бы непредсказуем. Какому мужику в нашем свободолюбивом веке лестно было бы признаться, что он от жены... тьфу-тьфу-тьфу...

- А жизнь, - продолжил тем временем Вовка, - жизнь учит совсем иному. Не подмажешь - не поедешь, на амбразуру кидаться больно, правду говорить вредно, быть верным жене скучно. И так далее. То есть, если человек не полный шизофреник, то он как-то приучается то и дело все эти табу обходить и нарушать. И притом до полного аморализма в большинстве своем он не доходит. Например, нарушая в чем-то одном, старается быть правильным в чем-то другом. Или походя, сам того не замечая, изобретает какие-то логические конструкции, которые позволяют видеть собственные поступки в нужном свете. Своего рода двоемыслие. Вот на этом-то двоемыслии, если угодно, построен стандартный механизм получения кайфа от произведений культуры. Да ты русскую классическую литературу посмотри... Да и не только классическую русскую. Возьми литературу Европы, начиная от Байрона и до Кафки, Сартра и прочих, ведь она все время паразитировала на теме низвержения табу. Для девятнадцатого века, собственно говоря, это основной критерий прогрессивности.

На этот раз я понял его вовремя. Кто-то из веселых человечков, резво подбежав к моему дионисиеву уху, проворно нашептал в серые извилины какую-то мысль.

- Вов, а в наше время? - спросил я.

- А что в наше время? - переспросил он.

- Ну, я хотел сказать что в наше время табу вроде никаких нет. Пиши что хочешь, думай что хочешь, читай-смотри что хочешь, государство тебе не навязывает...

Вовка сделал жест, означающий то ли: "да ладно об этом", то ли "потом, как нибудь". Он совершенно очевидно хмелел на глазах. Не у всех же есть возможность отлеживаться до полудня, как у некоторых переводчиков - и его приободрившийся было конь начал спотыкаться с копыт.

Зато я почувствовал себя лучше. И продолжил:

- Да и вообще, это в девятнадцатом веке нужно было всякие табу колотить. А в наше время люди вообще могут обойтись без всяких комплексов и стереотипов. Типа Бога нет, любовь бедные русские придумали, и лучшая форма общества это рыночный капитализм. Или нет? - переспросил я, глянув на Вовку. - Что скажешь, менеджер?

Как выяснилось, ему было что сказать.

- Я ведь не те табу имел в виду, - сказал он. - Вернее, начал говорить об одном, а потом перешел на другое. Существуют табу, которые людям общество навязывает. А есть табу, которые каждый человек создает сам, просто в силу врожденных свойств собственной психики. А что касается современного свободомыслия, то современная технокультура выработала такие формы обкатки мозгов, что большинство людей, которые вместе с тобой катаются в метро, в плане дикарской примитивности оказываются не продвинутей... ну, скажем, древневавилонского крестьянина. Примеры, нужны?

- Да! - сказал я. И тут же сам испортил возможность услышать эти примеры. - А что ты имеешь в виду под табу, создаваемых в силу свойств собственной психики?

Прежде чем ответить, Вовка налил еще коньяку. По полстаканчика, мне и себе.

- Скажи-ка мне… - начал он после этого. – Напомни, так сказать. За что сожгли Коперника?

- Ты хотел сказать, Джордано Бруно? - поправил я.

- Именно так, - подтвердил он. - Оговорился. Бруно. Ну?

- Ну, так это всем известно, - сказал я. - За утверждение, что Земля вращается вокруг Солнца, а не наоборот.

- Допустим, - сказал Вовка. - И за пропаганду идеи о множественности миров.

- Ну да, - ответил я. И поднял стаканчик. - А что это меняет?

- Ничего. А теперь скажи, кому все эти идеи мешали?

- Церкви, конечно, - сказал я.

Мне снова вспомнился Казанский собор в бытность религиозным музеем.

Мы чокнулись. Вовка выпил.

- А кому именно? - сказал он. - На личностном, так сказать плане.

- Ну, ты знаешь... - сказал я. - Тебе что, имена найти?

- Да ни при чем тут имена! – возразил он. - Вот сейчас церковь признала правоту Коперника. И хуже ей не стало. Еще тогда, в средневековье, были попы, которые понимали, что в принципе церкви хуже от этого не будет. Но заявить это мнение во всеуслышанье на каком-нибудь поповском консилиуме означало себя безнадежно подставить. Ну, представь…

Ну, тут-то я его хорошо понял. И поэтому перебил:

- Ну, ясно. На каждого кардинала находится по двадцать подкардиналов, которые мечтают своего главного подсидеть, обвинив в искажении чистоты веры и генеральной линии.

Вовка кивнул.

- Это тебе пример табу, создаваемого структурой общества, - заговорил он снова. - Но есть и другая сторона. Простым людям, типа той богомольной бабушки, которая помогала дровишки в костер подкладывать, ей чем идея о множественности миров мешала?

- Ты меня спрашиваешь? – уточнил я.

Вовка подтвердил, что меня.

- Ну, понятно, чем мешала, - сказал я. – Во-первых, идея была для ее мозгов непонятная, а во вторых, она нарушала сложившиеся представления.

- Иначе говоря, допущение того, что мир устроен вовсе не так, как принято думать, создавало душевный дискомфорт, - продолжил Вовка. - Так, без Джордано Бруно, бабушка хорошо знала что к чему. И как пирожки правильно печь, и почему солнце по небу ходит, и какие поблажки она получит на том свете за свое правильное поведение на этом. А инфа о том, что Земля, оказывается, вертится, могла заставить бедную бабку усомнится во всем. И в том что пирожки правильно печет, и в том что за гробом правильно карму начисляют. Иначе говоря, как минимум, разрушить цельность видения мира и душевный комфорт. А душевный комфорт, он знаешь ли, многого стоит. А вообще говоря, - по лицу Вовки было видно, что его достало объяснять сложные материи, - что вообще изменило торжество идеи о множественности миров?

Я подумал. Изменило-то многое – подсказал мне какой-то из моих веселых человечков - другое дело, что результаты этих изменений оказались двусмысленными. Раньше церковь давала аудитории веселые картинки в стиле свидетелей Иеговы, а теперь психи видят летающие тарелки и читают фантастику, в которой мускулистые придурки летают на звездолетах и рубят друг друга плазменными мечами…

О "Унесенных ветром" я бы уже и не вспомнил, если бы не Вовка.

- Если бы Батлер не поехал кататься на коляске с той невезучей дурой, - вдруг начал Вовка, не дождавшись моего ответа, - и не сломалось бы колесо, его бы не выкинули из общества. Он бы делал офицерскую карьеру, считался бы, наверное, несколько экстравагантным, но достойным южным джентльменом. Когда началась гражданская война, он сразу вступил бы в армию Конфедерации, воевал бы, как смелый солдат и профессиональный офицер. Может быть, даже совершил массу подвигов, став генералом и сделавшись легендой при жизни.

- Прямо так? – усомнился я. – То есть, прожил бы совершенно правильную жизнь? То есть, он по-твоему, был совсем-совсем как все, просто невовремя колесо сломалось?

- Привет! – сказал Вовка. – А я что, говорил что он был таким, как все? Наоборот. Он-то, как раз, был намного лучше других.

- М-м!? – переспросил я.

- А вот смотри! – азартно сказал Вовка. – Вот, начинается война… Что они, все эти южные…

Произнося начало новой речи, он поднял бутылку, и обнаружил, что она пуста.

- Отправится за еще? – поинтересовался он.

- Да, давай! - сказал я. – Я с тобой! Только подожди, штаны переодену.

Проходя в комнату, я посмотрел на часы – было на них, кстати говоря, без пятнадцати одиннадцать – и, наконец-то, задал себе давно назревший вопрос: «К чему, собственно говоря, все это?» Что бы ни было причиной позднего визита, коньяка, палки колбасы, полуночной беседе об адекватности сознания и Ретте Батлере, моя сестрица, у которой в последние годы стал портиться и без того не шелковый характер, действительно будет взбешена.

Среди прочих вовкиных черт не последней была последовательность. Я был уверен, что решив рассказать мне нечто о южной Конфедерации и Ретте Батлере, он непременно это сделает. Если не сразу после того, как я одену джинсы, то позже. Например, когда мы выйдем на лестницу и вызовем лифт. Или выйдем из подъезда, он закурит, спрячет в карман зажигалку и вернется к отложенной теме.

- Так, вот, - снова заговорил Вовка, выйдя со мной из подъезда и спрятав в карман зажигалку. – Как во всяком нормальном человеческом обществе… - он снова помолчал. – Помнишь то место, где после бегства из Атланты Батлер бросает Скарлетт на дороге, вместе с полумертвой Мелани и новорожденным ребенком, и идет догонять отступающую колонну босоногих конфедератов?

- Ну, в общем-то да, - подтвердил я.

- А почему он это делает?

Я немного подумал. Ничего особенного не придумывалось.

- Знаешь, Вов, - начал я, - когда я читал книжку в первый раз, то был уверен, что у него крышу свело после того, как он понял, что Скарлетт его не любит.

- Ага! – сказал Вовка. – А сейчас что думаешь?

- Фиг его знает! - сознался я, пожав плечами. – Если бы я ее перечитал сейчас, может и понял бы.

- Ну, так я попытаюсь подсказать. По первому разу ты решил, что Батлер малость рехнулся от горя, а так как он был человек со вкусом, то ему показалось, что стреляться в висок из дуэльного пистолета будет слишком пошло и глупо. Поэтому он схватил  винтовку, и занял место в строю босоногих конфедератов. М?

- Ну… - сказал я. – А ты чего думаешь?

Вовка, в своем стиле, предпочел вместо прямого ответа поводить меня вокруг да около.

- Даже если предположить, что у Батлера настолько съехала крыша, что он хотел так замысловато с собой покончить, то почему, в таком случае, он через пару дней марша с босоногими конфедератами не одумался? – вопросил он. - Типа, отстал бы от колонны, вернулся бы в Европы, зажил бы там со своими деньгами. Вместо этого он несколько месяцев марширует, сражается, голодает и геройствует, отлично понимая, что участвует уже в заведомо проигранной войне…

Вовка сделал паузу. Мы как раз вошли в угловой круглосуточник, в котором он взял бутылку с шестью звездочками. Потом, посмотрев на меня, Вовка спросил еще пару лимонов.

- Слушай, Вова… - начал я, когда мы вышли на воздух. – Что с тобой такое?

Вовка взглянул на меня хитрым глазом.

- А что со мной такое? – уточнил он.

«С Катькой, наверное, поцапался?» собирался было спросить я. Но это и так было ясно.

- Странно просто, - сказал я. - С чего тебя пробило на тему Ретта Батлера и босоногих конфедератов?

«В час сей поздний!», без особого смысла вставил кто-то из моих веселых человечков.

- Ты меня пробил, - ответил в это время Вовка. – Когда дал тему насчет «Унесенных ветром».

- Ну да, в общем-то… - подтвердил я. – Наверное. Только тебя чем она так приколола? В чем психоз?

- Может быть, я задумался о смысле жизни, - сказал Вовка. – Так сказать, земной свой путь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу.

- А роман тупой домохозяйки при чем? – спросил я.

- А почему бы и нет? Там тоже, между прочим, тема смысла жизни присутствует.

- Вов, - спросил я. – А какие у тебя вообще могут быть проблемы со смыслом жизни?

Мои веселые человечки заорали, потом замолчали, оглохнув от объединенного воя, после чего снова забубнили. Один из них, седой и одетый в черный плащ, принялся читать стихи с немецким акцентом, в которых утверждал, что только тот достоин жизни и свободы, кто каждый день идет за них как в бой, а что касается его, доктора Фауста, то он воскликнет «жизнь прекрасна!» только тогда, когда увидит свободными свой край и свой народ. Не слушая его, слепой дистрофик в инвалидной коляске, с орденом Ленина на груди, диктовал секретарше с печатной машинкой слова о том, что жизнь надо прожить так, чтобы оглядываясь назад, не было больно и стыдно за бесцельно прожитые годы. Остальные, не замечая обоих, грузили каждый свою программу. «Отрекись от своих желаний, познай тщету суетного мира и приобщись к небытию», умировотворенно советовал некий отшельник, предельно истощенный, под стать герою в инвалидной коляске. Позади и вокруг них что-то провозглашали, махали знаменами, распевали песни, творили молитвы и взывали обратиться к своей душе. Диссонансом общему психозу была пара наших современников, взиравших на происходящее в выражением панковского отрицалова. «Слышь, Колян! - заявлял один из них. – Есть теория, что прожить надо так, чтобы на исходе лет, оглянувшись назад, ты видел горы пустых бутылок и толпы обманутых женщин. Но, так как для такого правильного образа жизни требуется иметь очень много денег и здоровья, то проще будет, если бутылки мы станем собирать пустые, а женщин обманывать насчет стирального порошка». Кроме них, относительно спокойно выглядела группа молодых людей в живописных костюмах, достойных шекспировской сцены. У кого-то из них в руках имелась лютня, у кого-то бубен, почти все держали бокалы с вином, и у каждого на голове имелся венок из цветов. На лицах молодых людей было такое выражение, как будто каждый из них готов был произнести фразу: «Во дают, придурки!»

- …А ты думаешь, если у меня бабок на несколько порядков больше чем у тебя, и дом полная чаша, и крутая тачка, - поинтересовался тем временем Вовка, - то значит у меня все в жизни звездато?

Раньше я бы ответил ему, что не бывает совершенно счастливых людей, а бывают только совершенно несчастные. Теперь даже мне было ясно, что Вовка ощущает какой-то грядущий личный кризис и внутренне вибрирует.

- Так с ней плохо? – поинтересовался я.

- С кем? – поинтересовался Вовка.

И встретился со мной взглядом.

- Ну, с Катькой, это само собой… - сказал он.

И выбросил окурок. Мы вошли в подъезд. «Так-так-так», мысленно произнес я. О том, что у моего зятя возникают семейные трения, я давно знал-догадывался. Другое дело, что я был до сих пор не совсем в курсе, насколько далеко эти трения зашли. Можно было понять, что период «милые сорятся – только тешатся» ими пройден давно.

На площадке первого этажа тусовалось пять подростков. Не произнеся ни единого слова, мы поднялись на мою площадку и заговорили снова только после того, как я закрыл дверь своей квартиры.

- Так вот, о Батлере, - продолжил Вовка, меняя туфли на тапки. – Когда он, в Атланте, глядит на проходящую колонну конфедератов…

На этом месте, проходя в кухню, я умудрился чуть-чуть его прослушать.

- …он завидовал им, - продолжил Вовка, садясь на табурет. – Не тому, конечно, что те босоногие придурки. Есть такая вещь, как цельность мировосприятия. Он вырос на всем, что считалось ценностями Юга. Честь, рыцарственность, религия, уважение к женщине, культ семьи, патриотизм по отношению к своему штату и все такое прочее. Не сломайся колесо на бричке, его сознание всю жизнь могло бы бродить в этом благостном заповеднике. А тут колесо сломалось во время прогулки, и он не смог девушку до наступления темноты домой доставить.

Вещая подобным образом, Вовка откупорил коньяк. Я разрезал лимон. Вовка явно кое в чем начал повторятся, но я решил помалкивать и по мере сил вникать.

- Кстати, заметь фишку, - сказал он. – В обществе, где семейные ценности подняты до небес, молодой джентльмен из хорошей семьи не сумел доставить домой молодую леди из другой хорошей семьи. Исходя из презумпции невиновности, следует поверить, что действительно просто колесо сломалось. Вместо этого все высшее общество как будто исходит из того, что если оставить парочку без присмотра до темноты включительно, то молодой джентльмен тут же оттрахает молодую леди во все дыры, забив болт на ценности Юга. А потом ни он, ни она в этом не сознаются.

- М-да, - поддакнул я. – Действительно.

Я все еще пытался разобраться в вовкином состоянии и у меня это не очень получалось.

- На самом деле все правильно, - сказал Вовка, поднимая наполненный стаканчик. – Просто сработали предохранительные механизмы общества, Общественную мораль, основанную на понятиях чести, уважения к семье, и культе женщины, невозможно поддерживать на уровне, если хоть иногда не выбрасывать из общества людей, виноватых в том, что на тележке сломалось колесо и не желающих из-за этого женится на ком попало. М?

Я приподнял стаканчик и вылил в рот свою долю зелья. После чего принялся жевать лимонную дольку.

- А как насчет справедливости?

Вовка ухмыльнулся.

- Это как соотношение закона, правоохранительных органов и реальной жизнеспособности общества, - сказал он. – Что бы мы на сей счет не хотели думать, но какое-то количество людей в самом благоустроенном обществе – хоть в тех же самых Штатах – попадают за решетку незаслуженно. Еще какое-то количество, еще большее, мотают срок больший, чем они заслуживали. А еще какое-то количество, особенно значительное, совершив преступления, за них совершенно не расплачиваются. Причины в каждом отдельном случае могут быть самые разные, но в общем и целом это можно считать врожденным дефектом массового производства.

Я сглотнул комок в горле.

- Производства чего?

- Ну неважно, - сказал Вовка. – Извини, неправильная формулировка. Ну, ты ведь меня понял.

- Более-менее, - сказал я. – А к смыслу жизни, какое все отношение имеет?

Кажется, Вовка проигнорировал вопрос. Он был в том настроении, когда человек хочет выплеснуть до конца свой поток сознания:

- Батлера выкинули из «общества». Предполагалось, что практически его выкинули из жизни. Но он сумел выжить в другом обществе. И увидеть потерянный им мир со стороны. Увидеть то, что этот мир на самом деле собой представляет. Даже если бы его реабилитировали и вернули, он не смог бы стать прежним Реттом Батлером, джентльменом и рыцарем. Для него его мир погиб тогда, когда его выбросили из общества. И даже разбогатев и самоутвердившись, он по-прежнему завидует тем, кто остался жить в погибшем для него самодостаточном мире. Вот поэтому-то, он с такой тоской глядит вслед уходящей колонне босоногих солдат. Они-то остались там, в этом его погибшем мире.

На этот раз я оказался хитрее. Когда Вовка замолк, я тоже решил помолчать.

- В общем, - сказал Вовка, - иногда случаются такие вещи… происходит с человеком что-то такое, после чего он больше не может воспринимать окружающую действительность такой, как раньше. И ведь, как ни грустно, даже если ему кажется, что он увидел мир таким, какой тот есть, то в лучшем случае он видит действительность… в общем, после того, как с нее снял один из ложных покровов. А их еще остается достаточно. Представь, что со мной что-то такое случилось.

- Ну, допустим, представил, - сказал я.

У меня в самом деле промелькнула догадка на сей счет. Она была предельно пошлой: Вовка застукал свою жену с любовником на горячем. Или получил со стороны информацию, доверия достойную.

- В общем, у тебя что-то из-за Катьки, - сказал я.

- Нет. Это началось уже давно, - сказал Вовка. – Ты знаешь, в те времена… до того, когда я твою сестру встретил, я был счастлив. С ней я тоже был счастлив, какое-то время.

Он чуть-чуть помолчал.

- С тобой такое бывает? – спросил он. – Что начинает претить вся твоя жизнь? Все, чем принято дорожить и что любить. Работа, дом, друзья, семья, всякие ценности и все остальное. Хочется бросить все это, и начать новую жизнь.

- Еще бы! – сказал я. – Бывает. И не так уж редко.

Ни с того, ни с сего, один из маленьких аборигенов серой коры вдруг небрежным жестом отодвинул стоявшие вокруг него чашки, кубки и стаканы. Потом схватил кисти, установил холст и по-быстрому принялся малевать сюжет. На холсте стали возникать темные ночные небеса, тихие долины, пахнущие свежей мглой, лунная дорога и уходящая куда-то в ночь колонна конфедератов. Основной частью картины неожиданно оказался мой зять Вовка. Глядя с некоей ностальгической тоской на уходящую колонну, выйдя из автомобиля, с винтовкой системы Мосина на плече, он обвязывал свою голову желтой повязкой, исписанной неопознанными китайскими иероглифами…

- Вся беда в том, что бросить такую жизнь можно - только на что ее менять? – сказал Вовка. – Менять шило на мыло, одну упряжку на другую? Или скатываться к маргиналам? У меня ведь дочь есть, и меня ни она, и вообще никто не поймет. Ни сейчас, ни потом, когда вырастет. А ты знаешь, что я думал, когда еще в школе учился, как я буду жить, если у меня будет много денег?

- То есть, иначе говоря, когда ты станешь богатым? – уточнил я.

- Именно, - подтвердил Вовка. – Скажем так.

- Ну, и? – спросил я.

И подумал, что с точки зрения моральных норм, господствовавших в те времена, Вовка, тоже был моральным уродом. Поскольку он учился в школе во времена социализма, когда тот даже не был признан загнивающим. Сидящий за партой школьник, мечтающий о том, что у него будет много денег, должен был считаться пугающим отклонением от нормы. Хотя, на самом деле, кто из нас не мечтал о том, чтобы иметь много денег? Разница в том, только, что у каждого было свое представление о том, что такое «много». И ведь не именно в деньгах было дело. Просто в любом обществе, где пользуются деньгами, они являются одним из эквивалентов могущества и силы. Кто из мальчишек, например, не мечтал хоть раз быть сильным, как былинный богатырь, драться как Брюс Ли, быть ловким и неуловимым как ниньзя, круто водить мотоцикл (машину, самолет, лошадь, катер, танк, водные лыжи, звездолет, и так далее, нужное подчеркнуть), искусно владеть мечем (компьютером, пистолетом, метательным ножом, бластером, скальпелем, циркулем, и так далее, ненужное вычеркнуть). Это так же естественно как для девчонки желать быть сногсшибательно красивой. Просто деньги многое дают напрямую, без применения каких-либо особенных талантов, что примитивней и проще. Именно поэтому-то, наверное, почти в каждой культурно-этической схеме присутствует ощущение, пускай и не всегда ясно выраженное, что стремление к деньгам как к самоцели немного постыдно. Постыдно не потому, что само по себе плохо, а потому, что отдает каким-то умственным убожеством, душевным кретинизмом. Ну и ладно, и то хорошо…

- Путешествовать я хотел! - сказал тем временем Вовка. – В лыжные походы ходить, по горам лазить, на байдарке... Помнишь меня в то время, когда мы познакомились?

- Ага! – подтвердил я. – Как же, помню. Ты тогда был поджарый и это…

- Пузечко не намечалось, - подсказал Вовка.

- Ага! – снова издал я. – И Катька тоже.

Вовка вздохнул. Он понял меня с полуслова.

- И Катька тоже, - подтвердил он. – Тогда она даже на скалы неплохо лазила. Ты сейчас ее представляешь на скалах?

Кажется, я хмыкнул.

- А сейчас какие тебе скалы, какие дальние походы в байдарке! На лыжную поездку ее можно вытащить, но только если компания будет «из своего круга». Какие там путешествия! Для нее даже тур в Египет уже не подходит, потому что для нее это не престижно… Теперь я понимаю, что для Катьки наша туристическая секция была местом охоты за женихами. Если для этого надо было лазить по скалам, она лазила, и неплохо. Но душу это ей особенно не грело.

- Ну, так… - сказал я. – А чему ты удивляешься?

- Чему? – переспросил Вовка, поглядев мне в глаза.

- Вот именно, - сказал я. – Ты не забывай, все-таки, ей было жизнью меньше дано, чем тебе. Ты, как-никак, изначально питерский, из хорошей семьи, ты никогда не имел тех проблем, что мы с ней. А Катька, как-никак, четко поставила цели, к которым стремилась.

Я замолчал.

- Ну? – поторопил меня Вовка.

- Что «ну»? – переспросил я.

- Какие цели?

- А то ты не понимаешь, - сказал я.

И почувствовал себя жестоким человеком. Какие цели может поставить перед собой пусть не сногсшибательно красивая, но довольно хорошенькая девушка из провинции, приехавшая в Питер учится? Если не брать во внимание замечательные исключения, то что остается? А остается очень понятный и ходовой набор желаний. Клевый парень, прописка, квартира, хорошие деньги, и далее, далее, вверх по лестнице желаний, на одной из ступенек которой тебе влом ездить на трамвае, еще на какой-то твой ребенок уже будет ходить не в обычный детский садик, а в наворочанный, еще на какой-то тебе влом ехать в Египет, потому что это не так круто, как у знакомых из «ее круга»…

Мне вдруг пришло в голову немного изменить направление разговора.

- Слушай, Вов, - сказал я. – Ну вот ты говорил, что хотел когда-то в походы ходить. А что, для этого такие большие бабки нужны?

Вовка снова вздохнул.

- Время нужно! - сказал он. - Я же говорил не об однодневных вылазках за город. И не о катаниии на лыжах в Сосново, от бутылки, до бутылке. Когда я еще учился, я мог сходить в лыжный поход по Карелии. Я мог мотнуться на Урал. А что я могу сейчас? Ты знаешь, еще что я хотел, да и сейчас хочу, например? Яхту. В смысле, не бабовоз для блядства на воде, а именно маленький парусник, на котором можно отправится с кем-то в путешествие.

- Вокруг света? – спросил я, не найдя более умного вопроса.

- Хотя бы в Швецию, для начала, - сказал Вовка. – А что я могу реально? Денег вроде зарабатываю много, только они куда-то уходят. Давно собираюсь пройти курсы рулевого в яхт-клубе, но все как-то не получается. И кончаются все мечты вот такими вот пьяными базарами. А между тем, я знаю людей, которые зарабатывают не сравнить меньше, выглядят так вообще чуть ли не бомжами, но вот им хочется, и за это время они и на шкиперов сдали, и в ту же Швецию на клубной яхте сходили…

Он замолчал.

- Ну что, еще? - спросил я, тоже некоторое время посохраняв молчание.

Вовка встрепенулся.

- Да, конечно! - сказал он. – Я только позвоню, Я сейчас.

И вышел из кухни, в коридор, откуда в комнату. Вышел он не для того, чтобы набрать номер на моей «вертушке». Он звонил со своего мобильника. Просто, ему почему-то не хотелось, чтобы я слышал разговор.

Я и не подслушивал. Когда Вовка вернулся, я показал ему наполненные стаканчики.

- Ты знаешь, Коль, мне надо в одно место отправится, - сказал он. - Ты не в обиде?

- Нет, конечно, - ответил я. – Тем более, ко мне еще кое-кто собирался прийти. Выпьешь на посошок?

- Нет, мне пока хватит, - сказал он. – Так что, давай, я пойду!

- Нет, подожди! – сказал я. – Я тебя проведу немного.

- Зачем? – спросил Вовка, поглядев на меня. – Ладно, пошли, - тут же передумал он.

Я задержался, закрывая входную дверь, а Вовка медленно двинулся вниз по лестнице, то ли что-то нашаривая во внутреннем кармане куртки, то ли проделывая какую-то манипуляцию со своей мобилой. Звуки шагов с нижнего лестничного пролета показались мне знакомыми. Догнав Вовку, я поглядел в низ, и увидел Надьку, которая как раз поднялась на площадку первого этажа.

- О, привет! – сказала она.

- Знакомься, Вов! - представил я. – Это моя подруга Надя.

- Очень приятно! – с каким-то удивлением сказал Вовка.

- А это мой зять, - представил я его.

- Тот, с которым ты вчера нажрался, – совсем не вопросительным тоном уточнила Надька.

Выглядела она усталой.

- Ага! – подтвердил я, делая некое обобщенное движение, символизирующее готовность помочь принять у нее тяжелую сумку, которой не было, а также помочь снять пальто, которого в эту пору года быть не могло.

Возникла маленькая заминка. Надька поглядела на меня, поглядела на Вовку, достала сигарету. Вовка извлек зажигалку. Надька задумчиво закурила.

- А «Унесенные ветром» зачем вам понадобились? – вдруг поинтересовалась она.

«Дались же вам всем эти «Унесенные ветром»! мысленно издал я, позабыв на время, что в этой теме я сам же и оказался бараном-провокатором.

- Просто у нас проблемы со смыслом жизни, - сказал Вовка.

- У обоих? – спросила Надька, впервые посмотрев на него с любопытством.

- Видимо да, - ответил я за Вовку. – У обоих, но разные.

- А «Унесенные ветром» при чем? – снова спросила Надька.

Вовка посмотрел на меня.

- А это к тому, что человеческое создание двойственно, - сказал я. – Человек, обычно, в душе хочет, с одной стороны, хочет стать героем, а с другой стороны, остаться таким же ублюдком, как и все.

Надька хладнокровно выслушала эту белиберду. Я-то думал, что Вовка и теперь будет говорить больше всех, но он, обыкновению своему вопреки, только с любопытством разглядывал Надьку.

- Вы случайно не за пивом? – поинтересовалась та.

- Нет, - сказал я. – Вован уходит, а я его хотел немного проводить.

- А дальше я и сам провожусь, - подтвердил Вовка. – Ну, давай, Коля. До свиданья.

Мы хлопнули по рукам, Вовка кивнул Надьке, она кивнула ему, и мой зять двинулся вниз. По его походке нельзя было сказать что он или очень пьян или чем-то особенно озабочен.

Проводив его взглядом, я посмотрел на Надьку и произнес: «Пойдем?»

- Будешь что-нибудь? – спросил я ее через несколько секунд, закрывая входную дверь.

- А что есть? – спросила Надька.

- Коньяк, - сказал я. - Кофе. Чай. Колбаса. Лимон.

- Вот коньяку я бы сейчас приняла, - сказала она.

Пройдя в кухню, она заглянула в холодильник, хмыкнула, закрыла дверцу, вернулась к столу, взяла нож и порезала остаток колбасы, Я разлил коньяк и погасил верхний свет. На поцелуй она ответила, но от объятий мягко освободилась. В сумерках наполненные стаканчики тихонько звякнули.

- Ну! – сказала она, выпив и сев на табурет у стены. – Рассказывай!

- М!? – спросил я, начиная подпадать под гипноз ее голоса. – Что именно? Например?

Вот так, в густых сумерках, сидя напротив, она становилась почти неузнаваемой. Для меня, во всяком случае. Тех женщин, которых я наблюдая при свете дня, и с которыми беседовал днем, когда они находили время, чтобы присесть у чужого телефона, здесь не было.

- Например? – переспросила она. – Например, о своей первой любви. О той девушке, с которой ты вместе рос в детстве.

Теперь уже мне самое время было подавиться куском колбасы.

- Правда? – спросил я, переводя дыхание и стирая выступившую слезу.

- Правда, - подтвердила она.

- А откуда ты знаешь?

- Ты сам рассказал.

- Когда? – спросил я, продолжая демонстрировать тупость.

- Вчера, - сказала Надька. – Вечером. Вернее, ночью.

Теперь мне стало более-менее ясно.

- М-да… - произнес я. – Значит, я был действительно ужрат предельно. Понимаешь, у меня два симптома полного опьянения. Первый из них, это если я рассказываю о своей первой любви.

- Понятно, - сказала Надька. – А второй?

- Покупаю селедку, - ответил я.

Она усмехнулась.

- Наливай еще.

Я налил, ухитрившись чуть не перелить выше краев.

- Ну, так рассказывай, - напомнила Надька.

- По-моему, я и так все рассказал, - ответил я. – Ну ковырялись мы в садике в одних песочницах, с пяти лет, если не раньше. Потом в своих дворах вместе играли, вместе в одних компаниях болтались, в одну школу ходили - только в параллельные классы. Книжки одни и те же читали, в кино ходили.

- Цветы ты ей дарил, когда стал старше, - подсказала Надька.

- Да, - покорно подтвердил я.

- А потом?

- А потом... В пятнадцать лет она очень клевой девушкой стала. Может быть и не такой красивой, как мне это казалось, но мне это было… м-м… - я замялся.

- Понятно, - сказала Надька. – Она была для тебя единственной, а все остальные были остальными. Так?

- В общем-то, так, - подтвердил я, подумав.

- И почему вы расстались?

Я поднял стаканчик. Она сделала то же самое.

- Давай, - сказал я.

Мы выпили.

- Потом, как я уже сказал, она клевой девушкой выросла. А я был тогда невзрачным подростком, весь в прыщах и комплексах.

Последнюю часть фразы я произнес немного отстраненно, слушая ее как бы со стороны.

- Ни подать себя не умел, ни перепонтоваться, - добавила Надька. – Ты и сейчас такой. В общем, наверное она решила, что заслуживает чего-то большего, чем ты.

Мне вдруг вспомнилось что я сам, тихо сам с собою, рассуждал днем по поводу того что Надька хороший человек, но вот не достоин ли я другой женщины, без растяжек, и чужих детей…

- К тому же, она знала тебя таким, как ты есть, - сказала Надька. – Это я тебя говорю не к худшему, Коля. Обычно в человеке не сразу разберешься, столько в нем понтов сверху накручено. Поэтому большинство людей проходят мимо того, что могло быть самым лучшим в их жизни, даже об этом не догадавшись, - Надька сделала паузу. – В общем, она решила что достойна лучшего, и тебя отбуцнула.

- Не совсем так, - ответил я, уязвленный словом «отбуцнула». – Скажем так, она начала вести со мной при общих знакомых так, как будто я вообще откуда-то, с потолка левый. Я был тогда достаточно гордым человеком, и сам перестал с ней встречаться.

- Потом жалел? – спросила Надька.

- Жалел, - подтвердил я.

И не только жалел, мысленно добавил я. Не раз и не два, а множество раз, мне казалось потом, что мы в чем-то не поняли друг друга, и если бы не это недопонимание, то может быть мы остались бы вместе и все было бы хорошо.

- А с ней что потом случилось? – спросила Надька. – Нашла она свой идеал?

Я скорчил дурацкую морду:

- Не знаю. Знаю, что она вышла в восемнадцать за своего одноклассника, через год он с ней развелся и она осталась с ребенком. Потом вышла замуж снова. Не знаю уже, на ком. То есть, за кого.

- Да, неудачный дебют, - сказала Надька. – Но очень банальный.

«А у тебя не так было?» завертелась у меня на языке злоехидная змейка-мысль. Но произнестись ей не удалось. Все время молчавшие во время серьезного разговора взрослых людей, два маленьких веселых человечка крепко ухватили ее, пока она не перестала трепыхаться.

- Знаешь, что у тебя в жизни получилось? – сказала Надька. – Ты создал однажды себе сказку, лет в тринадцать, в эпоху начального полового созревания. Сделал из нее себе прекрасную даму…

- Но-но! – перебил я Надьку. – Мне этот образ никогда не нравился.

- Да неважно, как ты ее про себя называл! - сказала она. – Главное, что она такой не была, какой ты ее видел. Вы одни и те же книжки читали, может быть, иногда даже вслух, только вот читали вы их по-разному. А у нее была своя в жизни сказка. Может быть, не из книг, а из каких-нибудь фильмов. Вот она и нашла своего героя. А потом выяснилось что этот герой и не герой, а дерьмо, но поздно было, принцесса уже беремчатая.

Зловредная змейка-мысль снова зашевелилась, попытавшись произнестись и развиться, и тогда два героя, схватив за шею и за хвост, принялись ее душить, пока она не перестала подавать признаки жизни.

- А потом ты никак не мог расстаться со своей сказкой, - продолжила Надька. – Начинал встречаться с девушками, и всегда тебе казалось, что это не то, не настоящее. Не так?

- Не совсем так, - сказал я. – Да и кроме того, потом я учился в другом городе, потом переехал в Питер, ухаживал за стариком, и тоже учился. Потом учебу пришлось прервать, какое-то время я стал…

- Я помню, - сказала Надька. – Ты рассказывал. Какое-то время ты вообще стал сиделкой

Стал сиделкой, мысленно подтвердил я. И почти безвылазно сидя возле старика, делал свои первые переводы, урывал время, чтобы побывать на семинарах переводчиков. Потом вдруг оказалось, что я перевожу совсем неплохо, перевод взяло одно издательство, потом другое. Деньги сначала были не то чтобы очень большие, поэтому, помимо переводов, когда умер двоюродный дед, и я оказался хозяином квартиры, мне пришлось подрабатывать, даже на стройке. Само собой, ведя такую жизнь, я не имел времени ни много тусоваться, ни хорошо одеваться, так что моя сестрица Катька, со своей точки зрения, имела поводы ощущать превосходство. Поскольку, приехав в этот город позже меня, и не имея в перспективе дедушкиного наследства, она быстрее поднялась по социальной лестнице…

Злоехидная змейка-мысль, которую мои богатыри считали, было издохшей, вдруг пошевелилась и плюхнулась на прощанье последней капелькой яду.

- А у тебя тоже был своя сказка? – спросил я.

Надька не обиделась.

- Была, - сказала она. – Только разница между нами с тобой, Коля, та, что ты до сих пор строишь в душе какие-то сказки, А мои сказки закончились после того, как родилась Вика. Теперь я просто живу, Коль. И не поехала бы я в Питер, несмотря на все его красоты, и не служила бы связисткой в этом "блядском батальоне", если бы не светила бы мне за это квартира. За выслугу.

- Когда эта квартира еще будет! - сказал я.

- Нескоро будет, - подтвердила Надька. – Только, ведь, она будет не мне.

Она замолчала. Я тоже. Так, еще и не зная, что можно сказать, а чего лучше не говорить, я снова разлил оставленный Вовкой коньяк. Вот так-то, сказал я себе. Просто у Надьки есть дочь, и дочь эта растет, и чтобы у нее сложилась жизнь, ее мать и служит в батальоне связи, подрабатывая между дежурствами уборкой и мытьем лестниц, оставляя все остальное для свободных временных  промежутков…

Все это я не успел до конца додумать.

- Хочешь, я тебе скажу, в чем твоя беда? - вдруг спросила Надька, доставая сигарету.

- Ну? - переспросил я. - В чем?

- Хороший ты парень, - сказала она. - Добрый. Порядочный. Почти. Неглупый. Книжки переводишь. Детей любишь.

- Не понял, - сказал я. - Это что, список моих проблем?

Кажется, она усмехнулась.

- Нет, конечно. Просто ты еще не вышел до конца из детства.

- Это так плохо? – спросил я.

- Не всегда, - ответила Надька. – Иногда это к лучшему. Ты не такой расчетливый, как другие, ты честнее… Просто, ты не стал до конца тем, кем мог бы быть, - сказала Надька. – Не состоялся. Наливай еще.

Пока я наполнял стаканчики, она молчала. Мне не хватало света, чтобы разглядеть ее лицо. Я видел только сигаретную точку.

- Ты даже того скрывать не умеешь, о чем никогда не говоришь, - продолжила Надька. – Вот ты встречаешься со мной, тебе вроде и по кайфу, но кажется что это, все-таки, не то, не настоящее. Что ты мог бы встретить другую, которая была бы тем, о чем ты всегда мечтал. Идеалом. Нет? И не отвечай! – в Надькином голосе не было не ожесточения, ни обиды, он был очень спокойным, разве что чуть-чуть грустным. – Скажи лучше другое. Если бы тебе предложили сказать, какая должна быть эта, идеальная для тебя женщина, ты что сказал бы?

И это был тот же самый вопрос, на котором я осекался, развивая свои регулярно возникавшие мысли. В самом деле, что такое идеальная женщина? Это нечто такое, чего не может быть.  И это "нечто", говоря честно, я все время пытался сравнить с тем, что есть, и что, говоря прямо, оставалось лучшим, что в моей жизни было.

- Фигурой, как у тебя, - сказал я, не в силах длить молчание. - Смелой. Экстримной. Умной. В общем, похожей на тебя.

- Только моложе, - сказала Надька.

- Ага! - подтвердил я, снова не в силах. - Лет на несколько.

- Лет на десять? – спросила Надька.

- Ну, приблизительно.

- И без чужого ребенка.

- Ну-у-у… - мне пришла в голову еще одна мысль, но я не ее высказал. – Прости, если обидел.

- Нет, - сказала она. Я видел как подрагивает огонек на кончике ее сигареты - ярче-тусклее, тусклее-ярче... – Ведь так оно и есть. Только скажу я тебе, Коля, на несколько лет моложе, и такая, как ты сказал - это уже не я. Смелой я не была. Разве что дурной. И мудрости во мне было не на грош. Так уже получается, что человека жизнь должна фейсом побить о стол, чтобы он поумнел, - и она взяла свой стаканчик. – А женщина, обычно, к тому времени, когда она становится мудрой, уже перестает быть красивой.

Я вдруг почувствовал застрявший в горле комок.

- Тем-то с тобой мне и хорошо, Коля, что ты еще можешь верить в какие-то сказки. А взрослые люди обычно выбирают женщин так же, как машины. Идут вдоль рядов, говорят себе: вот эта крута, и по цвету, и по мощности, и по формам, ну и так, вообще крута. А потом смотрят на ценник. Если цена не для них, то идут смотреть там, где попроще.

- Слишком просто, - сказал я. Мой собственный голос показался мне каким-то отстраненно чужим. – На машинах ценники проставлены. В «у. е.». А на людях ценников не стоит.

- И все равно цена определяется, - сказала Надька. – По виду, по одежке, по поведению, по понтам. Ошибиться, конечно, легче… но, так, и покупая машину, можно пролететь, несмотря на все ценники. Кто хорошо изучает товар, и хорошо торгуется, тот, как правило, не пролетает.

- И что, по-твоему, все это только на деньги меряется? – поинтересовался я.

- Не только на деньги, - сказала Надька. – Помнишь, ты сам говорил о трех ценностях? Деньги, секс и самолюбие.

- Не я, - сказал я. – Это из Стругацких. Из «Улитки на склоне». Ты ее не читала?

- Нет, - сказала Надька. – Не читала. Но это, наверное, и не они придумали. А если и они, то это всегда было известно. Только по другому говорилось. Или не говорилось вообще. Просто было так. В жизни.

И выпила. Я сделал то же самое. Алкогольные тела уже снова вовсю флиртовали в моих сосудах с красными тельцами, но серая кора еще была способна выпускать из извилин удачные мысли.

- Пускай так, - сказал я. – Все покупается и все продается на жизненном рынке за деньги, самолюбие или секс. Замечательно! Прекрасно! Только скажи мне, что заставило того старика, о котором ты говорила, биться в истерике с умирающей собакой в руках. Чего тогда ему недодали? Денег? Секса? Самолюбия?

Надька ответила не сразу.

- Знаешь, Коля… - сказала она. – Есть в жизни и другое. Есть… Но его в ней мало. Очень мало. И его не почти не видно, даже когда оно есть.

И замолчала. Я увидел, как гаснет давимый о стенку пепельницы сигаретный пепел. Потом Надька поднялась. В каком-то порыве я поднялся ей навстречу. Не говоря больше не слова, она положила мне руки на плечи. Я обнял ее, наши губы встретились, Мы принялись целоваться, долго, в темноте, не произнося ни слова, слыша только свое дыхание, самозабвенно, как целуются познающие любовь подростки.