Бедная Америка!

Книга третья

Когда я проснулся утром, Надьки уже не было. За все время наших отношений я так и не смог понять, как ей вообще удается этот фокус, встать, одеться и уйти, так меня и не разбудив. Я и теперь бы спал, если бы не телефон. Он настойчиво звонил прямо под ухом, приглашая меня пообщаться с неким неведомым, но очень настойчивым абонентом.

- Алло! - выдохнул я, схватив трубку.

И поглядел на часы. Как оказалось, часовая стрелка уже миновала отметку «XII», а роль будильника на этот раз великодушно возложил на себя Серега.

- Чего орешь? - поинтересовался он.

- Да так… - ответил я, приходя в себя. - Задремал немного.

- Ясно, - сказал Серега. - Ну, ты и дремаешь... Как твое впечатление?

- Любопытно, - уклончиво сказал я.

Я-то подумал, что он имеет в виду "перемыленные" мне тексты. И ожидал, что теперь он начнет методично и занудно выяснять степень и доброкачественность моего любопытства. Но ошибся.

- Ты телевизор смотрел? – спросил Серега.

- Когда? – уточнил я.

- Вчера.

- Смотрел.

- Ну и? – спросил он.

- Ну и? – снова уточнил я.

- Блин! - сказал Серега. - Как они ее...

- Так это еще позавчера было! - ответил я, только теперь сообразив. - Ты про Америку?

- Про нее, - ответил Серега. - Родимую. А я вот позавчера работал до двух ночи, а потом спал... Как же они, однако, сделали ее, эти арабы...

Стало быть, занятый делами неземными, он не включал телевизора и даже не слушал радио, умудрившись пропустить двое суток мировой истории. И теперь высказывался по свежему впечатлению. Вопреки ожиданиям, он не злорадствовал и торжествовал. Напротив, он был огорчен и обескуражен.

- Ну что это такое, в самом деле, блин!? - с непритворной растерянностью вопросил он меня. - Так все просто, купи билет на “боинг”, пронеси на борт пистолет и лети громить Нью-Йорк... И вообще, где были они, наши любимые национальные герои!? - воззвал он. - Что делал Арнольд Шварцнейгер? Почему не пришел на помощь Сильвестр Сталлоне? О чем думал Брюс Уиллис?? Чем занимался Стивен Сигал???

Ну, на этот вопрос ответ у меня имелся.

- Айки-до, по всей видимости, занимался - сказал я. - Готовился сдавать на седьмой дан. Или жену бил.

- С чего ты взял? – спросил Серега, еще более с панталыку сбитый.

- А чем ему еще заниматься?

Серега подумал.

- Он еще и в кино снимается, между прочим, - проворчал он. - Ты информацию прочел?

- Угу, - соврал я. - Вернее, дочитываю. Последние страницы.

- Ну ладно, - изрек Серега. - Дочитывай. И... Да! У тебя теплое белье есть? Типа подштанников?

- Ы!? - сказал я. - Не знаю. Надо посмотреть

- Посмотри, - сказал он. - Это в твоих интересах. И шарф найди себе какой-нибудь шерстяной. Или вязанный. Только неяркий, некричащий. Цвет имею в виду!

- Да понял... - пробурчал я.

- Ну, будь готов, - сказал Серега.

И положил трубку. Сотворив то же самое, я некоторое время полежал с открытыми глазами, окончательно просыпаясь и сортируя в голове последние события. Потом собрался с силами, поднялся, вдел ноги в тапочки и побрел в ванную.

Так что через двадцать минут, с чашкой кофе, я снова присел к компьютеру. Сначала я, по привычке, открыл файл с переводимым текстом. Несколько минут я сидел, тупо на него глядя, пока не понял, что работать сейчас совершенно не способен.

Подтянув телефон, я набрал надькин рабочий номер.

- Отдел связи! – услышал я, дождавшись, пока на том конце провода сняли трубку:

- Надежду Алексееву можно? – спросил я.

- Сегодня не ее смена, - был ответ.

- А когда?

- В десять вечера должна заступить.

Поблагодарив неизвестную мне связистку из «блядского батальона», я положил трубку. Больше звонить было некуда. В ее страшной коммуналке с туркменами не было телефона (то есть он был, но давно не работал), да и в любом случае, искать там Надьку не стоило.  Разве что она заскочила бы в эту обитель на несколько минут, что-нибудь забрать, оставить, переодеть и побежать дальше. Общих знакомых, которые могли бы подсказать, где и как она сейчас, у нас не было.

Еще какое-то время я сидел, вспоминая вчерашний вечер и прошедшую ночь. Вовкины речи припомнились мне совершенно вскользь, если припомнились вообще, вдаваться в подробности нашего с Надькой диспута о ценностях жизни я тоже не стал. Зато довольно долго припоминал последовавшие подробности. Надька никогда не относилась к холодноватым женщинам, но вчера, как мне показалось, между нами происходило что-то совершенно невообразимое. Если сравнить тело своего партнера со скрипкой, то вчера мы сыграли совершенно потрясающий дуэт.

Немного проиграв в памяти отдельные подробности, я рывком встал и отправился на кухню. Там, поставив чайник и поглядев в окно, я открутил ленту своих воспоминаний чуть назад. Мне вдруг вспомнился надькин голос, как он звучал в темноте, во время спора. Особенно в конце его, когда я вспомнил о старике и умирающей собаке. Тогда я не заметил этого, но вот сейчас, вспоминая, я слышал в ее голосе настоящее отчаянье. И не слишком легчало оттого, что, скорее всего, это воспоминание само по себе было ложным. Слишком уж хорошо в последнее время я научился чувствовать Надьку.

Бывает такое с людьми, вдруг подумалось мне, они изо дня в день занимаются будничной борьбой за существование – ходят на работу, сражаются за жилплощадь, борются за свой социальный статус и так далее – но в один непрекрасный день в их голове перегорает какой-то плавкий предохранитель. И тогда мужчина в белом воротничке берет в руки помповое ружье, чтобы стрелять в людей, даже не знавших о его существовании, и ничего ему плохого не делавших, а поджарая красотка в вечернем платье полезет через ограждение балкона на стозатертом этаже… Это, конечно, в основном случается в кино и среди веселых человечков, в головах обитающих. В реальной жизни человек со сгоревшим предохранителем просто начинает ни того, ни с сего опаздывать на работу, конфликтовать с людьми, с которым раньше умел поддерживать дипломатичные отношения, сориться с членами собственной семьи, напиваться на сон грядущий… Потом он постепенно все теряет: и семью, и работу, и социальный статус. И в общем, довольно быстро сгорает, с маленьким количеством искр, но с большим вонючего дыма. А если это женщина, то…

Впрочем, с Надькой такое не случится, проникновенно произнес мой внутренний голос. Такая женщина, как она, может быть и опрометчивой, и стервозной, и вообще грешной, но у нее где-то в другом городе есть ребенок, воспоминание о котором не даст ей шагнуть за роковую черту…

Так-то оно так! - сказал невидимый двойник-оппонент этого внутреннего голоса - но вот что-нибудь решительное она совершить может. Например… Да, что например? Например, что-то решить для себя. Скажем, никогда больше не встречаться, не звонить, и вообще даже не вспоминать о мужчине, с которым накануне провела ночь…

Моя рука протянулась к телефону, сняла трубку, подержала ее в воздухе. Если дело касалось Надьки, не было смысла куда-то звонить. По крайней мере, сейчас.

Поэтому я положил трубку на место. Всю жизнь мы чего-то ждем, сказал кто-то внутри меня, но чаще мы все-таки ждем этого «чего-то» между делом. А иногда приходится просто ждать, и это, друг мой, самая хреновая разновидность ожидания… Кстати, ждать не только надькиного звонка, который может прозвучать, а может и не прозвучать. Есть у нас еще Серега, который у нас или шизофреник, или гениальный изобретатель, путешественник по времени…

По крайней мере, это должно было отвлечь меня от воспоминаний. Поэтому я снова открыл серегин файл. И в последующие минуты узнал о том, какой разговор состоялся у генерала Ли с командиром последнего парохода, сумевшего прорваться в форт Пулавски и вернуться обратно. И какое донесение отправил Ли в Ричмонд, и как оно было прочитано президентом Девисом. И как генерал Вулл разговаривал с осведомителем, эмигрантом из России, который сообщил ему, что "Мерримак" не неудача, он боеспособен, а статья в конфедератской газете - предназначенная для дезинформации янки "утка". И о том, как президент Линкольн узнал о капитуляции форта Донельсон, которое он…

Вот на этом-то месте полубессознательного чтения, я сообразил, наконец, что текст существенно прокручен вниз. Видимо, пока я еще спал, за компьютер присела Надька - посмотреть, что у меня там такое - прочитала несколько страниц, пожала плечами и бросила это занятие. Так что, как выяснилось позже, из-за нее я пропустил рассказ о том, как "бронированные канонерки" коммодора Фута на рассвете атаковали форт Генри. И как, поняв обреченность обороны, бравый генерал Тигельман приказал своим полкам отступать в форт Донельсон, как можно быстрее, пока янки не успели перерезать единственную дорогу. А сам, с семидесятью артиллеристами вступил в бой с броненосцами, и сражался, пока янки не заставили замолчать его пушки, и после этого выкинул флаг переговоров. И о том, как сдача форта Донельсон была принята богобоязненным коммодором Футом.

Не прочитал я и о том, как началось сражение за остров Роанок. Как, в полном соответствии с предсказаниями "старика Уайза" тяжелые орудия канонерок янки пригнали пароходы "москитной флотилии", затем заставив примолкнуть и пушки береговых батарей. И как тяжело больной Генри Уайз пытался командовать сражением, как было взято укрепление на перешейке, после чего зашедшие в тыл батарей янки вынудили их прикрытие сложить оружие. И как в одной из последних шлюпок был эвакуирован Уайз, и как сдавался гарнизон острова. И как в это время, в Вашингтоне, был арестован генерал Стоун. И о том, как Линкольн узнал о болезни своих сыновей. И о том, как выступивший из форта Генри генерал Грант появился у передовых укреплений форта Донельсон. И как пришедшие ему на помощь броненосцы коммодора Фута были отбиты огнем орудий, установленных конфедератами на господствующих высотах. И о том, как…

Однако, искать место, на котором вчера меня прервал Вовка, я не стал. Я просто продолжил читать дальше.

"…Эту ночь солдаты бригады Гранта…"

 

 

"…Эту ночь солдаты бригады Гранта будут пережидать, дрожа от холода, без костров, без ужина. Если кому-то будет еще хуже, чем им, так это армейским хирургам, которые проведут ее, оперируя, и слушая стоны раненных.

Конфедератам, сидящим по ту сторону засек форта Донельсон, вроде бы, легче. Есть возможность отогреваться у огня, а сухарей и бекона, розданных накануне вчерашней атаки, даже самым прожорливым хватит и на ужин, и на завтрак.

Несмотря на эти контрасты, собравшиеся в штабе генерала Пиллоу командиры конфедератов настроены мрачно. Пришедший последним полковник Форрест застает совещание уже начавшимся. Речь держит генерал Флойд.

- Наши солдаты отчаянно сражались, но проход для отступления, который они пытались пробить, снова закрылся, - сообщает он. - Что делать?

Следует молчание. Полковник Форрест переводит взгляд с одного генерала на другого.

- Генерал Пиллоу, что, по-вашему, следует делать теперь?

- Я считаю, что завтра надо повторить то, что мы пытались сделать сегодня - пробить себе путь отступления, - отвечает этот достойный джентльмен.

- А вы, генерал Бекнер?

- Мы можем попробовать пробить себе дорогу, как мы пытались вчера, но в этой попытке мы потеряем три четверти наших солдат, - отвечает Бекнер. - Предупреждаю, джентльмены - я не смогу удержать свои позиции даже полчаса после рассвета. Если я попытаюсь поднять своих солдат в атаку, они изрубят меня на куски.

Вообще-то, согласно старой доброй традиции, первыми должны высказываться младшие по званию. Полковник Форрест понимает, что ему позабыли дать голос.

- Я буду прикрывать вас своей кавалерией! - заявляет он, не дожидаясь, пока его вспомнят.

И встретив взгляды трех генералов, обнаруживает, что никого не вдохновил.

- Это не имеет значения! - высказывается Бекнер. - Мы не можем пробить себе дорогу, не потеряв три четверти наших людей.

Следующим высказывается Флойд:

- Я согласен с генералом Бекнером!

- Джентльмены, если мы удержимся в наших окопах еще сутки, мы получим достаточно судов, чтобы убраться на другой берег, - изрекает Пиллоу, по-прежнему не переубежденный. - Канонерки янки получили хороший урок и больше не появится. Надо продержаться всего сутки - и мы спасемся, без всяких атак и не складывая оружия.

- Я вам уже говорил - мои люди не удержат позиций и получаса! - мрачно сообщает Бекнер.

- Но почему! - возражает Пиллоу. - Я думаю, вы сможете их удержать. Всего одни сутки, сэр!

- Я знаю свои позиции и своих людей наверное, лучше, чем вы, сэр!

В диалог снова вступает Флойд:

- Я думаю, генерал Бекнер прав. Его людям завтра не удержаться в своих траншеях. Надо искать другое решение.

Наверное, с этого момента и Форресту, и Пиллоу становится окончательно ясно, к чему именно ведет совещание бывший военный министр Соединенных Штатов. Генералу Бекнеру тоже.

- Другое решение очень простое, - изрекает он, мужественно озвучив то, что у других еще на уме. - Мы можем сдаться. Этот выбор не будет позорным, учитывая, как мужественно мы сражались вчера. Продолжить сопротивление, которое будет стоить жизни трем четвертям наших людей, у нас нет права.

- Нам придется капитулировать, - изрекает Флойд. - Но я не могу сдаться живым - вы знаете, как ко мне относятся федералы.

Возможно, Флойд драматизирует ситуацию - но в целом он прав, предполагая, что военного министра, который в начале сецессии ослаблял гарнизоны прибрежных фортов Юга, и в то же время усиленно достраивал их за счет федерального бюджета, параллельно переправляя в южные арсеналы оружие из северных арсеналов, ничего хорошего в плену не ждет.

- Я тоже не могу сдаться, - заявляет Пиллоу. - И не могу сдать в плен моих людей. Лучше умереть!

Полковник Форрест уже не пытается повлиять на заранее определенный исход совещания. В его взгляде возникает юмористическое выражение. Патетика генерала Пеллоу не вызывает у него сочувствия, ибо он в курсе, что отряд Пиллоу поместится в двух стоящих у причала пароходах.

- Выходит, что обязанность договорится об условиях капитуляции возлагается на меня!? - интересуется генерал Бекнер.

…Этой ночью отряд полковника Форреста ускользнет рекой, пройдя по мелководью, там, где вода окажется по брюхо лошадям. Дымы пароходов, на которых "эвакуируется" бригада генерала Пиллоу, сам генерал Пиллоу, и генерал Флойд, будут хорошо видны, когда генерал Бекнер отправит посыльного, запрашивая условия капитуляции у своего однокашника по Вест-Пойнту генерала Гранта…

 

 

 - Сэр, вас хочет видеть полковник Линдсей!

Капитан Шелих оглядывается на посыльного. Он только что пришел в церковь. И рассчитывал прослушать службу до конца.

- Что случилось? - интересуется он.

И повернув голову, видит у входа в кирху коменданта Нашвилля. Тот кивает головой, приглашая капитана выйти наружу. Сопровождаемый взглядами всей конгрегации, фон Шелих выходит во двор, где узнает что…

- Форт Донельсон капитулировал почти со всем гарнизоном.

Капитан Шелих не торопится с ответом. Новость требует осмысления - тем более, что несколько часов назад жители Нашвилля были приятно обрадованы вестями о сражении, которое, вроде бы, успешно велось у форта Донельсон.

- Генерал Джонстон телеграфировал, что на меня возложена оборона Нашвилля от атаки канонерок янки. Вся надежда на вас, майор. Ведь вы инженер.

- Да, я инженер, - подтверждает бывший прусский кирасир. - Но, что я могу сделать!?

Выясняется, что может. Оказывается, в его распоряжении все, что только способен дать город. Губернатор уже отправил верховых к хозяевам плантаций, которые пришлют негров для постройки укреплений. Плотники, кузнецы, каменщики, и прочие горожане, будут работать на строительстве укреплений, исполняя свой долг перед Конфедерацией. Так что, рабочая сила будет. Теперь надо определить, где именно…

- …где именно будут сооружаться батареи.

Эту фразу комендант произносит, уже занося ногу в стремя.

- У меня было время изучить местность, - отвечает бывший кирасир. - А орудия? Где мы их возьмем?

- В железнодорожном депо есть тяжелые орудия, которые ожидали отправки в Боулинг-Грин: три десятидюймовых, и пять восьмидюймовых колумбиад. Этого достаточно?

- Хватит. А артиллеристы?

- Две роты артиллеристов и одна рота стрелков прибудут из Боулинг-Грина вечером. Где вы собираетесь сооружать батареи?

Майор фон Шелих быстро принимает решение. В последние дни у него было свободное время для изучения окрестностей.

- В трех милях ниже предместья высокий берег, почти восемьдесят футов над уровнем воды. Лучше места для батарей мне найти не удалось. Кроме орудий, потребуются толстые бревна для орудийных платформ, около ста пятидесяти тюков хлопка на парапеты для защиты от ружейного огня, и…

Цепочка событий, начавшаяся с ноябрьского приказа генерала Фремонта "произвести демонстрацию у города Колумбуса" продолжается. Очередным последствием было падение фортов междуречья Теннеси-Кумберленд. И коменданту и инженеру понятно, что следующими объектами ударов янки окажутся Боулинг-Грин и Колумбус, крайние опоры оборонительного периметра Среднего Запада. На самом деле, все обстоит еще хуже, потому что…

- …Вы решили, майор, как будет названо это укрепление?

Момент промедления.

- Я думаю, будет правильно, если мы назовем его "форт Целикгофер".

 

 

- Мистер Линкольн!

Двенадцать часов спустя, округ Колумбия, Вашингтон, Белый дом. Время настолько позднее, что президента Соединенных Штатов беспокоит даже не секретарь, а Томас Стакполл, привратник и сторож.

- Что случилось, Том?

- Мистер Линкольн, вас хочет видеть мистер Стентон.

- Скажите ему - сейчас спущусь. Где он?

- В Красной комнате.

Видимо, за месяц пребывания на посту новый военный секретарь приучил президента к тому, что он может возникнуть в Белом доме в любой час. Спустившись в Красную комнату, Линкольн застает Стентона в одном из кресел.

- Прошу прощения за поздний визит, мистер Линкольн.

- Совершенно напрасные извинения. Я думаю, у вас были на то причины.

- Это так, мистер Линкольн. Как здоровье ваших сыновей?

- Спасибо. Вилли стало лучше.

Стентон чуть заметно кивает. Конечно, он пришел не из-за этого. Хотя тема болезни сыновей президента Линкольна, перестав быть узкосемейной, уже стала сюжетом газетных заметок.

- Есть несколько неотложный вопросов. Во первых, насчет генерала Гранта.

- А что генерал Грант?

- На фоне неудач наших федеральных армий генерал Грант совершает чудеса, - продолжает Стентон. - За десять дней он берет две стратегически важных крепости, открывающие проход вглубь западных штатов, - неторопливо это произнося, Стентон снимает очки и вынимает из кармана носовой платок. - Мне начинает казаться, мистер Линкольн, что мы нашли одного из тех полководцев, которые нужны, чтобы закончить войну.

- Я уже начинаю бояться таких предположений. А что мы с вами знаем об Уиллисе Гранте?

Стентон сморкается.

- Не очень много, мистер Линкольн. Этот человек родился в Огайо, работал на ферме, и в кожевенной лавке своего отца. В тридцать девятом году, благодаря протекции конгрессмена Томаса Хамера получил назначение в Вест-Пойнт. Закончил его двадцать первым из тридцати девяти. Большинству дисциплин предпочитал чтение романов и рисование, но проявил выдающиеся способности к математике и верховой езде. В общем, мистер Линкольн, как мне кажется, этот молодой человек не имел особой склонности к военному поприщу - просто для него это был единственный способ получить образование. После окончания Вест-Пойнта он служил в пехоте. Участвовал в Мексиканской войне в должности полкового квартирмейстера. Получил повышение до старшего лейтенанта - в документах не сказано, за что именно. После войны служил в каком-то гарнизоне на тихоокеанском побережье, в пятьдесят четвертом году вышел в отставку. Тоже не отмечено, почему именно. После отставки занимался бизнесом, и кажется, не очень успешно. После начала войны…

Сегодня в Ричмонде тоже состоялось важное совещание, в котором участвовали президент Девис и Джудах Бенджамин. В разгар совещания пришла телеграмма из штаба генерала Ли, сообщающая, что канонерки янки проникли в устье реки Саванны, изолируя форт Пулавски. Деблокировать форт у Ли нет никакой возможности, это очевидно. Тем уверенней принимается решение, к которому давно подталкивают события. Ввиду нехватки сил, надо сократить оборонительный периметр Конфедерации - в частности, должна быть оставлена Пенсакола…

- После начала войны Уиллес Грант предложил себя в качестве полковника милиции штата Иллинойс, но сначала получил отказ, - продолжает Стентон. - Но ему удалось устроиться инструктором в учебный лагерь в Галене, а потом с одним из этих отрядов он отправился в Спрингфилд, где губернатор дал ему должность адъютанта. А потом назначил командиром Двадцать Первого полка волонтеров Иллинойса. Еще два месяца спустя Грант получил звание бригадного генерала. Если честно, мистер Линкольн, остается загадкой, каким образом генерал Грант так стремительно поднялся в чинах.

- Вы считаете, быстро?

- Достаточно быстро для человека, который становится генералом прежде, чем хоть один из его подчиненных сделает в выстрел в сторону врага.

- И какие у вас теперь виды на бригадного генерала Гранта?

- Я считаю, мистер Линкольн, что этому человеку пора присвоить звание генерал-майора.

 

 

За следующие два дня участок высокого берега в трех милях ниже Нашвилля превращается в узел обороны, вполне способный встретить бронированные канонерки янки, если те рискнут подняться вверх по течению Кумберленда. Разбросанные на пространстве в три четверти мили орудия могут сосредоточить огонь в одной точке, их позиции соединены траверсами, на берегах подготовлено топливо для костров, которые вспыхнут, если янки попытаются форсировать участок реки в темноте. Осмотревший укрепления генерал Альберт Сидни Джонстон остался доволен, и проведя двое суток на ногах, бывший прусский кирасир возвращается в свой отель.

Он рассчитывал отоспаться в номере, но теперь вдруг обнаружил в своей постели генерала Пиллоу. Того самого Пиллоу, который трое суток назад начал с попыток убедить коллег прорвать окружение форта, а кончил тем, что вывез на пароходах солдат своей бригады, предоставим остальным сдаваться генералу Гранту. Возможно, во сне генералу удается совершить больше подвигов, чем наяву – сейчас фон Шелих слышит, как Пиллоу кричит: "Я никогда не видал такого сражения, сэр, никогда!"

Немного подумав, фон Шелих расстилает одеяло на полу, подкладывает под голову седельные сумы, и не раздеваясь, ложится. Ему удается заснуть, и даже немного поспать, когда его будят, тряся за плече. Открыв глаза, он видит свет яркого фонаря:

- Проснитесь, капитан!

Когда ты тридцать часов провел на ногах и в седле, когда после этого тебе удалось на несколько минут заснуть, и когда тебя в разгар сладкого забытья принимаются трясти за плече, чтобы сообщить, что…

- Вас хочет видеть генерал Флойд!

…то пробуждение может сопровождаться волной необычных ощущений. Как бы для того, чтобы прибавить им остроты, генерал Пиллоу снова принимается кричать во сне:

- Я никогда не отдам такой приказ, генерал! Я никогда не сдамся! Я лучше умру!

Наконец, бывший кирасир окончательно приходит в себя:

- Зачем я нужен генералу Флойду?

- Не могу знать, сэр.

- Сколько времени?

- Три часа ночи.

На улице фон Шелих видит вереницу обозных фургонов, направляющихся на юг. Подозрения превращаются в уверенность в штабе генерала Флойда. Не говоря лишних слов, бывший военный министр Соединенных Штатов протягивает приказ об уничтожении мостов. Двух мостов - моста Луисвильской железной дороги, и висячего моста, соединяющего берега Кумберленда. Кстати, один из этих мостов был собственностью генерала Целикгофера, и представляет собой почти единственное наследство двух его осиротевших дочерей.

Прочитав приказ, фон Шелих поднимает глаза:

- Мы оставляем столицу Теннеси без боя? - спрашивает он.

 

 

- Мистер Линкольн, доктор только что был здесь. Миссис Линкольн просит, чтобы вы сейчас же пришли.

В то самое время, когда майор фон Шелих обсуждает с генералом Флойдом технические детали уничтожения мостов через рреку Кумберленд, президент Соединенных Штатов торопливым шагом проходит в двери Белого дома, и поднимается на второй этаж. Даже без тех нескольких слов, которые успел сказать "старик Эдвард", ему понятно, в чем дело.

В детской горят свечи, жарко до духоты. Губы президента шевелятся почти неслышно, но эти движения складываются в одно короткое слово:

- Тэд…

Малыш лежит в кровати, закрыв глаза. Он еще жив.

Эта ночь станет бессонной для многих. Генерал Стоун проснется в своей камере от шороха крыс - одна из которых, обнаглев, вспрыгнет ему на постель. Генерал хватается за стоящий у изголовья сапог…

В саду Белого дома, на одной из нижних веток, уже несколько дней болтается в петле кукла в одежде цветов федерального зуава. Садовник найдет ее только завтра утром. На груди куклы укреплена табличка:

«Рядовой Джек. Дезертир и трус»

 

 

"…Дезертир и трус…"

Откинувшись в кресло, я вздохнул. Может быть, я переволновался из-за своих личных событий, может быть, просто устал, но мне показалось, что автор текста, который до этого неплохо прял кружева своего повествования, запутался в сюжетных и исторических линиях. Слишком уж часто начали возникать неожиданные персонажи, вроде бывшего прусского кирасира - возникать, и только-только засветившись, исчезать снова. Или, может, дело в том, что текст этот следовало читать вдумчиво, сначала, по порядку и без купюр, а не так, как это делал я, перебиваясь на пьянки, опохмелки и исследования из области смысла жизни. Или, наконец, у автора резко возникла необходимость закончить свой роман как можно быстрее, и он принялся, по быстрому, доплетать то, что прежде плел не торопясь, вдохновенно и страстно…

К тому же, опять прозвучал телефонный звонок.

- Да! – сказал я.

- Как дела? – послушалось в ответ.

Хотя я слушал этот голос в трубке тысячу раз, но сейчас не сразу узнал.

- Это ты, Вова? – переспросил я.

- Я, - ответил он.

- А! - сказал я. – Нормально. Сижу. Работаю.

- Ясно… - ответил он.

И замолчал. Мне показалось, на заднем плане слышимых звуков гудели машины. Будто Вовка беседовал со мной, стоя подъезде или переулке. Или сидя в своей «ауди».

- Что-то случилось? – спросил я, подождав, но не дождавшись продолжения.

- Нет, - сказал Вовка. – Ничего.

- Э-э-э… - произнес я. – Ну, ты ведь из-за чего-то звонил?

- Нет, - сказал Вовка. – Я просто позвонил.

И замолчал.

«Так-так-так», мысленно издал я. И глянул на часы на панели «винды». В середине буднего дня Вовка звонит мне с мобилы, спрашивает как дела, а потом принимается задумчиво молчать. Стало быть, духовные кризисы бывают не только у переводчиков с английского, и у связисток из органов внутренних дел.

- Слушай, Вов… - начал я, ощущая острую необходимость о чем-то с ним заговорить. – Помнишь, ты говорил о том, что Америка перестает быть мировым лидером? В смысле, Штаты.

- М? – сказал Вовка. – Когда?

- Позапрошлой ночью, - сказал я. – После именин Анечки.

Вовка подумал.

- Стало быть, я нес бред, - сказал он после этого. – Или это было у меня такое необоснованное гениальное прозрение. А ты не помнишь, чем я это аргументировал?

- Тем что мерканы тормозят в экономике, - начал вспоминать я. – В силу того, что они зажрались. И что для поддержания авторитета у них остался только потенциал военного железа.

- Хм… - сказал Вовка. – Ну, что-то такое… А что еще я говорил?

- Что в идеологии правят бал уже не мерканы, - продолжил я, не совсем уверенный, что говорю то. – Что Восток, несмотря на технический прогресс, живет своими ценностями, и еще на Запад их экспортирует.

- Так-так, - сказал Вовка. И чуть-чуть помолчал. – Ты знаешь, в каждом из этих утверждений есть доля истины. Но доля, а не истина. А меня сейчас времени не очень, поэтому я не буду все это подробно разбирать, а скажу главное. Насчет лидерства. Хорошо, плохо, но Штаты настолько лидируют в экономике и силе, что в создавшейся ситуации они задавят любую страну, которая будет искать свои альтернативы развития. Ни мы, ни Китай, ни даже объединенная Европа не посягнут на их гегемонию. Противниками никто быть не хочет, все хотят быть союзниками. Никогда, за всю историю человечества, ни одна страна не имела в своих руках такого преобладания. Тех, кто не подчиняется, мерканы давят. Вспомни, что с Югославией сделали. Наплевав и на ООН, и на мировой опыт, и на реакцию общественного мнения. Терроризм чистой воды. Разница между Пентагоном и Бен Ладеном в этом отношении только в возможностях. У одних армии в тысячи самолетов, а у других несколько десятков смертников-воинов Аллаха… А если просто бомбить неудобно, то есть ЦРУ. Можно долларов напечатать и всех, кого надо, купить… Особенно если страна коррумпирована, а коррупцию можно извне поддерживать. Взять Украину… Разве что в Китае на этом можно обломаться, там за взятку сразу в лобешник стреляют. И в отсталых восточных регионах со средневековым менталитетом… - произнеся это, Вовка помолчал. – Так что Американская Империя – это всерьез и надолго, - заключил он.

- Вов! - сказал я. – Но ведь были другие империи. Римская, например. Она ведь была абсолютным гегемоном, в рамках тогдашнего мира. А что с ней стало?

Кажется, Вовка вздохнул.

- Ты знаешь, я ведь не спец по истории, - ответил он. - Но я понимаю это так. Пока империя расширялась, при республике и первых императорах, она была устойчива. Победы приносили добычу и славу, а поражения заставляли мобилизоваться. А когда завоевания остановились, в силу размеров империи и внутренней борьбы, началась стагнация. Вторжения с варварской периферии, на самом деле, были успешны только потому, что наносились они по уже подточенному организму. И в общем, дальнейшая история Империи стала историей агонии и распада огромного трупа. Из этого трупа впоследствии проросли разные интересные вещи, но что случились с самой империей, то случилось.

- А сейчас? – спросил я.

- Сейчас? – переспросил Вовка. – Если произойдет глобальная остановка роста экономики – даже не падение, а просто остановка – то Американскую империю, само собой, зашатает. Ее политическая система эффективна именно при условии постоянного роста. Но ты представляешь, что будет в этом случае с остальным миром?

- М… - сказал я. – Ну, допустим, не совсем.

- Развитие техники идет к тому, что средства массового уничтожения становятся доступны не только второстепенным государствам, вроде Пакистана или Ирака, но и совсем небольшим, маргинальным группам. Как когда-то производство динамита. Дело идет к тому, что весь «цивилизованный» мир будет просто вынужден терпеть гегемонию Штатов, чтобы держать под контролем современную варварскую периферию. Типа, чтобы мерканы отслеживали из космоса и уничтожали мастерские по производству миниатюрного ядерного оружия в джунглях и горах, лаборатории генетического оружия, прослушивали и шпионили за всем и вся. Тут будет богатейшая почва для манипуляций и грязных игр. Типа того, что мерканские спецслужбы будут сами провоцировать акты агрессии, финансировать создание всех этих лабораторий и мастерских, чтобы иметь возможность во благо человечества держать под контролем мировые сети информации и шарахать из сверхточного оружия куда им захочется. В таком нестабильном мире… вернее мире, где такая нестабильность искусственно провоцируется, отдельные люди, вызвавшие недовольство спецслужб, будут погибать так же верно, как заключенные лубянских подвалов. Только от естественных причин. Более естественных, чем укол зонтика. То есть, потенциальные лидеры, способные отыскать какие-то альтернативы развития, просто не будут возникать. То есть, альтернатив Американской империи просто не будет. Кроме общего краха современной цивилизации - который, кстати говоря, тоже только дело времени. Так-то.

И Вовка замолчал.

- Мрачно, - сказал я.

- Мрачно, - подтвердил Вовка. – А что делать? Ну ладно, у меня дела. Звони, если что.

- О кей! – сказал я. – И ты, если что… Вечером где будешь?

- Не знаю, - безразлично сказал Вовка.

- Так с Катькой, выходит, совсем поссорился? – спросил я.

- Не знаю, - ответил Вовка. – Посмотрим.

И отключился.

- Так-так! – сказал я, вернув на место трубку.

Как стало очевидно, у моего зятя – пока что еще зятя – тоже появился свой грустный хвостатый крисис. Только крисис этот, в соответствии с характером хозяина, забравшись в телефон, стал рассказывать не скетч об умирающей собаке, а поведал мне, что именно ожидает в ближайшие столетия, или столетие – куда уж там! - мировую цивилизацию.

Мне стало жалко, что я не поинтересовался у этого крисиса, как именно, с его точки зрения, будет выглядеть наиболее вероятный сценарий краха этой цивилизации. То есть, будет ли это глобальное потепление, как в голливудских фильмах, или глобальное оледенение, или…

Мне вдруг пришло в голову, что на самом деле все будет… ну, как бы это сказать… обыденней. Совершенно невозможно сказать как, но скорее всего, не будет никаких громких катастроф, и все случится так, что человечество, в своем большинстве, воспримет крах, только когда он случится. И уж ни за что не поймет, из за чего этот крах случится. Когда рухнула Римская империя, наверное, никому не пришла в голову мысль, что истинной причиной этого было не какое-то конкретно вторжение варваров, а утрата Римом функций метрополии, политического и экономического центра…

Поняв, что мои фантазии уперлись в тупик непонимания, я снова посмотрел на экран. И тупо читая, пропустил через свое сознание подробности того, как отреагировали вашингтонские газеты на смерть Вилли Линкольна. И колоритный эпизод уничтожения мостов через реку Кумберленд. И о чем разговаривал президент Конфедерации Девис с генералом Джо Джонстоном накануне церемонии иногурации. И о причинах, заставивших генерала Мак-Клеллана в очередной раз изменить стратегические планы - с развития операций в долине Шенандоа на высадку Виргинском полуострове. И о чем говорил коммодор Бьюкенен с морским секретарем Стивеном Меллори. И как, выйдя на ходовые испытания, броненосец "Монитор"…

"По левому берегу реки Гудзон…"

 

 

"По левому берегу реки Гудзон тянутся ряды пакгаузов, каких-то неопрятных домов, пришвартованных к берегу барж. Можно видеть и людей - многие из которых следят за невиданным судном, спускающимся по течению в сторону Бруклинского моста. Оно порой напоминает плот с установленной на палубе огромной консервной банкой. Дымовые трубы очень низки, и порой кажется, будто дым валит прямо из палубы.

- Лево руля!

Минут через пятнадцать после подъема якоря становится очевидно, что "Монитор" очень плохо управляется. В начале поворота, несмотря на усилия рулевого, судно продолжает идти тем же курсом, а в какой-то момент резко и неконтролируемо заваливается в сторону. Со стороны кажется, будто им управляет пьяный.

- Так держать! - командует Уорден.

Он стоит в рулевой рубке, рядом со старшиной-рулевым и лоцманом. Четвертому человеку тут было бы довольно тесно…

- Мистер Уорден, так мы непременно во что-то врежемся!

Уорден наклоняется к переговорной трубе:

- Мистер Стимерс?

- Да, сэр! – слышится из раструба.

- Судно по-прежнему очень плохо слушается руля. Вызовите мистера Эриксона.

- Сэр, вам удобней сделать это самому, - звучит почти неузнаваемо искаженный голос. - Мистер Эриксон как раз выходит из башни.

Поворачиваясь в сторону кормовой щели, Уорден невольно задевает лоцмана. Шведский изобретатель и в самом деле приближается к рулевой рубке – огромная человеческая фигура в плаще, еще более увеличенная водруженным на голову цилиндром.

- Мистер Эриксон, боюсь, у нас с вами большие проблемы.

…Несмотря на обилие зрителей, следящих за странными эволюциями судна, драматичность момента могут понять немногие. Вопреки усилиям трех пар рук, «Монитор» движется прямо на одну из каменных опор Бруклинского моста. Столкновение кажется неизбежным, когда рулевой механизм, наконец-то, срабатывает. Судно резко отворачивает, и счастливо проходит между гранитных быков.

- Стоп машина! – командует Уорден, когда мост остается позади. - Отдать якорь!

Со стороны залива доносится мощный пароходный гудок. Цепной ящик расположен под рулевой рубкой, так что грохот якорных цепей слышен очень хорошо. Впрочем, не лейтенанту Уордену - который уже поднимается на палубу. Механик Стоддер ожидает его, стоя рядом с Джоном Эриксоном.

- Все боялись, что мы врежемся в мост, сэр, - сообщает он.

- Было слишком поздно отдавать якорь, - объясняет Уорден, переводя взгляд на Эриксона. - А скомандовав "задний ход", я бы окончательно потерял управление.

- Я полагаю, вы сделали все правильно, капитан, - произносит шведский изобретатель. - Теперь нам надо вернуть корабль на якорную стоянку.

- Я думаю, лучше будет воспользоваться буксиром.

- Мне тоже так кажется.

- В Вашингтоне будут огорчены. Они полагают, что мы уже идем к форту Монро.

Пока на палубе "Монитора" происходит этот разговор, зрители на берегах могут любоваться еще одним труднообъяснимым маневром. Без всякой видимой глазу возни с отдачей якорей, корабль вдруг застывает на месте, а потом начинает медленно разворачиваться.

- Незачем нам мерзнуть здесь, - произносит изобретатель. - Пойдемте вниз, мистер Стоддер.

Минут через пятнадцать - буксирные концы с парохода "Сен-Лоу" уже заведены - в кают компанию "Монитора" спускается лейтенант Данна Грин. И становится свидетелем спора. Эриксон заметно нервничает. Его голос звучит на повышенных тонах:

- А я вам говорю, что эти размеры были изменены без консультации со мной!

Разговор происходит за обеденным столом, на котором разложен какой-то чертеж. По контрасту с изобретателем старший механик Стимерс очень спокоен:

- Мы можем вызвать заводских инженеров, и поднять старые чертежи, сэр.

Второй механик незаметно усмехается. Возможно, его родители обладали странным чувством юмора - его зовут Исаак Ньютон.

- Меня мало волнуют эти чертежи, мистер Стимерс! - ответствует Эриксон. – А этих инженеров я просто отправлю домой. Мне понадобятся мастеровые, помощь машинной команды, и лично ваша, мистер Стимерс!

- Я в вашем полном распоряжении, мистер Эриксон.

Хотя в кают-компании есть свободные стулья, Данна Грин слушает препирательство, привалившись плечом к переборке, и скрестив руки на груди. Изобретатель успокаивается.

- Очень хорошо! – произносит он. – Я покажу вам, что надо сделать в первую очередь. Во-первых, следует…

Последние газеты сообщают о взятии Нашвилля, который конфедераты оставили без боя. Линкольн подписал закон о создании новой национальной бумажной валюты, а его военный министр Эдвин Стентон объявил о взятии под непосредственное президентское управление всех телеграфных линий Соединенных Штатов. Будто в качестве некоего асимметричного ответа, Конгресс Конфедерации уполномочил президента Девиса вводить военное положение и отменять «хабеас корпус» в городах, "находящихся под угрозой вражеского нападения".

Первыми городами, в которых отменен «хабеас корпус», уже стали Портсмут и Норфолк.

 

 

Хотя со времени взятия Норфолкского адмиралтейства прошло десять месяцев, пейзаж с тех пор не повеселел. Все так же торчат на фоне вечернего неба остовы сгоревших эллингов, и все так же тихо и так же темно в развалинах арсенала, который снабдил орудиями доброе большинство береговых батарей атлантического побережья Конфедерации Южных Штатов.

Одним из немногих живых зданий остались казармы морских пехотинцев, почему-то пощаженные пожаром. Возле крыльца этих казарм двое всадников осаживают коней. Один из них, рослый худой человек, соскакивает на землю.

- Можете забирать его! - обращается он к своему спутнику. - Думаю, я смогу переночевать в гостях у коммодора Форреста.

- Конечно, сэр! Тут есть свободные комнаты.

- До встречи!

- Удачи вам, сэр!

Не слушая удаляющийся топота копыт, человек проходит к крыльцу. Можно разглядеть на нем тот же темно-синий мундир, который продолжают носить бывшие офицеры флота Соединенных Штатов.

- Меня зовут капитан Бьюкенен! - произносит он, обращаясь к часовому. - Мне нужен коммодор Форрест.

- Я узнал вас, сэр! - звучит в ответ. - Проходите, сэр. Коммодор вас ждет.

Нетрудно догадаться, что Бьюкенен тут не в первый раз. Он уверенно проходит по коридору, стучит в одну из дверей…

- Проходите, капитан!

Коммодор Форрест выглядит импозантно. Огромная, похожая на львиную, грива седых волос рассыпана по плечам все того же синего мундира.

- Поздравляю вас с назначением!

- Спасибо! Вот приказ, который я должен вам показать.

- Очень хорошо! Вы не голодны, капитан?

- Нет, меня хорошо накормили.

- А выпить?

- Не откажусь.

Пока коммодор Форрест наполняет стаканчики, Бьюкенен подходит к камину, и протягивает ладони к огню. Блики пламени пляшут на его гладкой лысине, обрамленной узким венцом седых волос. Его вообще не назовешь красавцем. Заостренный нос и опущенные вниз уголки губ придает его лицу выражение жесткое.

Наполнив стаканчики, Форрест берет в руки листок с приказом, и наклонившись к лампе, пробегает глазами текст:

 

Капитану Бьюкенену.

Морской Департамент Конфедерации, Ричмонд, 24 февраля 1862.

Сэр: настоящим вы освобождаетесь от управления Бюро рангов и команд, и направляетесь в Норфолк, где рапортуете флаг-офицеру Форресту о принятии командования морской обороной Джеймс-Ривера.

Вы поднимете свой флаг на «Виргинии» или любом другом судне вашей эскадры, которая пока состоит из «Виргинии», «Патрика Генри», «Джеймстауна», «Тисера», «Роли» и «Бофора».

«Виргиния» является новинкой военного судостроения, ее возможности не проверенны, и департамент не будет давать вам жестких приказов относительно ее боевого использования. Ее возможности в качестве тарана могут оказаться очень большими, и мы надеемся, что вы сможете испытать их.

Подобно штыковому удару пехоты, мы рекомем вам применять именно этот способ нападения, особенно, учитывая существующий дефицит боеприпасов. Он должен бытьь эффективен против судов противника, стоящих ночью на якоре.

Даже не используя орудий, корабль будет очень опасен для противника как таран.

Если бы вы сумели, пройдя Олд-Пойнт, быстро пройти до Потомака и подняться к Вашингтону, произведенный этим эффект был бы очень полезен нашему общему делу.

Условия, в которых оказалась наша страна и болезненные поражения, которые мы только что понесли, требуют предельного использования всех наших возможностей. Я убежден, что нашему флоту впервые представилась возможность нанести энергичный удар, и поздравляя вас по этому поводу. уверен, что ваша рассудительности и храбрость оправдают эти ожидания.

Быстрые и успешные действия было бы очень важны для нашего дела, и я искренне желаю удачи лично вам, офицерам и команде.

С огромным уважением, ваш покорный слуга, С. Р. Меллори, Морской секретарь.

 

- Ну, что же, позвольте принести мои поздравления, коммодор!

- Спасибо! - отвечает Бьюкенен, беря стакан. - За наше общее дело!

Проглотив свою порцию виски, Форрест кивает.

- Ну, что же, к делу, - начинает Бьюкенен. - В каком состоянии находится «Виргиния»?

- Практически, корабль готов. Не решен только вопрос с порохом. Из восемнадцати тысяч фунтов, которые мы надеялись получить из Ричмонда, пока доставлена только тысяча.

- Да, я это знаю. А как дела в остальных отношениях?

- Машины проверенны. Лейтенант Джонс каждый день проводит артиллерийские учения. Порох, капитан, нас задерживает порох. Досадно будет, если преодолев столько трудностей, мы оттянем готовность "Виргинии" только из-за того, что нет пороха. Когда нам следует ожидать его поставки из Ричмонда?

- Боюсь, что ждать поставок из Ричмонда будет слишком долго. Что, если нам попробовать получить порох из запасов фортов Норфолк и Нельсон?

- Наверное, это неплохая идея. Но этот порох принадлежит армии. Нам придется говорить с генералом Хугером.

- Кстати! - вспоминает Бьюкенен. - Насчет генерала Хугера. Я слышал от мистера Меллори, что…

 

 

Внутренние стены "Монитора" окрашены белой краской. Помещение кают-компании освещено свечами, огоньки которых отражаются на полированной поверхности дубового стола. Стулья отодвинуты, и стюарду остается для маневра узкий проход между ними и стеной.

- Вы женаты, мистер Келлер?

- У меня двое сыновей. Первому пять лет. Второму на дняхй исполнится год.

Можно ненадолго забыть дневные проблемы. Рулевое устройство "Монитора" разобрано. После препирательства с механиками корабля и инженерами адмиралтейства Эриксон заявил, что за два дня сам приведет рулевое приспособление в надлежащий вид. В котором оно находилось бы, не отступи кто-то от размеров в исходных чертежах…

- Еще горошка, сэр?

- Нет, спасибо.

В кают-компании нет только Албана Стимерса. Остальные офицеры за столом. Свет висящей над головами лампы отблескивает на серебре и фарфоре, который…

- Джентльмены, я правильно понимаю, что все это убранство оплатил мистер Эриксон?

- Как и все на этом корабле, до последнего гвоздя.

- Однако, на посуде он не стал экономить.

- Я полагаю, он все равно не остался в убытке.

- Полагаете?

Встретившись взглядами, Уорден и Данна Грин обмениваются понимающими улыбками.

- …Вы до этого не служили во флоте?

- Нет.

- И не бывали в море?

- Бывал, - отвечает Келлер, клерк и корабельный кассир. - Я ходил на яхте.

- В Иллинойсе!?

…Когда, через сто тридцать лет, сотрудники американского Военно-морского музея сделают сайт, посвященный броненосцу "Монитор", этому человеку повезет больше других. Можно будет узнать, что он родился 9 июня 1821 года, что его отцом был преуспевающий бизнесмен Розуэл Келлер, что его жену звали Анна Дуттон, что…

- Совсем нет. В Иллинойс я переехал только пять лет назад. А до этого жил в штате Нью-Йорк.

- В самом деле?

- Да.

- А где именно?

- В Утике. У моего отца там было большое дело.

- А как вы получили назначение на федеральный флот?

Келлер усмехается:

- У меня есть хороший знакомый. Его зовут Оуэн Ловеджой. Он конгрессмен.

Можно поразится, как мало останется от этих людей. О большинстве: имя, фамилия, должность, фотография – даже не всех! – и короткая надпись: «нет других данных об этом офицере».

- …А вы как попали на «Монитор»?

- Я сам вызвался перейти на него.

- А почему?

- Что «почему»?

- Почему вы решили перейти на «Монитор»?

- Ну, во первых, мне было интересно. Как сказал бы наш лейтенант Грин - "это приключение".

"Льюис Н. Стоддер штурман. Нет других данных об этом офицере"

"Альберт Б. Камбелл. Второй помощник инженера. Нет других данных об этом офицере"

"Джордж Н. Веббер, помощник штурмана. Нет других данных об этом офицере"

- …Перед войной я служил на пароходах компании Вандербильта. Кроме Англии, бывал в Испании, Франции, Дании. Ну, разумеется, только в портовых городах.

- Ну, я видел немного больше. Я ходил до Мыса Доброй Надежды, я был…

Уорден отодвигает тарелку с золотистой надписью «Monitor» на ободке:

- Ну, что касается путешествий, то мистер Грин даст нам всем фору. Не так ли, лейтенант? Он ведь у нас бывал в Китае.

Самуэль Данна Грин смущенно улыбается:

- Ну, я не так уж и много видел, сэр. Мы редко сходили на берег, даже когда "Хартфорд"" стоял в портах. В Китае, после "опиумных войн", не очень-то дружелюбно относятся к белым людям, европейцы они или нет. Точнее, их просто ненавидят. Когда мы заходили в Шанхай…

Об этом этом молодом человеке останется известно больше, чем о других. Мы сможе узнать, что ему было двадцать два года. Что он родился в штате Мериленд. Что на "Мониторе" служил старшим офицером корабля, занимая по боевому расписанию место в орудийной башне. Что прежде он служил на паровом шлюпе "Хартфорд", и что на броненосце "Монитор" он останется до самого конца, покинув тонущий корабль одним из последних. Что он встретит конец войны в Тихом океане, на шлюпе "Флорида". Что после войны он будет служить преподавателем в Морской академии, дожив 1884-го года, когда, в возрасте сорока двух лет, находясь в глубокой депрессии, поднесет револьвер к виску…

Но будущее скрыто, и сейчас этот юноша увлеченно рассказывает, как заплетают косы китайские мужчины, как готовят "ласточкины гнезда" кантонские повара, какими странными упражнениями занимаются китайские солдаты, и как неутомимы китайские кули, и как…

Уорден оглядывается на стюарда.

- Вот что. Принесите еще вина, Томас. Сегодня можно. Кстати, джентльмены, если вы помните, сегодня…

Сегодня последний день зимы. Ночью, сразу после наступления темноты, на островах Джонс и Вирд, что в устье реки Саванны, будут продолжены работы по установке нарезных и осадных орудий. Их будут перетаскивать вручную, через трясину. Пушки будут соскальзывать с мокрых досок, измученные люди проваливаться по пояс в ил, будут слышаться крики и ругань, и каторжная работа продолжится до рассвета...

 

 

- Мистер Рамсей, что случится с машинами и котлами в случае сильного столкновения?

Хотя старшему инженеру «Виргинии» всего двадцать четыре года, он обнаруживает, что ему непросто шагать в ногу с шестидесятилетним Бьюкененом, который перемещается по крыше каземата широким, пружинистым шагом.

- Они надежно закреплены, и выдержат любое столкновение, - заверяет Рамсей, сразу поняв, о чем речь. - Даже если мы поднимем давление до четырнадцати футов, котлы останутся в полной безопасности.

Резкий порыв ветра треплет "звезды и бруски", поднятые на кормовом флагштоке. Бьюкенен останавливается.

- Как только мы выйдем на Хемптонский рейд, мы будем таранить "Кумберленд"! - заявляет он. - Из всех кораблей, которые янки оставили на рейде, только на нем стоят новые нарезные пушки, которых нам надо боятся. А в каком состоянии машины?

- В неважном, сэр, - отвечает Рамсей. - Двух таких ненадежных машин, как на "Мерримаке". трудно было отыскать во всем флоте Соединенных Штатов. Даже тогда, когда он был еще фрегатом. Трехмесячное пребывание в пресной воде, как вы понимаете, на пользу им не пошло.

Броненосец стоит на якоре недалеко от опустевшего сухого дока и остатков сгоревших эллингов. Уже погруженный по проектную ватерлинию, он смотрится по прежнему странно. Носовой фальшборт поднимается над водой, кормовая оконечность скорее угадывается, и "Виргиния" по прежнему напоминает притопленную водой крышу. Несмотря на леерное ограждение, натянутый на стойках парусиновый тент, и пару подвешенных на шлюпбалках яликов.

- Мы можем быть уверенны в машинах, или необходим пробный выход?

- Прежде чем мы выйдем на Хемптонский рейд, предстоит пройти десять миль по течению, сэр. Если с машинами возникнут какие-то неполадки, я успею вовремя предупредить вас.

Бьюкенен кивает:

- О кей!

Почти все офицеры корабля собрались на крыше каземата. Нет только Кетсби Джонса, он на берегу, тренирует расчеты орудий. Зато присутствует наш старый знакомый Джон Тейлор Вуд. Ожидая окончания разговора, этот бравый джентльмен разглядывает обугленные руины эллингов. Единственное, что сейчас возвышается над линией сосен - это флагшток форта Норфолк и голые мачты бывшего линкора «Соединенные Штаты». Чуть ниже по течению стоят на якорях  пароходы «Бофор» и «Роли», дальше можно видеть несколько рыбацких лодок. Выход из реки скрыт поворотами берега и сосновым лесом.

Стоящий рядом с Вудом лейтенант Симмс смотрит в другую сторону. Его внимание привлекает парусный баркас, приближающийся к «Виргинии» со стороны устья. Он толкает стоящего рядом флаг-офицера Минора:

- Глянь-ка! Кажется, это парни старика Уайза?

 - Да, это они, - подтверждает тот, приглядевшись.

И, пройдя несколько шагов к корме, машет рукой. Бьюкенен как раз заканчивает разговор с инженером.

- Кто это? - интересуется он, поглядев на своего флаг-офицера.

- Это мальчишки старика Уайза.

- Крикнете им, пусть идут сюда.

Баркасом правят двое подростков, старшему из которых около четырнадцати. Прежде чем они пришвартуют баркас с борту броненосца, заберутся в носовой порт, продут через орудийную палубу и поднимутся по трапу, Бьюкенен успевает обговорить с офицерами экстравагантную идею, предложенную Кетсби Джонсом - перед боем обмазать панцирь броненосца нефтяным составом, с целью увеличения эффекта рикошета.

Проходя через орудийную палубу, "мальчишки Уайза" видят рабочих, все еще возящихся с орудийными станками и машинами. А поднявшись наверх, они встречают крепкое рукопожатие Бьюкенена.

- Как поживает генерал Уайз? - интересуется он.

- Все хорошо, капитан, - отвечает один из них. - Отец здоров.

Бьюкенен непроизвольно понижает голос:

- Передайте генералу, что завтра мы навестим его в Иствуде.

Наблюдая эту сцену, Джон Тейлор Вуд усмехается. Его скрытые окладистой бородой губы принимаются почти неслышно, насвистывать мелодию, к которой можно узнать искаженный мотив гимна "Счастливая земля Ханаана".

На календаре первое марта. Хотя с тех пор прошло почти две недели, падение двух фортов на Среднем Западе все еще остается главной сенсацией. Этим вечером мало кому не известный кавалерийский офицер Мосби, чей полк квартирует в окрестностях Манассаса, сделает в своем дневнике короткую запись, прямо не связанную с предыдущими и последующими: "Дело Донельсона остается самым позорным фактом войны, которую мы ведем".

 

 

- Вот последняя телеграмма, мистер Стентон.

- Спасибо, сержант!

Военный секретарь Соединенных Штатов приваливается на конторку, и поправив очки, читает, поднеся листок близко к глазам. Слышно шумное, с астматической отдышкой, дыхание.

- Когда появится мистер Дан, передайте ему, чтобы незамедлительно явился ко мне.

- Есть, сэр!

Оставив телеграмму на конторке, Стентон выходит. Дело происходит в той самой телеграфной конторе Военного департамента, где в последние месяцы до оскомины часто звучала фраза об изюме. Пока сержант подшивает телеграмму, Стентон поднимается на второй этаж, проходит в свой кабинет, открывает дверь…

- Добрый вечер, мистер Стентон!

- Добрый вечер, мистер Линкольн!

Президент Соединенных Штатов устроился на стоящем в углу волосяном диване, со стопкой каких-то бумаг на коленях.

- Сегодня суббота, не так ли?

- Совершенно верно, мистер Линкольн, - как ни в чем не бывало подтверждает Стентон.

И проходит к креслу во главе большого длинного, сработанного на века, стола.

- Что-нибудь важное, мистер Линкольн?

- Нет. Просто решил ненадолго спрятаться в вашем кабинете. Если вы позволите.

Ничего не ответив, Эдвин Стентон поправляет очки, и углубляется в разложенные на столе бумаги. За последующие минуты он успевает прочитать сводку из медицинского отдела армии Потомака, и донесение полковника инженерной службы Александера, сообщающего о бесполезности использования резиновых понтонов и необходимости введения системы французского поездного парка.

- Вы получили мою записку насчет Айзека Хауса?

- Да, мистер Линкольн. Я уже переправил ее в медицинский отдел.

- Спасибо.

- Не стоит благодарностей. Что вы думаете по поводу этой истории с понтонами?

-  Это напоминает притчу о гвозде, из-за которого погибла армия. Но, во всяком случае, теперь мы точно знаем, где начнется наше главное наступление.

При этих словах взгляд президента Соединенных Штатов останавливается на висящей на стене карте, доставшейся нынешнему секретарю от мистера Камерона. За прошедшие месяцы она не претерпела особых изменений.

Несколько минут проходят в молчании. Слышен шелест бумаг. Стентон покашливает.

- Кстати, мистер Линкольн, вы уже читали иногурационную речь Девиса? - спрашивает он вдруг.

- Читал.

- Вы, наверное, заметили - в этой речи Девис тоже обращается к памяти Томаса Джефферсона.

 

 

- Мистер Девис…

- Что там?

- Телеграмма от генерала Джексона.

Джудах Бенджамин поднимает голову. Он сидит по другую сторону стола, с какой-то толстой книгой в руках. Подняв глаза, военный секретарь видит, как адъютант в звании полковника подает президенту Конфедерации листок, как тот читает, щурясь при свете газовых рожков…

- Вы свободны, Джон.

Когда за адъютантом закрывается дверь. Девис оглядывается на своего военного министра:

- Вот, прочитай.

Чуть привалив стол выступающим брюшком, Бенджамин берет телеграмму. Отправленная из Уинчестера,  она сообщает, что по достоверным сведениям, янки отказались от намерения начать в ближайшие дни наступление в долине Шенандоа.

За окном темнота, на часах четверть двенадцатого. Замолчав, Девис возвращается к недочитанным бумагам, а Бенджамин, в свою очередь, переворачивает листок книги, содержание которой могло бы привести в неистовое бешенство весь генералитет конфедеративной армии. Это вовсе не монография о стратегии, не учебник военной истории, и не исследование по военной администрации иностранных армий. Кажется, это какой-то английский трактат по государственному праву.

Минут через пять военный секретарь и президент встречаются взглядами. Бенджамин опускает голову, снова ее поднимает…

- Что-то случилось, Джеф?

Президент Конфедерации медленно качает головой.

- Нет. Давай закончим на сегодня.

Бенджамин медлит. Момент колебания, а потом потомок испанских евреев обменивается рукопожатием с потомком колонистов из Уэльса.

- До завтра, Джеф.

- До завтра, Бен.

Президент самого молодого в мире государства остается один, за большим столом, среди бумаг, карт, книжных фолиантов, за плюшевыми портьерами, за которыми молчит ночь. Можно догадывается, о чем думает президент страны, почти равной размерами Западной Европе. 

Может быть, о той клятве, которую он дал семь дней назад, стоя на ступеньках ричмондского Капитолия? О своем уповании на волю Провидения, которая даст их юной стране силы победить в борьбе против превосходящего противника, отменяющего самые священные свободы человека, без суда бросающего в тюрьмы стариков и юных женщин, угрожающего лишить их самого права жить, как они этого хотят?

На лежащей на столе карте можно видеть исчерканное карандашом междуречье Теннеси и Кумберленда, где две недели назад канонерки коммодора Фута и полки генерала Гранта нанесли Конфедерации самый болезненный в этой войне удар. А очередной удар должен последовать уже здесь, в Виргинии. Как выпускник Вест-Пойнта, Девис может вспомнить Наполеона. Очень достойно надеяться на Проведение - но оно так часто оказывается на стороне тех, у кого большие батальоны…

Звук колокольчика. Адъютант появляется в дверях.

- Отправьте эту телеграмму немедленно.

Через несколько две минут дежурный телеграфист отобьет ключом следующее:

РИЧМОНД, 2 марта 1862. Генералу Р. E. ЛИ, Саванна: Если обстоятельства, по вашему мнению, делают ваше возвращение возможным, я желаю увидеть Вас здесь как можно быстрее. Джефферсон

 

 

- Я получил эту телеграмму вчера вечером.

За окном ярко светит солнце. Штаб генерала Ли расположен в одном из старых домов Саванны, выстроенном в так называемом «старом стиле», так же характерном для Юга, как книги Вальтера Скотта на полках плантаторских библиотек,

- Я не знаю, для чего президент вызывает меня в Ричмонд, но считаю нужным сдать дела.

В взгляде генерала Пенбертона угадывается довольно естественный вопрос. Учитывая возросшее напряжение последних дней, отзыв командующего департаментом Джорджии и Южной Каролины выглядит довольно многозначно.

- По крайней мере, до следующих распоряжений из Ричмонда  командовать департаментом предстоит вам, генерал. Садитесь, объясню, как я понимаю ситуацию.

Неделю назад коммодор Татналл в последний раз попытался доставить снабжение гарнизону форта Пулавски. Его пароходы были встречены огнем пушек, установленных янки на одном из окружающий форт болотистых островков. Только одному из этих кораблей удалось прорваться к причалу форта. И даже вернуться - воспользовавшись речным каналом, который не успели перекрыть янки. Но теперь форт блокирован окончательно. Не исключено, что в ближайшие дни в лихорадистых протоках низовьев Саванны будет решаться судьба штата Джорджия.

- …Больше всего меня беспокоит форт Пулавски. В последнем донесении полковник Олмстид сообщил, что под прикрытием ночной темноты янки настилают гати и роют позиции для тяжелой артиллерии. Боюсь, что форт падет задолго до того, как кончится продовольствие. И я не знаю, как ему помочь. И тем более теперь, когда наши силы уменьшились.

Имеется в виду четыре тысячи солдат, отправленных на усиление армии Джонстона. А на днях через Саванну проследовал поезд с солдатами, взятыми из гарнизонов Флориды. Что же касается форта Пулавски, который все еще мешает федеральным кораблям подняться вверх по реке…

- Форт неприступен для прямой атаки, - замечает Пербентон. - Вы опасаетесь бомбардировки?

- Да, - подтверждает генерал Ли. - Форт плохо вооружен. Он рассчитан на сто сорок орудий, а их всего сорок восемь. И хуже того, из них только семнадцать тяжелых. Для контрбатарейной борьбы очень полезны нарезные пушки, но их в форте всего две и к ним мало снарядов.

- Я не думаю, что такой форт, как Пулавски, можно быстро принудить к капитуляции. Даже если эти орудийные позиции не бутафория, янки не смогут установить на них достаточно тяжелую артиллерию. Вокруг форта болота, по которым непросто протащить осадные пушки.

- Я тоже надеялся на это. Это моя вина - возможно, вы не читали последних телеграмм из Ричмонда. По сведениям военного департамента, янки отправили в устье Саванны из форта Монро транспорты с осадными мортирами, колумбиадами и тяжелыми орудиями Паррота.

- А как они из протащат такие орудия на позиции?

- Настилая гати. Работа, конечно, будет каторжной – я знаю, каковы окружающие болота – но приложив достаточно труда, это можно сделать. Что же касается мощности стен… Вы помните, я сам контролировал строительство этого форта. В те времена он был способен выдерживать огонь осадных батарей. Это при всем том, что мы даже не ожидали, что найдется противник, который сможет установить их на окружающих островах. Но новейшие артиллерийские системы способны проламывать стены наших приморских фортов. Да и судьба форта Самтер достаточно показательна.

- Самтеру пришлось сдаться из-за пожара казарм, - напоминает Пембертон. – У полковника Андерсона не было людей, чтобы тушить их. В форте Пулавски, насколько я помню, на это хватит людей.

- Генерал Диксон писал, что нарезные пушки форта Пикенс проделали в стене форта Мак-Ре брешь, в которую можно провести лошадь с повозкой. Если янки установят на своих позициях такие орудия, и снабдят их достаточным количеством снарядов, судьба форта будет решена в несколько дней… - генерал Ли оглядывается на вошедшего в комнату офицера. - Поэтому, вам следует подготовится к тому, что форт падет. Следует закрыть реку выше по течению. Кое-что уже сделано, но этого мало… Что вас?

- Телеграмма, генерал.

Ли читает, потом поднимает голову. И передает телеграмму Пембертону.

- Янки заняли Фернандину, - произносит он вслух.

Сегодня, в Норфолке, матросы "Мерримака" и артиллеристы форта Норфолк начинают переупаковывать порох в картузы для орудий Дальгрена и нарезных пушек системы Брука. На стоящем у причала бруклинской верфи «Мониторе» заканчивается переделка рулевого устройства. А завтра…

 

 

- Машинное отделение!

Волны залива Гудзон перекатываются по палубе невиданного судна. Не получив ответа, лейтенант Уорден снова наклоняется в раструбу переговорной трубы:

- Машинное отделение!

Рулевая рубка «Монитора» поначалу кажется страшно тесной - даже для трех человек - но постепенно к этому привыкаешь.

- Черт подери! - с досадой произносит Уорден. - Кажется эти парни меня не слышат!

Из раструба, наконец, доносится "Есть, сэр!" Уорден узнает голос Стимерса.

- Почему не отвечали?

Очередная волна с шипением прокатывается по палубе, разбившись о башню.

- Виноват, сэр! - ответствует механик. - Я отошел посмотреть, как работает машина.

- Позаботьтесь, чтобы в следующий раз, когда будете отходить от переговорной трубы, вместо вас возле нее оставался кто-то другой.

- Есть сэр!

- А теперь - полный вперед!

- Есть, полный вперед!

Гул работающих машин меняет тональность. Уорден пригибается к щели. Хотя пейзаж нью-йоркского побережья ему хорошо знаком, сейчас он кажется необычным - может быть, из-за низкой точки обзора. Немного странно, командуя боевым кораблем, рассматривать берег с высоты обычной шлюпки. Очередная волна, разбившись о рубку, окатывает ее фонтаном брызг. На секунду в водяном мареве исчезает незаконченный пейзаж, на котором история еще изобразит и скалы небоскребов, и статую Свободы. Поскольку в округе Колумбия отменен "хабеас корпус", будущий строитель подножия этой статуи сейчас сидит в заключении в одном из вашингтонских фортов, слушая шорох крыс. Его зовут генерал Стоун.

- Боцман!

- Есть, сэр!

- Распорядитесь бросить лот!

На календаре 3 марта 1862 года. Сегодня "Монитор", с исправленным рулевым устройством пройдет мерную милю, показав способность управляться рулем "во всех отношениях удовлетворительную". Правда, он не даст требуемых изобретателем девяти узлов. И даже восьми, оговоренных в контракте. Максимальной скоростью останется семь миль в час.

На Среднем Западе части бригадного генерала Поупа подошли к предместьям Нью-Мадрида. В долине Шенандоа все спокойно, но генерал Джексон уже телеграфировал о намерении отойти в южную часть долины. Сдавший дела генерал Ли слушает стук вагонных колес, а завтра утром…

 

 

- Проходите, генерал! Президент вас ждет.

Вот еще одна сторона войны, которая не найдет отражения в красочной галерее легенд о Правом Деле - одетые с пышностью европейских генералов адъютанты в чине полковников, перед которыми вынуждены делать "большой салам" прибывшие с фронта боевые офицеры. Не найдут отображения в легендах и дни ожидания, и запас терпения, которые нужны этим офицерам, чтобы предстать перед начальником одного из отделов департамента. И бюрократически- административный идиотизм, который, со временем, приведет к миллионам единиц сгнивших на складах пайков и голоде в воюющих армиях…

Не соприкоснувшись сегодня с этой стороной жизни, генерал Ли сразу проходит в кабинет Джефферсона Девиса.

- Здравствуй, Роб!

Следует крепкое рукопожатие.

- Садись, Роб! - Голос президента Конфедерации звучит устало. - За эти три месяца многое изменилось.

- Насколько я могу судить по газетам, то да.

Девис мрачно усмехается уголками рта.

- Наша линия обороны на Западе пала. Нам пришлось оставить большую часть Кентукки и западную часть Теннеси. История с фортом Донельсон выглядит полным позором. После Бальс-Блюфа мы терпим только поражения.

В свете лежащих на столе свежих телеграмм резюме выглядит еще красноречивей. Одна из них сообщает об эвакуации Колумбуса. Падение "Гибралтара Запада" знаменует окончательное крушение оборонительного периметра Конфедерации на Среднем Западе, а такой же бескровный захват Фернандины ставит под угрозу Пенсаколу, которую…

- …видимо, придется оставить, - продолжает Девис. - Мы оттянули в помощь Джо Джексону большую часть солдат флоридских гарнизонов и если янки всерьез займутся Пенсаколой, она может стать для нас новым Донельсоном.

Ли молчаливо слушает. Для него совершенно очевидно, что падение Генри и Донельсона не только унизило ордость, но и парализовало полководческую дерзость главного стратега Конфедерации. Который вынужден сознаться, что…

- Наш образ действий привел нас к поражениям. Со стороны Конгресса и офицерского корпуса очень сильны требования снять с должности и отдать под суд Бенджамина. Ты хочешь кофе?

- Да.

Девис берет колокольчик. Ли не может знать, что вопрос об отставке Бенджамина уже решен, и по негласному соглашению между ним и Девисом тот молчаливо примет на себя все обвинения, которые, по справедливости, должны быть переадресованы главе государства. Впрочем, он получит должность государственного секретаря - не самая плохая компенсация за моральный ущерб…

- Весной янки начнут решающее наступление. Мак-Клеллан собирался действовать в долине Шенандоа, но теперь, видимо, попытается начать наступление на Ричмонд с другой стороны. Янки готовят морскую экспедицию, которая должна будет высадить армию Мак-Клеллана на морском побережье Виргинии.

- У нас есть возможность воспользоваться ослаблением защиты Вашингтона, когда Мак-Клеллан посадит армию на суда?

- Не думаю, что он это сделает, не гарантировав безопасность столицы. К тому же, после того как мы отправили Борегару его бригаду, мы имеем под Вашингтоном не больше сорока тысяч человек. Это даже вместе с теми солдатами, которых мы наскребли из твоего департамента, и гарнизонов Флориды. Высадив свою армию у устьев Джеймса или Раппаханока, янки заставят нас вернуть армию Джонстона к Ричмонду… Ты, наверное, задаешь себе вопрос, зачем я отозвал тебя из Джорджии?

- Мне показалось, ты хочешь дать мне новое назначение.

- Да. Не совсем для тебя обычное. Я предлагаю тебе должность военного советника при президенте Конфедерации.

Наверное, в этот момент Ли старается не выдать эмоций. Среди которых, не в последней, может оказаться ирония.

- В чем именно будут заключаться мои обязанности?

В прошедшие месяцы остряки из ричмондских газет проявили немало язвительности, придумывая для бывшего любимца Уинфилда Скотта эпитеты, среди которых, не последними, стали прозвище "бабушка Ли", и титул ""король лопат". Многие вещи видны из кабинета Военного департамента лучше, чем из-за редакционных столов, и кому-кому, но Девису ясно, что именно неброская деятельность "короля лопат", не потерявшего в последние два месяца ни одного солдата, дала возможность перебросить в Виргинию часть солдат штата Джорджия, и заставила Томаса Шермана застрять в устье Саванны…

- Мы сразу сегодня и начнем это выяснять, Роб, - обещает Девис. - Поверь, это будет совсем не декоративная должность. Ты примешь назначение?

- Разве я не солдат?

- Рад, что ты согласился. Для начала - армия Джо Джонстона в ближайшие дни оставит Манассас и отойдет за Раппаханок. Пока это остается тайной.

Ли сразу соображает, что к чему:

- А ее квартирмейстерские склады?

- Боюсь, что квартирмейстерские запасы, которые не удастся вывезти, придется просто уничтожить, - Девис встречается со взглядом Ли, и кивает. - Да, это очень досадно. Особенно теперь. Блокада янки начинает давать результаты. Поставки пороха почти равны нулю. Наши арсеналы пусты. Правда, есть надежда, что удастся ослабить блокаду. Сегодня я говорил с Меллори. Он уверен, что броненосец, который перестроили из фрегата "Мерримак", в ближайшие дни сумеет снять блокаду Хемптонского рейда.

 

 

- Вы еще не спите, лейтенант?

- Нет, сэр.

Еще утром "Монитор" должен был уйти из Нью-Йорка. Но океан штормит, вечерние небеса в грозовых тучах, и покачиваемый зыбью броненосец по прежнему стоит на якоре в Бруклине, рядом с морским буксиром «Сен-Лу». Войдя в каюту Данна Грина, Уорден видит своего старшего офицера сидящим на кровати по турецки, с книжкой в руках.

- Не вставайте, лейтенант. Что читаете?

Бросив взгляд на яркий картонный переплет, Уорден усмехается. И садится на единственный стул. Для второго стула каюта слишком тесна.

- Я разговаривал с коммодором Поудингом. Вам известно, куда мы с вами идем, лейтенант?

- К форту Монро, насколько я понимаю.

- А потом?

Глядя на Уордена сверху вниз - фундаментом кровати служит вместительный шкаф с четырьмя выдвижными ящиками - Грин признается что…

- Точно не знаю, сэр. Но я думал, что мы идем к форту Монро для противодействия броненосцу, который мятежники соорудили в Норфолке.

- Я тоже так думал. Официально, перейдя к форту Монро, корабль должен поступить в распоряжение старшего офицера рейда. Но неофициально Поудинг сообщил мне, что от форта Монро нам сразу предстоит следовать к устью Потомака.

- Зачем, сэр?

- Если вы помните, лейтенант, согласно заявке мистера Эриксона основным назначением судна является борьба с береговыми батареями. Готовится какая-то операция против батарей на Потомаке. Вот почему нас так торопят с выходом. Завтра утром, вне зависимости от погоды, еще раз проверьте все отверстия и стыки, через которые может проникать вода. Ни одного забытого светового люка - он может стоить нам корабля.

- Да, сэр, - соглашается Грин. - Я боюсь за стыки башни. Когда волны прокатываются по палубе, в них начинает сочиться вода.

- Наберите пеньки, и велите боцману как можно тщательней проконопатить основание башни. И сами проследите, как это будет выполняться.

- Есть, сэр.

Пауза.

- Вода, конечно, во время шторма все равно будет поступать, - произносит Уорден. - Иначе не может быть на корабле, который время от времени целиком накрывается водой. Вся надежда на паровую помпу. Но это уже забота мистера Стимерса… Для чтения вам хватает этой лампы?

- Да, сэр.

- А вот мне ее мало. Похоже, я старею. Спокойной ночи, лейтенант. Завтрашний день может оказаться очень тяжелым.

 

 

- …Таким образом, проблема безопасности Огайской железной дороги нами решена. Что же касается очищения низовьев Потомака от батарей мятежников, то ее трудно решить без помощи флота. Вы можете что-нибудь сказать нам по этому поводу, мистер Уоллес?

На календаре пятое марта. Кроме тающих сугробов и набухающих почек, обитатели Вашингтона могут любоваться еще одним признаком весны. Со стороны Александрии, над противоположным берегом Потомака, повисает воздушный шар - очень похожий на тот, который в сентябре парил над Арлигтонскими высотами. Впрочем, из окна Овального кабинета, где идет совещание, его не видно.

Получив прямо поставленный вопрос, "дядюшка Гедеон" медлит с ответом.

- Мы решаем эту проблему, генерал.

Менее всего этот туманный ответ устраивает Мак-Клеллана. После нескольких месяцев понуканий, командующий армиями Союза явно испытывает удовольствие от факта, что в очередной задержке виноват не он.

- Как именно морской департамент «решает» проблему? – интересуется он. - Насколько мне известно, на всем протяжении Потомака наш флот не имеет ни одного крупного корабля.

Вильям Сьюарт рассеянно засовывает в карман сигару с уже надкушенным кончиком.

- А как обстоят дела с батареей Эриксона? – вдруг интересуется Линкольн.

Уоллес негромко крякает.

- Согласно последней телеграмме лейтенанта Уордена, пробный выход в море прошел успешно, и рулевое устройство, переделанное капитаном Эриксоном, работает хорошо. «Монитор» должен был уже вчера уйти в море, но бурная погода заставила отложить выход.

По каким-то причинам Эдвин Стентон сегодня занял позицию в дальнем конце стола. Его голос звучит глухо, но заставляет себя слушать:

- Так ли я понимаю, что операция очищения берегов Потомака ставится в зависимость от прибытия одного-единственного корабля!?

- Это не просто корабль, мистер Стентон, - ответствует Уоллес. - Батарея капитана Эриксона, благодаря своей броневой защите, окажется неуязвима для пушек мятежников.

- Откуда вам это известно?

- Мистер Стентон, вы имеете представление о броненосных кораблях?

Как можно понять, за два месяца сотрудничества между двумя достойными джентльменами не возникло ничего, похожего на взаимную симпатию.

- Мистер Уоллес, сколькими орудиями вооружена эта броненосная батарея?

- Двумя.

- Двумя!?

Салмон Чейз оглядывается. Кажется, мысли президента Соединенных Штатов витают где-то далеко.

- Мистер Стентон, вы, наверное, слышали о том, что шесть лет назад три французские броненосные батареи заставили капитулировать русскую крепость?

- И на этих броненосных батареях тоже стояло две пушки?

- Несколько больше, мистер Стентон.

- Вы не могли бы вспомнить, сколько именно?

- Что-то около двух десятков, - отвечает морской секретарь, справедливо уверенный, что ошибка в десяток-другой роли играть не будет.

- На каждой?

- Всего.

- Я бы мог спросить у вас, мистер Уоллес, являются ли одним и тем же три батареи, вооруженные двадцать пушками, или одна, вооруженная двумя. Но я спрошу у вас другое. Почему успех стратегической операции, от которой зависит судьба страны, зависит только от того, сумеет ли выйти в море одно-единственное судно, вооруженное двумя пушками. А если оно вообще утонет?

«Дядюшка Гедеон» медлит с ответом. Сидящий по другую сторону стола Монтгомери Блейр вставляет свое соображение:

- Насколько я помню, джентльмены, в деле с этой русской крепостью участвовала вся союзная эскадра. Броненосные батареи подошли близко к русским батареям и привлекли на себя их огонь, а остальные суда находились позади, и расстреливали форт с более безопасного расстояния.

- Именно там, мистер Блейр.

- Скажите, мистер Уоллес: почему к операции по подавлению батарей на Потомаке нельзя привлечь другие корабли флота? - интересуется Мак-Клеллан. - Которые были бы полезны хотя бы количеством стоящих на их палубах орудий?

Возможно, «дядюшка Гедеон» прикидывает, стоит ли напоминать генералу Мак-Клеллану и военному министру об их собственных промахах. Тем более, что вопрос о необходимости подавить батареи на Потомаке силами флота встал ребром только три дня назад.

- Джентльмены! – начинает он. – Я могу перечислить все крупные корабли, находящиеся в списках флота Соединенных Штатов. Но большинство их находятся в составе блокадных эскадр и немедленно отозвать их невозможно. Те же, что находятся в портах северных штатов, ремонтируются. Немедленно можно отозвать только несколько судов, стоящих у форта Монро.

Президент Соединенных Штатов неожиданно выходит из своей задумчивости:

- Вы могли бы перечислить эти корабли, мистер Уоллес?

- Да, мистер Линкольн. Из крупных кораблей коммодор Гольдсборо оставил у форта Монро фрегаты «Миннесота», «Роанок», «Конгресс», «Сент-Лоуренс», и шлюп «Кумберленд». Из них три последних являются парусными судами, но, что важно, имеют сильное артиллерийское вооружение. Особенно «Кумберленд».

Повисшую в воздухе идею тут же озвучивает Эдвин Стентон:

- Джентльмены, а что если вызвать часть этих кораблей сюда? Ведь судьба весенней кампании зависит от того, сумеем ли мы обезопасить судоходство на реке Потомак. Что вы скажете об этой идее, мистер Уоллес?

 

 

Сегодня днем телеграфист форта Монро примет телеграмму, адресованную генералу Вуллу.

В ней предписывается "насколько возможно" ускорить отправку "Монитора " в Вашингтон, и это странно - во первых, потому, что командир броненосца не подчинен армейскому командиру, и во вторых, потому, что задержанный штормом, "Монитор" по прежнему стоит в Нью-Йорке у причала. Еще одним результатом нервозности Белого дома станет телеграмма, полученная капитаном Марстоном. В ней предлагается решить, какие именно из находящихся на Хемптонском рейде кораблей он может отправить в Вашингтон….

 

 

- Мистер Грин, проследите за постановкой на буксир.

День спустя. Валящий из коротких труб "Монитора" угольный дым сносит порывами ветра. Идет дождь. Водяные брызги будто висят в воздухе. Колеблющиеся в их мареве здания Нью-Йорка будто вырастают прямо из моря. Трое матросов во главе с боцманом направляются к носовой оконечности корабля. Все обуты в высокие резиновые сапоги. Даже сейчас волны с легкостью прокатываются по палубе броненосца, разбиваясь о рубку и башню.

Уорден спускается по лестнице на общую палубу, проходит через кают-компанию, входит в коридорчик, ведущий к рулевой рубке, открывает дверь командирского салона, садится за стол. В то самое время, пока стоящий у носового кнехта матрос подхватывает чалку, заброшенную с кормы колесного буксира, Уорден освобождает из гнезда металлическое перо, кладет перед собой лист бумаги…

"Монитор", Нью-йоркский порт, 6 марта 1862.

Сэр, через лоцмана я имею честь передать вам, что мы прошли бар в 16:00, вместе с военными пароходами «Куртак», «Сейкем» и паровым буксиром «Сет-Лоу». Погода благоприятна. Чтобы достигнуть Хемптонского рейда как можно быстрее, пока сохраняется хорошая погода, я принял буксир.

С уважением, ваш покорный слуга, лейтенант Джон Л. Уорден.

 

 

- Добрый вечер, сэр!

- Добрый вечер, генерал!

В то самое время, когда буксируемый "Сет-Лоу" "Монитор" начинает плавание вдоль атлантического побережья, направляясь к форту Монро, эти приветствия звучат в дубовой аллее, которая ведет к главному зданию уже знакомого нам поместья с красивым названием "Иствуд".

- Добрый вечер, джентльмены!

Последним из гостей руку Генри Уйазу пожимает…

- …Джон Тейлор Вуд. Мы как-то встречались с вами в Ричмонде, сэр.

Про себя Вуд отмечает, что со времен той встречи "старик Уайз" крепко сдал. Сегодня на нем генеральский мундир. Может быть, он одет впервые с того дня, когда едва держащегося на ногах от пневмонии и нервного потрясения, экс-губернатора Виргинии привезли в этот дом после падения острова Роанок…

- Да, припоминаю вас, - подтверждает он, будто нечто вспомнив. - Проходите в дом, джентльмены. Сейчас накроют стол.

Гребной катер стоит у пристани, рядом с яликом "парней Уайза". Матросы расположились в траве, и два домашних негра уже спускаются к ним с тарелками в руках. А офицеры проходят в гостиную. Коммодор Форрест устраивается в кресле, Бьюкенен задерживается, рассматривая пейзаж на стене, Кетсби Джонс мягко отодвигает стул…

- Рады сообщить вам, генерал, что это наш последний визит перед выходом, - начинает Бьюкенен, когда все рассаживаются, и чернокожий лакей обходит гостей с подносом. - Как только закончится переупаковка пороха, мы будем готовы к бою.

- Я рад за вас, коммодор. Я хотел бы присутствовать при выходе корабля.

- За несколько часов до выхода я пришлю вам нарочного.

- Спасибо, капитан.

У Вуда чуть приподнимается бровь. Но экс-губернатор Виргинии оказывается проницательней, чем можно ожидать.

- На вашем месте, коммодор, я атаковал бы корабли у мыса Ньюс ночью. Тогда ущерб от орудий "Кумберленда" будет минимален.

Минор и Джонс переглядываются.

- Возможно, мы так и поступим, - произносит Бьюкенен. - Беда в том, генерал, что "Виргиния" сидит слишком глубоко. Окончательное решение будет принято после консультации с лоцманами.

Уайз кивает:

- Я еще осенью говорил, что корпус "Виргинии" слишком низко сидит. Если бы мистер Портер правильно рассчитал вес корабля, осадка была бы меньше.

- Да, на три или даже четыре фута, - подтверждает Бьюкенен. - Видимо, мистер Портер не учел веса снятых мачт и такелажа.

- Мистер Брук обвинял его в этом во всеуслышанье, - добавляет Форрест.

- Так-то оно так - но только сам мистер Брук за расчет водоизмещения не взялся. А ведь он считает себя автором проекта. Кстати, генерал! Насколько верно, что у вас хранятся модели, которые послужили прототипом для первого проекта "Виргинии"?

Всем присутствующим - кроме выходящего с пустым подносом негра - очевидно, что этим вопросом Бьюкенен уводит разговор от опасных тем. Не только от темы времени выхода "Виргинии" и плана будущего сражения, но и от причин завышенной осадки броненосца и конфликта между авторами проекта, которые к концу строительства ухитрились стать почти открытыми врагами.

- Нет, - отвечает Уайз. - Уже нет. Они хранились в этом доме, но куда-то исчезли. Я пытался найти эти модели весной, но это почему-то не удалось. Хотя искали очень тщательно. Поэтому мне пришлось отправить генералу Ли только детальное описание и свои грубые рисунки.

- А куда они могли пропасть?

- Понятия не имею.

Двое подростков - тех самых "мальчишек старика Уайза" - как раз проскальзывают в комнату, стараясь не привлекать внимание. Впрочем, их никто не собирается прогонять.

- А что за модели? - интересуется Вуд.

- Три года назад, когда я заседал в Комитете по военно-морским делам, коммодор Баррон пытался протолкнуть в Морском департаменте свой проект так называемого "броненосного тарана", - объясняет Уайз. - Я тогда заседал в Комитете по военно-морским делам, и этот проект проходил через меня. К сожалению, офицеры Морского департамента отнеслись к этому проекту очень прохладно. Как не горько об этом говорить, но профессиональные военные, как правило, очень консервативны.

- Профессионалы вообще консервативны, - замечает Минор. - Вспомните, джентльмены, что главным инициатором строительства "Виргинии" стал мистер Меллори. А введением паровых судов флот Соединенных Штатов тоже был обязан вовсе не морякам из Морского департамента.

Будь флаг-офицер осведомленней, можно было бы, расширив рамки, вспомнить, что и нарезные орудия впервые стали проталкивать именно штатские, а экспериментами с магазинным ружьям армия Соединенных Штатов тоже обязана не профессиональным офицерам. Но разговор опять сворачивает в другую сторону.

- А проект коммодора Баррона - насколько он был похож на нынешнюю "Виргинию"? - вдруг спрашивает Вуд.

- Не совсем. Каземат должен был быть наклонным, как и на "Виргинии", но протянут от носа до кормы. Если бы не пропали модели…

Что касается моделей, то их таинственную судьбу могли бы прояснить "мальчишки Уайза", незаметно проскользнувшие в комнату. Но они не заинтересованы в разглашении этой истории, которая станет известна только через тридцать восемь лет, когда один из них напишет мемуары с примечательным названием "Конец эры"

И тогда выяснится, что за год до истории с фортом Самтер, пожара Норфолка и переписки по поводу постройки первого конфедеративного броненосца, модели коммодора Баррона попали в руки "мальчишек Уайза". У них была игрушечная пушка, с вигрованной на медном стволе надписью "Союз и конституция". До этого они палили из этой пушки по гусям и собаке, которые принадлежали хозяину соседней плантации, но получив взбучку, нашли для своего орудия другие мишени. Модели коммодора Баррона могли плавать, но не имели брони. Поэтому, получив пробоины, они одна за другой легли на дно пруда - и не будь этого обстоятельства, проект перестройки сгоревшего парового фрегата мог бы стать иным. Тогда выходит, что федеральные пушки нанесли ущерб конфедератскому броненосцу еще за сецессии, паля во имя союзной конституции…

- Может быть, это и не плохо, что мы, профессионалы, консервативны, - вдруг говорит Бьюкенен. - Знаете, что я сделал бы с началом войны на месте наших противников? Я начал бы отзывать из состава блокадных эскадр паровые шлюпы и накладывать на них броню, по образцу "Глуара". И тогда…

В то время, как в гостиной поместья "Иствуд" расставляет посуда, клерки в штабе Джо Джонстона запечатывают конверты, рассылаемые командирам дивизий и бригад. На них стоят пометки "конфиденциально", а особая приписка в тексте приказа уполномочивает генералов сохранять строжайшую тайну. Послезавтра, в субботу, гласит приказ, Армия Виргинии должна отойти за Раппаханок, и пока не закончится передислокация, о происходящем не должен знать никто. Даже президент Девис.

 

 

На следующий день погода свежеет, и становится ясно, что "Монитор" - довольно немореходное судно.

Океанские волны разбиваются о рулевую рубку, вода врывается в смотровые щели, и с такой силой, что в какой-то момент, подхваченный потоком воды, вцепившийся в штурвальное колесо рулевой совершает вместе с ним полный оборот вокруг оси.

Волны окатывают орудийную башню, охватывая ее живописными потоками, прорываются в щели броневых заслонок, в щели люков, и - что самое паршивое - накрывают дымовые трубы. Паровая помпа уже запущенна. Со стороны зрелище выглядит живописно. Над башней взлетает струя воды, напоминающая китовый фонтан. Довольно скоро волны размывают забитую между башней и опорным кольцом пеньку, и проникая в башню, вода стекает вниз, на общую палубу.

Впрочем, пока помпы работают, это не кажется смертельно опасным. Все, склонные к морской болезни, уже ходят с зелеными лицами. В том числе лейтенант Уорден. Если в смотровую щель рубки "Сет-Лоу" – или, хотя бы, его труба и мачты - виден почти всегда, то на самом буксире временами начинают думать, будто "Монитор" пошел ко дну. На всякий случай капитан парохода приказывает боцману держать наготове людей с топорами, чтобы сразу обрубить буксирный конец.

Спустившись в кают-компанию, Уорден застает лейтенанта Грина. Самые плохие новости впереди.

- Мистер Стимерс велел передать, что вода попадает в топку, сообщает он. - Кочегарам все труднее поддерживать тягу. Двоих уже ошпарило.

Оба выглядят мокрыми и усталыми. В ботинках Уордена хлюпает вода, а Грин уже успел переобуться в высокие резиновые сапоги. Со стороны якорного колодца доносятся жуткие звуки, похожие на человеческие стоны.

- И еще эти звуки... - добавляет Грин. - Люди напуганы.

- Это просто эффект сжатого воздуха, возникающий из-за колебаний воды в якорной шахте.

- Я им это объяснял. Но мне не очень верят.

В самом деле, раздающийся из якорного колодца вой наводит мысль не о законах физики, а о предсмертных ужасах. Уорден опускается было на прикрученный к полу стул, но тут же встает. Слышно, как очередная волна с силой бьет в башню.

Худшее впереди. Когда океанская вода по настоящему добирается к топке, густые трубы раскаленного пара заставляют кочегаров спешно спасаться в сторону общей палубы. Попытавшихся перекрыть поступление воды Ньютона и Стимерса выносят из машинного отделения почти в бессознательном состоянии. В течение следующих минут намокшие приводные ремни вентиляторов искусственной тяги соскакивают со шкивов один за другим. Паровая помпа, во всесилии которой Джон Эриксон в свое время убеждал морских волков из комиссии по броненосцам, окончательно останавливается.

- Пороховое отделение - к помпам! - командует Уорден, пройдя по общей палубе. - Мистер Грин! Сигнальте на "Сен-Лоу", пусть правят к берегу, к спокойным водам.

- Боюсь, сэр, они могут не заметить сигнала.

- Попытайтесь.

Еще одним недостатком "плавучей батареи", как можно понять, является отсутствие мачты. Данна Грин поднимается наверх, а Уорден встречает взгляд лейтенанта Веббера.

- Где Ньютон и Стимерс?

- Мы отнесли их наверх, в башню. Там им будет легче отдышаться.

- Поставьте свободных людей вычерпывать воду ведрами. По крайней мере, у них останется меньше времени, чтобы пугаться.

 

 

- Добрый день! Могу ли я видеть капитана Фокса?

Собственноручно открыв дверь дома, супруга заместителя морского министра видит на пороге президента страны.

- Его еще нет, мистер Линкольн. Но должен прийти с минуту на минуту.

- А не могу ли я пока подождать его в гостиной?

Пока на "Мониторе" борются с течами, президент Соединенных Штатов устраивается в кресле, и вытянув ноги, заводит разговор о том, о сем.

- Ваш супруг это настоящая живая энциклопедия, миссис Фокс. О чем бы не шла речь, если дело касается области военно-морских вопросов, у него всегда наготове подкрепленное фактами веское суждение. Как вы заметили, наверное, миссис Фокс, мне приходится время от времени менять людей на ответственных постах, но за морское ведомства, пока оно под руководством вашего супруга и дядюшки Гедеона, я спокоен.

- Это приятно слышать, мистер Линкольн. Как миссис Линкольн?

- Все так же, миссис Фокс. Она не может оправиться после смерти Вилли. Да и я сам, надо признать, наверное, не оправлюсь от этого никогда. Но мне надо нести бремя, которое я на себя взял. Эта война… - Линкольн замолкает, не договорив фразы.

Пауза.

- Мистер Линкольн, а насколько верно то, что я слышала? Будто хотите закончить войну, просто выкупив у мятежников их негров?

- Боюсь, что это фантастический проект, миссис Фокс. Хотя, на первый взгляд, идея кажется просто блестящей. Один день войны стоит нашему федеральному бюджету больше, чем все рабы в штате Делавер, если считать по четыреста долларов за душу. Вроде бы, как я слышал, эта война началась из за негров. Если это так, то выходит, что выкупив всех негров за счет казны, мы лишаем мятежников причины продолжать ее. Но, как мне кажется, легче было уговорить Шейлока добровольно отказаться от своего фунта человеческого мяса, чем граждан наших южных штатов отказаться от власти над своим одушевленным имуществом. Кстати, о Шейлоке. Вы давно бывали в театре, миссис Фокс?

Прежде чем в прихожей снова послышится звук открываемой двери, Линкольн и госпожа Фокс успеют обменяться мнениями о вашингтонских театральных постановках, и о драматургии Шекспира. И у супруги морского министра найдется время задать вопрос, на который Линкольну еще придется отвечать неоднократно:

- Мистер Линкольн, а каково это - чувствовать себя президентом Соединенных Штатов?

На миг Лицо Линкольна становится удивленным. Затем он негромко смеется:

- Представьте себе человека, которого раздели догола, вываляли в дегте, вываляли в перьях, посадили на шест, в таком виде прокатили по главной улице, а потом спросили, как это все ему понравилось. "Все это очень достойно, - ответил этот человек. - Но если бы не связанные с этой церемонией знаки почета, я бы предпочел убраться на своих двоих!"

Войдя в комнату, Густав Ваза Фокс откладывает цилиндр, и обменивается с Линкольном рукопожатием. Оставшись вдвоем, тот становится очень серьезен.

- Я только что разговаривал с генералом Мак-Клелланом. Может так случится, что в ближайшие дни главным препятствием успешной компании на Полуострове окажутся батареи, блокирующие нижний Потомак. Давайте окончательно решим вопрос относительно кораблей, которые мы привлечем для этой операции.

 

 

- Сэр, телеграмма!

Капитан Джон Марстон разворачивает листок. Вопреки обыкновению, телеграмма не передана семафором с берега, а доставлена дежурным яликом.

Повернувшись спиной к ветру, Марстон быстро пробегает записку. Уже этих шести строк хватило бы, чтобы усомнится в хрестоматийном изложении эпизода военно-морской истории, которое, бездумно переписываемое, будет полтора столетия кочевать из одно публикации в другую:

 

Отправьте "Cант-Лоуренс", "Конгресс", и "Кумберленд" в реку Потомак. Остальные корабли расположите на Хемптонском рейде, как сочтете наилучшим, посоветовавшись с генералом Вуллом. Используйте буксирные пароходы. Я постараюсь помочь вам, прислав пару пароходов из Балтимора.

Постарайтесь не допустить никаких промедлений.

Гедеон Уоллес, морской секретарь.

 

Рассеянно складывая телеграмму, капитан Марстон поворачивает голову. "Конгресс", и "Кумберленд" находятся там же, где их поставили полгода назад, у мыса Ньюс. А вот "Cант-Лоуренс" стоит в нескольких девятках метров от его "Миннесоты".

Надлежит решить несколько вещей. Например, как быть с оставшимися кораблями. Собственно, если "Cант-Лоуренс", "Конгресс", и "Кумберленд" уйдут к Вашингтону, на рейде останется всего два больших корабля. Координация действий которых осложняется еще из-за того, что у "Миннесоты" неисправна машина.

 

 

 

Другую примечательную депешу этим вечером получит коммодор Бьюкенен, Когда он будет читать письмо, подписанное морским секретарем Стивеном Меллори, и помеченное грифом "Секретно", в его голове пробежит масса интереснейших мыслей. Например, совершенно мельком, он подумает, что дилетанты хоть и превосходят профессионалов порой в свежести взглядов на проблемы, но безнадежно им уступают в понимании самых элементарных вещей.

Вот полный текст письма:

Сэр, я предлагаю вам обдумать нападение "Виргинии" на Нью-Йорк. Может ли "Виргиния" отправится в Нью-Йорк, атаковать и поджечь город? Я не сомневаюсь в том, что она может благополучно достигнуть Олд-Пойнта, и при хорошей погоде и спокойном море может несомненно отправится в Нью-Йорк. Войдя в залив, она могла бы обстрелять город и сжечь склады. Такое событие затмило бы собой все великолепие морских сражений, навеки прославит каждого участника, и нанесет удар, от которого враг уже никогда не сможет оправиться. Мир бы был потрясен. Банкиры бы забрали свои капиталы из города. Нью-йоркское адмиралтейство, его склады и вся приморская часть города была бы разрушена, и одно единственное судно сделало бы больше для защиты нашей независимости, чем несколько военных операций.

Может ли корабль отправится туда? Сообщите мне, что вы думаете об этом.

 

 

Ближе к вечеру ветер ослабнет, волнение утихнет, и пришедшим в себя механикам "Монитора" удается снова запустить машины. На башней броненосца вновь взлетает фонтан воды. Можно с чистой совестью бросить рукоятки ручных помп. Кто-то из офицеров - кажется это Данна Грин - вспоминает, что команда не получала ни обеда, ни ужина. Никто их и не готовил. Отдается приказ раздать хлеб. Больше кормить людей нечем.

Новая череда неприятностей начнется с наступлением темноты. Волнение опять усиливается, корабли швыряет в разные стороны и ослабевший буксирный трос вдруг наматывается за лопасть колеса "Сет-Лоу"…

Ничего об этом не зная, коммодор Бьюкенен всматривается в темноту. Час с лишним назад в устье Элизабет отправилась два гребных катера, и только что сигнальщик сообщил, что видит проблеск огня в темноте, и что…

- Они возвращаются, сэр!

- Ты уверен, что видишь их?

- Да, сэр.

Со стороны Норфолка проблескивает несколько огней, но силуэты зданий неразличимы на фоне соснового леса. Впрочем, возвышающийся флагшток форта Норфолк разглядеть можно. А также голые мачты бывшего линкора «Соединенные Штаты»

- Я тоже их вижу, сэр! - произносит Роберт Минор.

Минутой спустя приближающийся весельный катер видят все, стоящие на крыше броневого каземата. Темная тень медленно скользит к стоящему на якоре броненосцу. Слышится плеск речных волн, почти неразличимые голоса, топот ног по деревянному приставному трапу. Первый человеческий силуэт возникает над линией борта, тяжело выпрямляется на палубе.

- Сэр?

Бьюкенен узнает голос.

- Докладывайте.

- Сэр, мы прошли почти за остров Гранли. Мы посоветовались и пришли к общему мнению. Ночью, без маяков и бакенов, мы не можем взять на себя ответственность провести по фарватеру судно такой осадки.

Небольшая пауза.

- Огни на преградах зажжены?

- Да, сэр. Но этого недостаточно, чтобы безопасно провести корабль в двадцать два фута осадкой.

- Это общее мнение?

- Да.

Пока идет этот диалог, последний из пяти лоцманов присоединяется к коллегам. Как можно понять, отдельного мнения не прозвучит.

- В таком случае, мистер Джонс, прикажите дать отбой. Команде отдыхать. Нападение переносится на завтра.

 

Утро восьмого марта встречает людей дыханием весны. Вставляя в ниши фальшборта коечные сетки, матросы шлюпа "Кумберленд" видят над собой удивительно прозрачное, ясное небо. Несмотря на эти, и прочие умировотворяющие душу признаки, на лице капитана Ретфорда можно угадать какое-то неясное беспокойство.

- Лейтенант Моррис!

- Да, сэр? - старший офицер "Кумберленда", оглядывается.

И подходит к Ретфорду.

- С берега передали - капитан Марстон хочет незамедлительно видеть меня на "Миннесоте", - сообщает тот. - Какое-то важное совещание.

- Совещание?

Есть повод для озадаченности. Сегодня утром с "Кумберленда" увидели три парохода, стоящих в двенадцати милях вверх по реке Джеймс. Как бывало и раньше, конфедераты перевели их туда под прикрытием ночной темноты. Пусть дело опять закончится обменом выстрелами с предельной дистанции, но все равно непонятно, для решения каких вопросов нужно отзывать командира "Кумберленда" на другой конец залива.

- Я отправлюсь на "Зуаве", - сообщает Ретфорд. - Если мятежники опять захотят попрактиковаться в стрельбе, как и раньше, поставьте корабль на шпринг, и ответьте.

- Разумеется, сэр, - подтверждает Моррис. - Не в первый раз.

Ретфорд усмехается.

- Боцман! Передайте на "Зуав" - пусть поднимут пары и подойдут ближе.

Канонерка "Зуав" - бывший буксир, построенный для навигации на реке Гудзон - находится на Хемптонском рейде с начала февраля. Вооруженный двумя пушками, ночью, держась под парами, пароход патрулирует реку, а днем исполняет обязанности буксира и посыльного судна.

- Будут еще какие-то распоряжение, сэр?

- Нет. Обычная проверка оружия, после чего люди могут отдыхать. И еще, - Ретфорд поднимает голову. - Паруса.

- Понял, сэр. Я распоряжусь.

Ретфорд кивает. Уже собираясь спускаться в шлюпку, он снова оглядывается на Морриса:

- Кстати, лейтенант! А когда вы последний раз сходили на берег?

- Не так давно, сэр. Десять дней назад у меня был случай прогуляться по Хемптону,

Ретфорд кивает:

- Я и забыл. До сецессии, наверное, это было чудное место. Мятежники могли бы не разрушать его.

- Вы думаете, сэр, это они разрушили дома?

- А вы что думаете?

- Я думаю, к этому руку приложили негры. Я заходил в епископальную церковь - уж явно не мятежники снимали надгробные камни и рылись в могилах.

Ретфорд недобро усмехается.

- Да, пожалуй, - говорит он. - Ну, что же, лейтенант, успехов вам. Если придется задержаться, я верну "Зуав", а сам возвращусь берегом.

Никто не может представить, сколь насыщенным окажется этот день. Ни допивающие утренний кофе матросы, ни Ретфорд, испытывающий более чем смутное беспокойство, ни Моррис, не в первый раз заменяющий командира корабля. Отдавая боцману приказ приспустить намокшие под ночным дождем паруса, он не вспоминает о "Мерримаке", упоминания о котором давно стал на корабле дежурной шуткой.

А между тем, события уже бьют ключом. Этим ранним утром, еще до того, как сигнальщики "Кумберленда" заметили стоящие выше по течению пароходы, в Белом доме появился генерал Мак-Клеллан. В Вашингтоне упорно муссируются слухи, что командующий армиями Союза собирается сдать столицу и федеральное правительство противнику. Сообщив генералу, что сам он этим слухам не верит, президент Соединенных Штатов знакомит его с приказами по армиям, которые он составил, с генералом не советуясь.

 

- Мистер Джонс, прикажите сыграть общий сбор!

- Есть, сэр! – Кетсби Джонс поворачивается к боцману. – Мистер Хаскер, сыграть общий сбор!

На батарейной палубе «Виргинии» раздается барабанная дробь и звук горна. Следует топот множества ног, лязганье разбираемого оружия, и почему-то грохот опрокинутой в камбузе кастрюли. В лучах света, падающего из открытых верхних люков, выстраивается сдвоенная шеренга артиллеристов, кочегаров, морских пехотинцев - многие из которых, до того, как подняться на борт бывшего линкора «Соединенные Штаты», никогда не топтали палубы военных кораблей.

- Вот что я вам скажу, парни, - произносит Бьюкенен в наступившей тишине. – Сейчас мы разведем пары, поднимем якорь, спустимся по реке, и нападем на эскадру янки. Мы или погибнем сами, или очистим рейд от их кораблей. Дело предстоит опасное, и поэтому те, кто не хочет на него идти, может собрать свои мешки и гамаки и отправляться на берег.

При этих словах стоящий между лейтенантом Давидсоном и лейтенантом Виттом лейтенант Вуд едва заметно ухмыляется.

- Вместо них в Луизианском полку найдется достаточно храбрых людей, которыми я заполню опустевшие места, - продолжает Бьюкенен. – Итак - те, кто не чувствует себя достаточно сильными для предстоящего дела, может выйти из строя.

Таких нет. Между прочим, хотя о предстоящей атаке во всеуслышанье объявлено только что, если выглянуть в орудийный порт, или подняться на палубу, можно видеть, что берега и воды реки непривычно оживлены. Масса суденышек болтается между берегами, и эти люди явно чего-то ожидают.

- В таком случае, снимаемся с якоря! Мистер Рамсей, прикажите развести пары!

На броненосце "Виргиния" поднимают пары, а в Вашингтоне президент Линкольн, попрощавшись с генералом Мак-Клелланом и вызванными в Белый дом командирами дивизий, пожмет руку вошедшему Густаву Фоксу. Тому предстоит узнать, что…

- Наши генералы приняли план высадки на Полуострове.

 

- Наши генералы приняли план высадки на Полуострове - восемью голосами против четырех.

Имеется с виду Виргинский полуостров. Таким образом, план операции, который войдет в историю как "компания Полуострова", принят окончательно.

- Позвольте вас поздравить, мистер Линкольн, - произносит Фокс.

И встречает иронический взгляд президента Соединенных Штатов. Тот снова откидывается в кресло:

- Вот уж не знаю, есть ли с чем меня поздравлять. Меня все время тревожат недобрые предчувствия. Например, что нашего генерала мятежники просто запрут на полуострове, как в бутылке.

- У нас ведь есть флот, - замечает Фокс. - Который, если надо, эвакуирует армию, и перевезет ее в другое место.

- Так-то оно так, - подтверждает Линкольн. - Но только мы затеваем все это дорогостоящее для бюджета предприятие вовсе не для того, чтобы перевезти почти стотысячную армию в соседний штат, а потом отвезти ее обратно. Кстати, о флоте! Я ведь вызвал вас из-за этого.

Фокс кивает, присаживаясь на стул. Он даже догадывается о непосредственной причине.

- Дядюшка Гедеон в затруднении, а я тем более, - продолжает Линкольн. - Из тех телеграмм, которые он мне дал прочесть, можно понять, что заместитель коммодора Гольдсборо опасается ослабить свой отряд. Я был почти уверен, что у форта Монро стоит самое большое соединение кораблей в нашем полушарии. Теперь же я вдруг узнаю, что на одном корабле неисправны машины, другой не имеет сформированного экипажа. А генерал Вулл телеграфирует, что броненосец, который мятежники построили из сгоревшего фрегата, вопреки тому, что пишут в газетах, на самом деле способен доставить нам кучу неприятностей. Одним словом, капитан, у вас есть какие-либо важные причины, которые удерживают вас в Вашингтоне?

- Только моя деятельность во благо нации.

- В таком случае, капитан, во имя этой нации вам сейчас надо отправится к форту Монро, и самому выяснить, как обстоят дела. Может так случится, что от того, сумеем ли мы очистить Потомак, будет зависеть судьба всей компании.

- Разумеется, мистер Линкольн. Я отправляюсь немедленно. Даже не позавтракав, - Фокс бросает взгляд на часы.

- Отлично! Самое лучшее, если вы отправитесь к форту Монро на одном из буксиров, которые дядюшка Гедеон отправит из Балтимора. Заодно, вы встретите "Монитор" и составите о нем свое впечатление.

В это время, все еще не зная о том, что место их якорной стоянки скоро станет опорной точкой для поворотного рычага Истории, матросы "Кумберленда" развешивают на снастях выстиранное белье. Что же касается "Виргинии"…

 

После пребывания в машинном отделении солнечный свет кажется ослепительно ярким. Поднявшись на крышу каземата через носовой люк, Рамсей видит офицеров броненосца собравшимися возле боевой рубки. Дальше, соблюдая дистанцию, расположились матросы и морские пехотинцы. В общем, наверху все, кроме кочегаров и машинной команды.

Оглянувшись, Бьюкенен замечает главного инженера:

- Как машины, мистер Рамсей?.

- Они, отлично работают, сэр.

Бьюкенен задерживает взгляд, и ничего больше не сказав, отворачивается. Чуть помедлив, Рамсей дергает за рукав одного из лоцманов:

- Вы бросали лот?

- Да, мистер Рамсей, - ответствует тот. - "Виргиния" дает больше восьми узлов. Почти девять узлов.

Рамсей удивлен.

- Это же больше, чем она давала, будучи фрегатом!

Видимо, и в самом деле так. "Роли" и "Бофор" идут впереди, а если оглянуться, то можно увидеть следующий в отдалении маленький колесный невооруженный пароход с дивным названием: «Гармония».

Еще несколько минут, проветривая легкие, механик стоит рядом с офицерами и лоцманами. Непрошеная свита – от «Гармонии» до маленьких рыбацких челноков, продолжает следовать за броненосцем, который напоминает погруженного в воду неторопливого бегемота. Блеск нефтяного состава, которым обмазаны борта "Виргинии", только усиливает впечатление.

- Лево руля!

- Сэр, мы не успеем сделать поворот.

- “Виргиния” не отличалась маневренностью еще в бытность фрегатом.

- Лейтенант Джонс, прикажите “Бофору” принять буксир.

- Есть, сэр! – лейтенант Джонс поднимает рупор. - Эй, на “Бофоре”!

На стоящем у форта Монро "Роаноке" в это время начинается совещание, содержание которого станет достоянием реки Леты. Не только автор послевоенной официозной американской монографии, но и видные чиновники морского ведомства, начиная с Густава Фокса, уже с завтрашнего дня приложат немало труда, чтобы скрыть факт, что на этом совещании обсуждалась отправка кораблей в реку Потомак.

 

- Я думаю, та штука, наконец, идет к нам, сэр! - квартирмейстер “Конгресса” тычет пальцем в сторону дымов, поднимающихся над южным берегом.

- Какую “штуку” ты имеешь в виду?

- Ту штуку, которую мятежники делали в Норфолке, сэр!

Еще раньше дымные клубы замечают с "Зуава". Вернувшаяся к мысу Ньюс, канонерка стоит у причала с погасшими топками. Впрочем, с мачты "Конгресса" устье реки Элизабет просматривается лучше. Десять минут спустя поднявшийся на квартердек лейтенант Смит получает более подробную информацию: из устья реки появился большой пароход без мачт и три канонерки.

Такой же доклад выслушивает и лейтенант Моррис. Кроме этих дымных столбов, ничто не предвещает судьбоносных событий. Уже пробита первая склянка, на снастях по-прежнему болтается вывешенное для просушки матросское белье, а шлюпки, во избежание лишней возни при спуске, висят на выстрелах над водой.

- Мистер Белл, прикажите очистить снасти и сыграть «Все наверх!»

- Есть, сэр!

 

По мере приближения к устью реки панорама залива раздвигается вширь. Два федеральных корабля, с их четкими, классическими очертаниями мачт и белыми полосами вдоль орудийных портов, выглядят величественно и торжественно, несмотря на развешенные на снастях разноцветные лоскутья сохнущей материи. Дальше, на берегу можно угадать позиции береговой батареи и палатки военного лагеря.

По мере приближения видно, что белье со снастей исчезает. Стоящий у мыса Ньюс пароход - вообще-то, это канонерка "Зуав" - подняв пары, направляется навстречу конфедератской флотилии.

Звучит боцманская дудка.

- Всем на орудийную палубу!

Топот ног, голоса - только кастрюля на этого раз не гремит. Команда выстраивается в том же порядке, что и утром: офицеры, морские пехотинцы, артиллеристы…

- Матросы! - голос коммодора Бьюкенена звучит чеканно. - Через несколько минут вы будете иметь возможность показать свою верность нашему общему делу. Помните, что вы сражаетесь за свою страну, и за свои очаги. Конфедерация ждет, что каждый из вас исполнит свой долг. Все по местам!

Замешкавшийся Рамсей оглядывается - его дергает за рукав один из его машинистов:

- Сэр, у нас сейчас остался последний шанс получить завтрак. Перед тем, как откроют пороховые погреба, все плиты в камбузе будут затушены, и сам камбуз закрыт.

На пути в камбуз Рамсей может видеть, как помощник хирурга раскладывает на обеденном столе медицинские инструменты и охапки корпии. Аппетита зрелище не прибавляет, и оказавшись в камбузе, он вдруг обнаруживает, что совершенно не хочет есть. И выпивает только чашку кофе.

Бьюкенен тем временем снова поднимается на крышу каземата. "Виргиния" минует остров Гранли. Переговорив с лоцманами, и оценив ситуацию, Бьюкенен приказывает отдать буксир.

 

Раздается выстрел нарезного орудия. Подошедший ближе "Зуав" открывает огонь из носовой пушки. Она дает шесть выстрелов, а потом канонерка поворачивает назад. Орудия конфедератов молчат. Пароходы по мелководью поворачивают к мысу Ньюс, а броненосец скользит прежним курсом, привязанный к основному фарватеру своими двадцатью двумя футами осадки.

На какое-то время, скрытый поворотом берега, он вообще пропадает из вида. Кому-то даже кажется, что "Кумберленд" не примет участия в битве. Глядя на облака угольного дыма, растущие у форта Монро, можно представить, что армада кораблей сейчас двинется навстречу конфедератской флотилии, разделав ее прежде, чем стоящие у мыса Ньюс парусники сумеют приблизиться к месту свалки.

Офицеры "Кумберленда" собираются на квартердеке вокруг лейтенанта Морриса. Уже очевидно, что капитан Ретфорд не успеет вернуться на корабль. Моррис отдает распоряжения ровным и негромким голосом. Впрочем, их не очень много, и в основном они касаются постановки корабля на шпринг. Второй якорь уже отдан, и "Кумберленд" медленно разворачивается поперек течения.

Все остальное давно отработанно, и действия, и роли. Взгляд Морриса становится задумчивым, когда он оглядывается на полоскающийся на вершине фок-мачты флаг, но его отвлекают трое солдат 20-го Индианского полка. Утром они явились на корабль проведать приятелей, и теперь, обнаружив, что вернуться на берег не так-то просто, они просят…

- …присоединится к вашим артиллеристам, сэр!

Моррис показывает в сторону носовых орудий:

- Идите туда, парни, и поступайте в подчинение лейтенанта Сельфриджа!

Пороховой дивизион, не торопясь, принимается поднимать из погребов тринадцатифунтовые картузы. Времени на это более чем достаточно. Никто из этих людей - ни спокойно ожидающие у своих "дальгренов" артиллеристы, ни матросы порохового дивизиона, ни морские пехотинцы, которые, по боевому расписанию, обслуживают два ближайших к корме орудия - никто из них не представляет, что произойдет в ближайшие три часа.

Может быть, лейтенант Моррис что-то понимает лучше их. Он подзывает старшего боцмана:

- Мистер Белл! Пошлите человека на фок-мачту. Прикажите ему приколотить флаг гвоздями.

В это самое время на сигнальной мачте "Виргинии" взмывает сигнал "ближний бой". Конфедератские пароходы, стоящие в реке Джеймс, сейчас начнут поднимать пары, а капитан Марстон, собиравшийся двинуться на помощь стоящим у мыса Ньюс кораблям, неожиданно обнаруживает, что на борту его фрегата не оказалось лоцмана.

 

Привязанный к основному фарватеру, конфедератский броненосец медленно огибает отмель Милль-граунд. Ему потребуется на это около часа. Хотя это сражение войдет в историю, станет темой книг, картин и кинофильмов, причины, помешавшие стоящей у форта Монро "Миннесоте" быстро поднять пары, останутся так же скрыты, как и тема совещания, заставившего капитана Ретфорда отлучится с "Кумберленда". Не будет объяснений и тому факту, что так долго брался на буксир "Роанок".

Между тем, по приблизившемуся броненосцу открывают огонь пушки береговой батареи с мыса Ньюс. Следом за ней огонь открывают поворотные орудия "Кумберленда". Им отвечают носовые орудия конфедератских канонерок. Над водами залива разносится гул, стелится дым, но результатов стрельбы пока не видно. Броненосец продолжает идти на "Кумберленд", и его собственные пушки молчат. Крыша каземата давно пуста.

- Мистер Симмс, открывайте огонь! - командует Бьюкенен, когда до шлюпа остается меньше мили.

На часах четырнадцать сорок. Наблюдатели видят вспышку в носовой оконечности каземата. Потом доносится грохот выстрела. Пробив фальшборт "Кумберленда", и разметав коечные сетки, снаряд взрывается. Первое, что слышит сбитый с ног воздушной волной, лейтенант Хейвуд – это стоны. Девять его морских пехотинцев ранены и убиты. Сам лейтенант хоть и оглушен, но невредим.

Теперь, всем лагом, залп дает "Конгресс". У кого хорошее зрение, и кому не застил глаза пороховой дым, те видят, как отлетают или скользят по панцирю тридцатидвухфунтовые ядра. Броненосец отвечает выстрелами бортовых пушек. На "Конгрессе" ясно виден взрыв. Потом снова бьет направленное на "Кумберленд" носовое орудие. Этот выстрел еще убийственней. Повернув голову, лейтенант Сельфридж видит накренившееся орудие и лежащие вокруг тела. Потом он слышит стоны и замечает подносчика картузов, пытающегося подняться на нетвердых ногах. Остальные ранены или убиты. Руки державшего ганшпуг старшины оторваны по плечи. Он в сознании, но не издает ни звука.

- Мистер Белл! Прикажите стравить кормовую цепь, - приказывает Моррис.

В слабом приливном течении шлюп разворачивается очень медленно. Наконец, броненосец входит в зону действия бортовых орудий "Кумберленда". К этому времени Сельфридж обнаруживает, что первые и вторые номера его расчетов выведены из строя. Наполнив карманы капсюлями, он проходит вдоль своих уцелевших четырех пушек, собственноручно наводя и стреляя из каждой. Броненосец приближается…

Еще один образ, который может возникнуть у человека с художественной фантазией - это похоже на битву крокодила с лебедями. С южного берега залива, с валов батарей, со шлюпок и с борта "Гармонии" видны корабли и облака дыма, но не слышно грохота пушек - сильный ветер сносит звуки к северу. Зато слышен грохот конфедератских  береговых батарей - пользуясь тем, что проходящая фарватер "Миннесота" вошла в зону их досягаемости, они открывают огонь. "Миннесота" отвечает, и получив попадание в мачту, минует опасный участок. До мыса Ньюс остается миля с четвертью, когда корпус фрегата мягко вздрагивает, садясь на мель.

 

Попадания ядер ощущаются под казематом "Виргинии" как удары гигантской кувалды. Сами же снаряды, рикошетируя о наклонные стенки, пролетают дальше. Другие с шипением входят в воду, и поднятые ими брызги попадают даже в орудийные порты. Корпус "Кумберленда" разрастается, заполнив собой почти всю ширину смотровой щели.

- Двойной гонг! - командует Бьюкенен.

Удары колокола слышны очень хорошо, даже в машинном отделении - просто звучит он неожиданно. Переглянувшись с одним из механиков, Рамсей убеждается, что ему не померещилось.

- Стоп машина! - командует он.

Машины замедляют обороты, останавливаются... Снаружи гремят еще два пушечных выстрела, а потом слышится тройной удар гонга.

- Полный назад!

Находящийся на нижней палубе «Виргинии» Рамсей слышит грохот, несущийся со стороны кочегарного отделения. В первый миг ему кажется, будто взорвались котлы. Он видит отпрянувших от топок кочегаров. Корпус "Виргинии" содрогается. Кто-то теряет равновесие. Удержавшийся на ногах Рамсей ощущает, что палуба под его ногами начинает крениться.

 

С берегов видно, как содрогнулись мачты "Кумберленда" - смяв бревна изобретенного лейтенантом Сельфриджем противоминного бона, нос «Виргинии» врезается под основание грот-мачты. Слышен громкий устрашающий треск – этот звук вызвал чугунный бивень, проламывая дубовое днище "Кумберленда".

Спустя минуту, когда машины броненосца срабатывают "полный назад", становится ясно, что он застрял в накренившемся корпусе корабля.

Это тоже хорошо видно с берега - выпрямившись было, мачты "Кумберленда" начинают опрокидываться в противоположную сторону, теперь уже на "Виргинию". Сквозь зазоры между краями пробоины и чугунным клином поток воды врывается внутрь шлюпа. Медленно проседая, "Кумберленд" наваливается на застрявший в своем борту броненосец.

И тот тоже кренится на нос. Вода уже перехлестывает носовой фальшборт, и расчет орудия с ужасом видит подступающие к амбразуре волны - когда снова раздается жуткий треск. Как выяснится, чугунный таран треснул, обламываясь под тяжестью "Кумберленда". Освободившись от едва не утопившего ее противника, "Виргиния" выпрямляется.

- Джонс, пошлите человека в трюм, проверить носовую часть, - приказывает Бьюкенен.

В грохоте боя возникает пауза тишины - дула одних пушек еще дымятся, а в другие забиваются пыжи и картузы. Тишина эта еще более пронзительна оттого, что ощущается людьми, чуть было не оглохшими. Бьюкенен хватает рупор.

- Вы сдаетесь!? - кричит он.

В ответ раздается:

- Никогда!

Многие узнают голос лейтенанта Морриса. На крышу броненосца выскакивает человек. В следующий миг прилетевшее с "Конгресса" ядро разрывает его на две части.

Оторвавшись от "Кумберленда", броненосец некоторое время остается без движения. Дрейфуя по инерции, он разворачивается, оказавшись в положении почти борт о борт с медленно кренящимся шлюпом.

Хотя палуба "Кумберленда" уже скользкая от крови, оставшиеся на ногах люди продолжают заряжать пушки. И стрелять.

- Передать всем: целится не в борта, а в порты! - приказывает Моррис.

Туда же целятся из своих ружей морские пехотинцы, а также рассыпавшиеся по берегу стрелки 20-го Индианского полка. Огонь ведет береговая батарея, бортовые пушки фрегата "Конгресс" - одним словом, броненосец оказывается в эпицентре огня.

Кое-какие результаты эта стрельба все-таки дает. Одно из орудий, уже заряженное, слетая с лафета, разряжается. У другого…

- Отбит конец ствола сэр!

- Продолжайте заряжать, и стреляйте, как получится, - командует Джонс.

Его видят настолько часто, что можно подумать, будто старший офицер находится одновременно в нескольких местах.

- Банник! Заряд! Огонь!

- Держатся подальше от портов, берегитесь стрелков!

- Не прислонятся к стенам!

Последнее приказание осознанно не всеми. Кто-то в момент попадания оказался у стены каземата, и теперь бедняга опускается на палубу, и кровь сочится у него даже из ушей.

- Еще пороха!

- Снаряд для "номера шестого"!

Орудие с отбитым стволом продолжает вести огонь, хотя при каждом выстреле выброшенное из укороченного ствола пламя поджигает края орудийного порта.

 

Еще прежде, чем возвращается посланный в трюм матрос, становится ясно, что "Кумберленд" быстро проседает на нос. Часть людей отправлено к помпам, остальные продолжают вести огонь.

- Сэр, эта пробоина такого размера, что сквозь нее можно протащить фургон.

Может, это и преувеличение, но ясно, что корабль тонет. Носовой пороховой погреб уже затоплен, и подача зарядов идет из кормового погреба. Но через несколько минут пушки все равно замолкают - пришедший в движение броненосец смещается в носовой сектор.

Моррис оглядывается

- Боцман, людей в катер! Заведите буксирный конец на ту шхуну! Надо развернуть корабль лагом.

- Я понял вас, сэр!

Бортовая батарея "Конгресса" разражается еще одним залпом. Одно из ядер сбивает в воду остатки разбитого ялика, висящего на одной из шлюпбалок броненосца.

С нижней палубы "Кумберленда" слышны душераздирающие крики. За эти двадцать минут она наполнилась тяжелоранеными. И теперь, слыша плеск поднимающейся из трюма воды, многие осознают, что обречены.

Оценив ситуацию, Сельфридж приказывает:

- Орудие номер один - к носовому порту!

Пушку только начинают разворачивать, когда прошедший через фальшборт снаряд взрывается, разбрасывая в стороны живых, мертвых, и части тел. Сельфриджа снова щадит судьба, он невредим, но приподнявшись, он видит лежащее рядом тело лейтенанта Харрингтона. У него разбит череп.

Раненных и мертвых торопливо оттаскивают в сторону, и уцелевшие матросы первого дивизиона берутся за тали. Пушка подтаскивается к носовому порту, а номера сборного расчета определяются стихийно. Обязанности номера первого опять берет на себя Сельфридж. Ноги оскальзываются, ладони прилипают к древкам банников и ганшпугов, на которых порох смешался с загустевшей кровью.

Сельфридж успевает дать выстрел, когда матросы добравшегося до шхуны катера закрепляют буксирный конец. Моррис отправляет людей на кабестан - и через минуту убеждается, что глубоко просевший корабль развернуть невозможно.

 

Пока "Виргиния" расстреливает оседающий в воду "Кумберленд", лейтенант Смит, оценив ситуацию, приказывает обрубить якорные канаты.

На фрегате уже есть убитые и раненные. Можно предполагать, что теперь броненосец примется таранить "Конгресс". Звучит приказ поднять несколько парусов. Но ветер слишком слаб. Тогда передается сигнал на "Зуав". Подошедшая канонерка принимает буксир, и корабль оттаскивается к берегу, к спасительному мелководью.

Бросив взгляд в сторону форта Монро, Смит видит "Миннесоту", которая по прежнему сидит на мели. И, значительно дальше, буксируемый двумя пароходами "Роанок". Дымящая трубой "Миннесота" и в самом деле пытается сойти с мели, но, в довершение невезения, как раз начинается отлив, и содрогающийся машинами корабль все глубже проседает в морском иле.

 

Попытавшись развернуть "Виргинию", Бьюкенен убеждается, что это совсем непросто. Киль броненосца облеплен морским илом, и судно почти неуправляемо. Ко всеобщему удивлению, броненосец, дав передний ход, снова врезается в тонущий "Кумберленд", угодив под носовой клюз. Поняв, что попытки развернуться немедленно к результату не приведут, Джонс приказывает спуститься по течению, держась основного фарватера.

Три часа, тридцать пять минут. У расчета носового орудия «Кумберленда» заканчивается порох. Сельфридж пытается наладить поднос картузов из кормового погреба, но прежде чем он добегает до грот-мачты, раздается крик лейтенанта Морриса:

- Мы сделали все, что могли! Теперь каждый сам за себя!

Видимо, еще не все - носовое орудие "Кумберленда" дает последний выстрел. А потом вода захлестывает носовой порт и стремительным потоком разливается по орудийной палубе.

Те, кто еще на ней задержался, торопливо поднимаются по трапам: раненные, здоровые, держащиеся на ногах, и способные только ковылять. Самые проворные, пробежав через квартердек, соскальзывают в пришвартованный за кормой "Кумберленда" челнок. Боящиеся плавать взбираются на мачты. Несколько человек сбрасывают за борт запасную рею. Впрочем, еще до сражения лейтенант Моррис приказал спустить на воду все шлюпки. Две из них, самые большие, невредимо покачиваются на воде.

Сельфридж оставляет орудийную палубу одним из последних. "Кумберленд" основательно накренился на левый борт, и подбежавший к трапу лейтенант обнаруживает, что его путь к спасению прегражден двумя препятствиями. Во первых, ведущий на верхнюю палубу трап задрался практически вертикально. И на этом трапе, загораживая люк, копошится толстый барабанщик Джослин, почему-то не желающий расставаться со своим барабаном. Поэтому, исполняя букву приказа "каждый за себя", Сельфридж подскакивает к орудийному порту, избавляется от мундира и шпаги, выбирается через порт и бросается в воду.

Отплыв на безопасное расстояние, он оглядывается. Корма "Кумберленда"  круто задрана вверх. Вокруг плавают предметы и люди - около сотни людей, среди которых можно заметить и барабанщика, плавающего на собственном барабане. Проплыв еще дальше, Сельфридж встречает лейтенанта Морриса.

Кумберленд тонет все быстрее. Войдя в воду полностью, его корпус вдруг выпрямляется, и теперь корабль погружается почти вертикально, с выпрямленными мачтами. Кто-то кричит первым, кто-то поддерживает крик, и вскоре над водами залива разносится помноженное на сотню глоток "ура!".

Когда над поверхностью остаются только мачты, киль касается дна. Когда корпус плотно усаживается в донный ил, над водой остаются торчать только верхушки мачт. Над самой высокой из них треплется на ветру прибитый гвоздями звездно-полосатый флаг.

 

Поднимаясь выше по течению, "Виргиния" остается мишенью для береговых батарей. Впрочем, броненосец не только выдерживает огонь, но и отвечает. Кажется, его бомбы заставили замолчать пару береговых пушек, и взорвали стоящий у причала пароход.

Впервые за время сражения лейтенанту Вуду выпадает случай открыть огонь из своего кормового нарезного орудия. Он успевает бросить три снаряда, с удовлетворением отмечая последовавшие взрывы. Освободив киль от ила, "Виргиния", наконец, разворачивается на фарватере. Прекратив стрелять, Вуд узнает следующую новость - корабли из реки Джеймс прорываются на соединение с "Виргинией".

Так оно и есть: не дождавшийся нападения ночью, и слушавший до трех часов дня канонаду, коммодор Таннер решил, что настал его час. И три его вооруженных парохода спускаются по течению реки Джеймс, обстреливаемые пушками береговых батарей. За их судьбу стоит опасаться, но, по счастью, артиллеристы янки берут слишком высокий прицел. Как выяснится потом, большинство ядер, бомб, шрапнели и картечи безвредно пролетает сквозь снасти, серьезных повреждений не причинив. Правда, один из снарядов попадает в котел "Патрика Генри". Несколько человек ранено, а четырех кочегаров вытаскивают наверх, обваренных паром. Один из них к вечеру умрет.

 

- Неужели они уходят?

Маневр "Виргинии" не всеми понят правильно. Есть повод для заблуждений. Тем более, сбит флагшток броненосца, а новый флаг еще не поднят.

И время для догадок есть - на выполнение разворота броненосцу потребуется около получаса. За это время выбравшийся на берег Моррис успевает переодеться в сухое, и отогреться после купания в холодной воде. Вокруг него собираются офицеры и матросы "Кумберленда". Есть возможность произвести перекличку. Результаты не окончательные, но ясно, что отсутствует не меньше трети людей. Лейтенант Харингтон убит - это подтверждает закутанный в солдатское одеяло лейтенант Сельфридж. Нет Джона Ленхарда, судового капеллана. Если он не подаст о себе вестей, то станет в списках флота первым американским судовым священником, погибшим в бою.

- Виски, джентльмены?

Предложение поступает от вошедшего в палатку лейтенанта 20-го Индианского полка. Переглянувшись с Сельфриджем, Моррис соглашается, что…

- Это хорошая мысль, лейтенант.

Сельфридж мрачно кивает. Если из всех кораблей основную тяжесть боя вынес "Кумберленд", то из всех подразделений команды больше всего потерь понес его, лейтенанта Сельфриджа, первый дивизион. Почти половина людей погибло.

Впрочем, сражение не закончилось. Участившаяся канонада возвещает о прорыве конфедератских пароходов из реки Джеймс. Возвращая благодетелю опустевшую флагу, офицер "Кумберленда" узнает что…

- "Мерримак" снова идет сюда, джентльмены.

Моррис и Сельфридж выходят из палатки. То, что произойдет, стоит увидеть. Какой-то молодой матрос даже взбирается на высокую сосну. Отсюда он может разглядеть "Миннесоту" по прежнему торчащую на отмели, несмотря на усилия дымящих возле нее буксиров. Еще два буксира тянут "Роанок", но он довольно далеко от мыса Ньюс. Куда дальше, чем броненосец.

"Виргиния" выходит на "Конгресс" с кормового сектора. И открывает огонь.

 

В последующий час над водами Хемптонского рейда продолжают греметь пушки. Пароходы конфедератов поддерживают огонь броненосца из нарезных орудий, держась на дистанции. Участвует даже оправившийся от повреждений "Патрик Генри".

Положение "Конгресса" безнадежно. Сидя на мели, он может ответить "Виргинии" только двумя поворотными орудиями. Потом и те замолкают. Взрывы бросаемых броненосцем бомб опустошительны. Одно из поворотных орудий сбито с лафета, у второго разбит ствол. Вокруг лежат трупы артиллеристов.

Четыре часа, тридцать минут. Пендеграст узнает, что лейтенант Смит убит. Он следующий по старшинству. Как выясняется, Смит погиб еще десять минут назад. Палуба фрегата разбита и залита кровью, все пушки молчат.

- Дальнейшее сопротивление бесполезно. Поднять белый флаг!

 

- Глядите! Они поднимают белый флаг!

Поднято даже два белых флага - один на фок-мачте, один на носовом флагштоке. Хотя на гафеле по-прежнему поласкаются "звезды и полосы".

Пушки замолкают одна за одной. Наступает тишина.

- Просигнальте на "Бофор" и "Роли" - принять капитуляцию корабля и снять экипаж! - приказывает Бьюкенен. И смотрит на своего флаг-офицера. - Пойдемте, подышим свежим воздухом!

Под панцирем "Виргинии" возникает стихийная суета. Если предоставить матросов самих себе, почти вся команда выберется на крышу. Звучит голос лейтенанта Джонса, и люди в очередной раз удивляются, насколько он громок:

- Лейтенанты, вернуть людей к орудиям, и быть готовыми к бою! Доктор Гарнетт, займитесь вот этим беднягой! Мистер Стемпл, пройдитесь по общей палубе, и позаботьтесь о противопожарных средствах! Мистер Хаскер, соберите команду ялика и будьте наготове! Мистер Линдсей, спуститесь в носовую часть, и хорошенько ее осмотрите!

Бьюкенен и его спутники тем временем поднимаются на крышу каземата. Можно любоваться батальным пейзажем - торчащими из-под воды верхушками мачт "Кумберленда", избитым взрывами "Конгрессом", застрявшей на мели "Миннесотой", и держащимися поближе к форту Монро остальными кораблями эскадры.

Можно оценить и собственные разрушения. Дымовая труба пробита в нескольких местах, сбиты поручни, шлюпки, и на полосах железа, которыми обшит каземат, видны вмятины и следы ударов. Впрочем, ни одна из них не разбита.

- Лейтенант Минор, распорядитесь, чтобы подняли новый флаг. Какой это будет у нас по счету?

Выясняется, что третий. И что запасного флагштока нет.

- Тогда закрепите вместо флагштока абордажную пику!

- Как думаете, джентльмены, имей мы в распоряжении прежний паровой фрегат, мы сумели бы добиться таких результатов?

Это, конечно, риторический вопрос.

- Сколько людей мы потеряли, джентльмены?

- Одного человека убитым. Как звали этого беднягу?

Вспоминается имя "бедняги", которого угораздило выскочить на крышу броненосца.

- Зачем он вообще выскакивал?

- А сколько раненных?

Время на болтовню есть. С "Бофора" на воду спускается уцелевшая шлюпка. После трех часов беспрерывной пальбы тишина по-своему оглушительна.

Впрочем, участники сражения слышат разные оттенки тишины. Наверное, для лейтенанта Пендеграста, ожидающего у трапа катер с "Бофора", она окрашена траурными нотами. Поднявшийся на борт первым, гардемарин Буфорн видит картину полного разгрома. Палуба завалена обломками и обагрена кровью.

- Я лейтенант Пендеграст, теперь первый по старшинству офицер корабля. Это моя шпага, а это шпага лейтенанта Смита.

Как нетрудно догадаться, гардемарин впервые принимает капитуляцию корабля.

- Я думаю, лейтенант, вам лучше самому отдать шпаги капитану Паркеру. А почему вы до сих пор не спустили "звезды и полосы"?

Теперь затрудняется с ответом Пендеграст. Видимо, добровольцев не нашлось, а сам он, почему-то, не отдал соответствующего приказа. На лице гардемарина возникает понимание. Он ведь тоже отдавал честь флагу с тринадцатью бело-красными полосами.

- Хорошо, сэр, - произносит он. - Садитесь в шлюпку. Я спущу флаг собственноручно.

Подошедший "Роли" тоже становится у борта "Конгресса". Гардемарин Буфорн отправляется спускать "звезды и полосы", а Пендеграст вместе с остальными офицерами и разоруженными морскими пехотинцами переправляется на "Бофор". Где, наконец, отдает шпаги капитану Паркеру.

- Вы старший офицер корабля? - уточняет Паркер.

- Не совсем. Старшим офицером был лейтенант Джозеф Смит. Он же исполнял обязанности командира корабля.

- Лейтенант Смит - я правильно помню, что это сын коммодора Джозефа Смита, начальника бюро адмиралтейств и доков?

- Именно так, сэр. Что мне делать теперь?

Капитан Паркер смотрит задумчиво.

- Вы не могли бы вернуться на свой корабль, и распорядится переправкой своего экипажа на наши пароходы?

- Да, сэр.

- Отлично. Буду очень благодарен, если вы займетесь этим, лейтенант.

Спускаемый руками гардемарина Буфорна флаг "Конгресса" тем временем скользит вниз. Тишине вдруг приходит конец. С берега раздается нестройный залп из винтовок.

 

Кажется, первыми открывают огонь солдаты 20-го Индианского полка. К ним присоединяются пушки береговых батарей. По "Конгрессу" почти никто не целится, он защищен не сколько двумя белыми, сколько одним, не до конца спущенным федеральным флагом. Мишенью становится "Бофор". В короткое время фальшборт и надстройки парохода становятся дырявыми, как крышка перечницы. Палуба наполняется ранеными. Сам капитан Паркер бросается на палубу, и отдает приказания, сидя на корточках. Первыми из них оказываются "Полный вперед!" и "Лево руля!"

Другой мишенью делается группа людей на палубе "Виргинии".

Подбежавший к переднему трапу Джонс видит, как четверо матросов осторожно спускают капитана Бьюкенена на орудийную палубу. Он ранен. По его штанам стекает кровь. За ним приносят лейтенанта Минора. Он получил пулю в плече. На палубу кидаются одеяла, и судовому хирургу находится новая работа.

Очень скоро становится ясно, что обстрел не позволит снять с "Конгресса" оставшихся пленных.

- Джонс! Мы не должны оставить фрегат янки. Приказываю вам сжечь "Конгресс" с помощью каленых ядер.

 

- Сэр! Вы слышите?

Первые отзвуки канонады с огибающего мыс Генри "Монитора" услышаны еще до капитуляции "Конгресса".

- Может быть, это учебные стрельбы?

Чтобы лучше расслышать, Уорден поднимается на палубу, по которой по прежнему прокатываются океанские волны. Но это уже пустяки по сравнению с тем, что творилось сутки назад.

16:00. Уорден вслушивается…

- Это совсем не похоже на учебные стрельбы.

- Мне тоже так кажется, сэр.

Впрочем, на некоторое время канонада обрывается - это когда "Конгресс" выкидывает белый флаг.

- Может быть, просто перестрелка с береговой батареей?

…Эта ночь была подлинным кошмаром. Морская вода, проникавшая во все щели. Угарные газы, распространяющиеся по всем отсекам. Скрип ручных помп, плеск прорвавшейся воды, неровный ритм машин, меняющих обороты из-за скачков давления в котлах, и усталость, усталость - которую порой просто перестаешь ощущать…

Канонада возобновляется. Она становится и ближе, и громче. Возвращающийся из машинного отделения Грин встречает Уордена на общей палубе, у лестницы, ведущей в башню.

- Похоже, это "Мерримак", - высказывается Уорден. - Кажется, к началу представления мы опоздали.

Фраза эта звучит, когда загорается подожженный калеными ядрами "Конгресс". "Мерримак", он же "Виргиния", успевает обменяться выстрелами с сидящей на мели "Миннесотой". Лоцманы “Виргинии” сейчас начинают объяснять лейтенанту Джонсу все опасности вечернего прилива, когда Уорден отдает приказ…

- …готовится к бою. Проверьте башню, и снимите весь лишний такелаж. И еще раз проверьте переговорные трубы

Впрочем, до форта Монро еще двадцать пять миль. Канонада продолжается, но постепенно затихает. Закончив спор с лоцманами, лейтенант Джонс отдает приказ отойти к устью Элизабет. На сегодня битва закончена.

 

- Если мы не сойдем с мели с ночным приливом, утром с нами станет то же, что и с "Конгрессом", - высказывается капитан Ван Брюнт. - Когда начнется прилив, попробуем раскачать корабль, перекатывая пушки. Пушки начнем перекатывать через три часа.

Один из снарядов "Мерримака" разорвался в командирском салоне "Миннесоты", проделав сквозное отверстие от борта, до борта. Поэтому совещание идет в кубрике морских пехотинцев.

Почти с любой точки залива можно видеть горящий "Конгресс". И слышать взрывы. Они звучат, когда огонь добирается до очередного зарядного картуза или цистерны с порохом.

Генерал Вулл наблюдает за событиями с бастиона форта Монро.

- Пушки мы начнем перетаскивать сейчас, - заявляет он. - Поскольку наши корабли не способны защитить даже себя самих, следует перетащить на южные фасы как можно больше орудий.

Конфедератского броненосца не видно, он отошел в устье Элизабет, где и бросил якорь. Как можно догадаться, несмотря на проведенный в ратных трудах день, настроение его экипажа куда лучше, чем моряков уцелевших федеральных кораблей.

- Лейтенант Хенборн, вы отправили телеграмму в Вашингтон?

Начальник службы связи форта Монро недоумевает:

- Сэр, вы ее так и не продиктовали!

- Черт возьми! Ну так записывайте: “Военному министру, мистеру Стентону. Копия: генералу Мак-Клеллану. Комендант...”

- Подождите, сэр! У меня нет карандаша!

- Вы начальник связи, и у вас нет карандаша?

- Джентльмены, у кого из вас найдется карандаш?

Со стороны горящей “Миннесоты” доносится очередной взрыв.

 

Уже в сгустившихся сумерках "Монитор" приближается к форту Монро. От прибывшего на судно лоцмана Уорден узнает, что именно произошло. Пылающий "Конгресс" по прежнему виден хорошо, и на нем только что прогремел очередной взрыв.

Буксир отдан, и "Монитор" уже своим ходом минует горло залива, проходя между фортом и островком Рип-Рапс, мимо стоящих у форта транспортов и шхун, направляясь к стоящему на якоре фрегату "Роанок". Гремит цепь в якорном колодце, на воду спускается ялик, и через несколько минут Уорден пожимает руку капитану Марстону.

- Сэр, в общих чертах я уже осведомлен о том, что случилось.

Теперь есть возможность узнать дополнительные подробности. Оказывается, "Конгресс" был подожжен калеными ядрами после того, как по "Мерримаку" возобновили огонь пушки с берега, и уцелевшая часть экипажа добралась до берега вплавь. В том числе и офицеры, которых капитан Паркер перед началом обстрела вернул на "Конгресс", организовать эвакуацию команды.

- Как выглядит “Мерримак”?

- Внушительней, чем ваше судно. Большой покатый каземат, обшитый железом, - Марстон делает какие-то жесты, которые, по его мнению, должны помочь собеседнику представить описываемое. - Футов сто семьдесят длинной. Очень похоже на огромную черепаху. Скажите, лейтенант, ваше судно не захлестывает волнами?

- Во время шторма мы чуть не отправились на дно, - признается Уорден. - Этот корабль совсем не годится для действий в открытых водах.

- Чем он вооружен?

- Два одиннадцатидюймовых орудия Дальгрена.

- А снаряды?

- Есть бомбы, есть чугунные ядра, есть стальные снаряды. Но мы не успели их откалибровать, поэтому использовать их опасно.

- А заряд?

- Пятнадцать фунтов.

- Это максимальный заряд?

- Морской департамент рекомендовал употреблять именно этот заряд. Сколько попаданий получил "Мерримак"?

Марстон мрачно усмехается.

- Сами понимаете, точно сказать невозможно. Я думаю, он получил их достаточно. Достаточно, чтобы утопить любой из существовавших раньше кораблей. И я сомневаюсь, чтобы мы серьезно его повредили. С таким же успехом можно было швырять в него мячиками. Впрочем, говорят, взорвалось одно из орудий. Но это не помешало им расстрелять "Конгресс" из тех, которые уцелели.

Оба оценивают впечатления. Уорден выглядит усталым - полторы суток бессонницы скажутся на ком угодно. Марстон накануне неплохо спал, но сейчас явно не в настроении.

- Я думаю. расстрелять "Миннесоту" сегодня им помешал вечерний отлив. Значит, они появятся завтра. Капитан Ван Брюнт пытается снять фрегат с мели, но корабль крепко завяз в донном иле. Завтра…

Марстон не заканчивает фразы.

- Мне приказано по прибытии на Хемптонский рейд поступить в ваше распоряжение. Неофициально мне сообщили, что от вас я получу приказ следовать в реку Потомак. Я думаю, до получения дальнейших приказаний мне следует остаться здесь, на Хемптонском рейде.

- Я тоже так считаю, лейтенант. Я телеграфирую в Вашингтон, а до получения ответа приказываю вам оставаться здесь, и защищать "Миннесоту".

Взгляд капитана Марстона снова обращен в сторону "Монитора", который кто-то из матросов его фрегата уже успел сравнить с "коробкой из-под торта на плоте". В преддверии возможного боя на “Мониторе” убрали весь такелаж, и единственный фонарь горит с крыши орудийной башни.

- Ваш корабль не выглядит внушительно.

- А сколько пушек на новом "Мерримаке"?

- Десять, как можно понять.

- А он уничтожил два наших корабля с десятками пушек, сэр.

- Я искренне желаю вам удачи. Итак, это приказ - вы останетесь у "Миннесоты" и в завтрашнем сражении сделаете все, чтобы спасти ее. Если хотите, вы можете получить мой приказ в письменном виде.

- Нет, сэр, достаточно устного распоряжения. Есть еще одна проблема, - добавляет Уорден. - Лоцман. Тот, который привел нас сюда, отказывается остаться с нами у "Миннесоты".

- Я дам вам лоцмана, который не станет отказываться.

 

- Как себя чувствуете, сэр?

Большинство матросов "Виргинии" поднялось на крышу каземата, любоваться пожаром "Конгресса" и ожидать ужина. А этот вопрос звучит на орудийной палубе.

- Спасибо, лейтенант. Если честно - отвратительно. - отвечает Бьюкенен.

Он лежит на том же, забрызганном кровью одеяле, брошенном на палубу возле трапа, ведущего в боевую рубку.

- Скольких людей мы потеряли?

- Двоих убитыми, девятнадцать ранеными, сэр.

Солнце скрывается за лесистым берегом. Рядом бросили якоря другие корабли флотилии: "Бофор", "Роли", "Патрик Генри", "Джеймстаун" и "Цезарь". С "Патрика Генри" как раз приближается шлюпка, пассажир которой с любопытством рассматривают избитый снарядами броненосец. Над остатками его разбитой трубы дрожит теплый воздух.

Сидевший на носовой банке офицер перепрыгивает на палубу "Виргинии", и пройдя к каземату, забирается внутрь через орудийный порт.

- С удачным днем вас, джентльмены! Могу я видеть коммодора Бьюкенена?

Окружившие командира офицеры расступаются.

- Это я! - звучит в ответ. - А вы, если не ошибаюсь, капитан Таннер?

Старший командир эскадры Джеймса, бегло вскидывает руку к фуражке с конфедератской кокардой.

- Именно так, сэр! - докладывает он, разглядев Бьюкенена.. - Надеюсь, ваша рана не опасна, сэр?

Бьюкенен улыбается, хотя улыбка выглядит несколько вымученной.

- Тоже на это надеюсь. Вы вовремя пожаловали. Прежде всего, в каком состоянии ваши корабли? Я видел, как вы попали под огонь янки.

- Дело было довольно жаркое, сэр, - соглашается Таннер. - Но мы отделались легко - хотя на моем судне снарядом разбило один из котлов. К счастью, янки брали слишком высокий прицел.

 

Уорден возвращается с "Миннесоты" не один. Появившийся с ним офицер представляется как…

- Самуэль Говард, помощник штурмана. Я хорошо знаю эти воды.

Через несколько минут, подняв якорь, "Монитор" дает ход. Указания Говарда пока на редкость просты: править, держась на пылающий "Конгресс" – который сейчас в очередной раз взрывается, взметнув к небу фейерверк горящих обломков.

Через несколько минут, пройдя по подсвеченной огненными сполохами дорожке, броненосец приближается к "Миннесоте". За это время Грин и Говард успевают разговориться. Грин успевает рассказать кое-что о свойствах их небывалого броненосца, и в ответ услышать кое-какие детали сегодняшнего боя. В том числе те, которые старательно обойдут в своих рапортах федеральные офицеры…

"Миннесота" сидит практически на ровном киле, и никаких повреждений в темноте не заметно.

- Мистер Грин!

Оглянувшись и посмотрев вниз, Грин видит у основания лестницы Уордена.

- Да, сэр?

- У вас нет желания нанести визит капитану Ван Брюнту?

- Но…

- Просто я устал, - объясняет Уорден. - К тому же, лейтенант, вам не предстоит ничего сложного. Вы объявите капитану Ван Брюнту, что наш корабль явился на рейд, чтобы защитить "Миннесоту". Он, вероятно, скажет в ответ, что это не в наших силах. А вы ответите, что мы сделаем все, что сможем. Мне обязательно для этого отправляться на "Миннесоту"? Ну что, лейтенант, справитесь сами?

 

- Веселее, парни! Чего вы такие кислые?

Ночь в разорванных облаках, слякоть под ногами, негромкие голоса. Наверное, такие ночи Господь Бог специально создает для того, чтобы люди впустую перекатывали пушки, мучались бессонницей и кошмарами, и задавались бесполезными вопросами, на которые день нынешний все равно ответа не даст, а завтрашний подскажет сам. В то самое время, пока измученные матросы “Миннесоты” перекатывают пушки от борта в борту, в результате чего, вместо того, чтобы сойти с мели, фрегат еще сильнее увязает в морском иле, конфедеративные артиллеристы у станции Маннасас давно взяли свои полевые орудия на передки.

- Генерал, мои сапоги очень скоро развалятся. Многие парни добыли себе новую обувь благодаря янки, но из тех сапог, что мне попадались, ни одна пара не налезла. Я думал, что все-таки раздобуду их здесь, под Манассасом, а теперь, выходит, я пойду назад в тех сапогах, в которых пришел из Джорджии. И чего доброго, они развалятся окончательно прежде, чем я дойду до Раппаханока.

Придержав коня, генерал Джо Джонстон смотрит на этого парня приблизительно с таким же чувством, с каким Наполеон Бонапарт смотрел на своих “ворчунов”.

- А ведь я тебя помню, сержант! - говорит он вдруг. - Ты был в Седьмом полку Джорджии, когда мы давали перцу старине Мак-Доуэллу, не так ли?

Немало польщенный, сержант подтверждает, что именно так.

- Видишь ли, сержант, - продолжает Джонстон, - дело не только в том, что бы вы могли достать себе новые сапоги, а в том, что бы вернуться в них домой, а не сидеть до скончания века в приемной старика Линкольна. Это секрет, но я им с тобой поделюсь. Под Вашингтоном нам с тобой сейчас делать нечего. Я веду вас туда, где ты достанешь себе сапоги куда раньше, чем здесь. А эти развалится не успеют - ваш полк отправится на поезде. До встречи, парни! Вот увидите, Бог на стороне Правого Дела!

Этой ночью будет слышен шаг марширующих батальонов, скрип обозных колес, топот коней. Где-то в темноте вдруг затянут известную песню на мотив гимна "Счастливая земля Ханаана":

В краю Харперс-Ферри начался мятеж,

Джон Браун ждал помощи черномазых,

Но встретив губернатора старика Уайза,

Он услышал свой приговор

И достиг счастливой земли  Ханаана.

Судьбы песен бывают странными. Два с лишним года спустя по земле штата Джорджия пройдет армия янки. С минимальными обозами, добывая почти все необходимое снабжение "за счет местности" и опустошая все на своем  пути, солдаты генерала Шермана будут экономить патроны, забивая штыками телят и свиней - но они не будут жалеть пуль на натасканных на людей собак. Иногда, в марширующих колоннах будет слышаться песня на мотив "Счастливой земли Ханаана":

Тело Джон Брауна лежит в земле

Тело Джон Брауна лежит в земле

Тело Джон Брауна лежит в земле

Но дух его шествует по земле!

 

Этой ночью команда "Виргинии" заснет поздно. Будут неотложные работы по кораблю, запоздавший ужин – а после него матросы долго любуются пылающим "Конгрессом", пока тот не взорвется окончательно, разбросав вокруг пылающие обломки. Наведение порядка затрудняется тем, что офицеры не всегда узнавали своих подчиненных даже днем.

Койки будут развешены около часу ночи. Утром вставать тяжело, и некоторым кажется, будто они только что закрыли глаза. Пока команда расправляется с завтраком, раненных, в том числе и Бьюкенена, свозят на берег. Оттуда их переправят в морской госпиталь Норфолка. Возвращающийся на корабль судовой хирург велит старшине шлюпке совершить круг около броненосца. Картина, по сравнению со вчерашней, разительна. Леерные ограждения сорваны, ни одной стойки тента не уцелело, от дымовой трубы осталось меньше трети, у двух торчащих из амбразур орудий отбиты носовые части. На железных полосах, которыми обшит каземат, выделяются вмятины, оставленные тяжелыми снарядами. Их можно даже посчитать…

- Сколько у вас получилось, мистер Филлипс? - интересуется Джонс.

Он наблюдает за математическими упражнениями судового хирурга с крыши каземата.

- У меня получилось девяносто восемь вмятин, сэр.

Джонс кивает:

- Замечательно. Поднимайтесь наверх, сейчас поднимем якорь.

Филлипс бросает взгляд на судовую трубу. Он мог бы и сам заметить, что в последние минуты дым стал валить гуще. Потом Филлипс смотрит на часы. На них шесть часов, двадцать пять минут.

 

Со стоящего на якоре "Монитора" вражеская эскадра пока не видна. Ее скрывает туман, держащийся у южного берега. Этой ночью на "Мониторе" спали еще меньше, чем на "Виргинии". Некоторым вообще не удалось сомкнуть глаз.

Зато первые же лучи солнца освещают "Миннесоту", окруженную буксирными пароходами, в которые сейчас перегружаются мешки с продовольствием. Ночное перетаскивание пушек пользы не принесло, и теперь злосчастный корабль просто разгружают. Часть продовольствия просто летит за борт, и вокруг корабля можно видеть плавающие комки риса и бобов, намокающие мешки, пустые и полупустые ящики, и даже бутылки.

Можно видеть и проломы в бортах, проделанные снарядами нарезных пушек. Суета возрастает при известии, что конфедератская эскадра подняла пары и пришла в движение.

Офицеры "Монитора" узнают это в кают-компании. Кофе остается недопитым.

- Они хотят подойти южным фарватером, - сообщает Говард, поднявшись наверх, и оценив ситуацию. - Что будем делать, мистер Уорден?

- То же, что и прежде, - отвечает Уорден. - Готовится к бою. Мистер Келлер, мистер Тоффи! Поскольку переговорные трубы больше не действуют, вашей обязанностью станет передача сообщений между башней и ходовой рубкой.

Стоящие на палубе "Монитора" офицеры видят всплывшее над конфедератским броненосцем облачко дыма, затем слышат вой пролетающего над головами снаряда. Выпущенный с расстояния больше мили, тот безвредно исчезает в волнах.

Уорден оглядывается:

- Джентльмены, "Мерримак" нам представился. Полагаю, пора спускаться вниз.

"Миннесота" тем отвечает из носового поворотного орудия. На ее мачте взлетает сигнал "Атаковать противника". Сигнал предназначен для "Монитора", но там его никто не замечает. За последним из офицеров с глухим лязгом захлопывается дверь башни, и теперь приближающуюся флотилию конфедератов можно видеть только через пушечные амбразуры.

Уорден встречается взглядом с Грином.

- Отправьте им наше ответное приветствие, парни! - приказывает он.

И, не задерживаясь в башне, спускается на общую палубу. Она еще озарена светом, падающим из потолочных люков, но когда начинает работать механизм поворота башни, они закрываются, и теперь отсек освещается только дрожащими огнями боевых фонарей.

Флотилию противника теперь видят только лично наводящий пушку Данна Грин, поднявшийся в боевую рубку Уорден, лоцман Говард - ну, и, может быть, четверо или пятеро матросов, из тех, что стоят ближе к орудийным амбразурам. Остальные могут только слушать, догадываться, и ждать. Грохочет одно из орудий «Монитора», потом, с короткой паузой, второе.

- Мистер Келлер, спросите у капитана - можно ли продолжать огонь? - раздается из башни.

Келлер несется через кают-компанию в якорный отсек, откуда очень скоро возвращается с сообщением, что…

- Капитан приказал: не стрелять, пока он не даст приказа. Быть спокойными, неторопливыми, точно брать цель, и не тратить впустую снаряды.

 

- Я так понимаю, это тот броненосец, который янки строили в Нью-Йорке, - оторвав взгляд от щели, Кетсби Джонс оглядывается. - Откуда он здесь взялся? Передайте лейтенанту Симмсу: пусть откроет огонь по этому судну. Посмотрим, что из этого выйдет.

Через минуту высунувшееся в амбразуру носовое орудие дает выстрел. В прицел взята "консервная банка" удивительного судна, и как ни мала мишень, попадание удачно. Только вот результатов не видно. Когда развеивается дым, пригнувшиеся к амбразуре артиллеристы видят все так же идущее на них приземистое судно, состоящее, как может показаться, из "консервной банки", плотообразного основания, и еще ящика на носовой оконечности…

- Черт возьми! - произносит кто-то из матросов. - Это железная башня!

В башне "Монитора" попадание отдается гулким дробным грохотом. Кто-то из артиллеристов, не справившись с искушением, высовывается в орудийный порт. Втянув голову обратно, он одаривает всех широкой улыбкой:

- Отлично! Чертовы дураки, они обстреливают нас разрывными снарядами!

 

- Мистер Линкольн у себя?

- Да, мистер Уоллес.

Хей даже не успевает договорить эту фазу.

- Мне срочно надо его увидеть.

Судя по тону Гедеона Уоллеса, случилось что-то действительно важное. Морской министр исчезает за дверью президентского кабинета, и секретарю остается только продолжать заниматься своим делом. Он успевает просмотреть семь писем из текущей корреспонденции - из них три сразу отправляются в мусорную корзину, пять откладывается на угол стола - и среди них пришедшая в конверте карикатура, изображающая Линкольна в виде голой волосатой обезьяны, стоящей на эшафоте с петлей на шее - когда из кабинета раздается звон колокольчика.

Линкольн тоже взволнован. В его руке принесенная Уоллесом телеграмма, сообщающая о вчерашнем сражении.

- Джон, немедленно разошлите посыльных за всеми членам кабинета, генералами Мак-Клелланом, Меигсом и коммодором Дальгреном. Дело чрезвычайной важности.

 

- Что они делают!?

С квартердека "Миннесоты" капитан Ван Брюнт следит за маневром "Монитора", и этот маневр кажется просто чудовищным. Двигаясь на вражеский броненосец, "Монитор" расходится с противником на параллельном курсе - подставив себя прямо под бортовой залп "Мерримака"!

И "Мерримак" дает залп. Когда сносит пороховой дым, виден "Монитор", как ни в чем не бывало держащийся на плаву. И отвечающий на бортовой залп - его орудия бьют с небольшой паузой. Впрочем, результатов этих выстрелов тоже не видно.

Пароходы конфедератов с самого начала отстали от "Мерримака", и теперь держаться на почтительной дистанции. Броненосцы ведут бой один на один, и двое посыльных, Келлер и Теффи, то и дело носятся между отсеками "Монитора", передавая фразы, которые обмениваются старшие офицеры:

- Передайте мистеру Грину, что я собираюсь пройти рядом с ними, держа их с правого борта.

Через две минуты гремит выстрел. Оба орудия Данна Грин наводит лично, и потому выстрелы звучат, разделенные паузами. В башне становится душно и жарко, расчеты обслуживают пушки, сбросив верхнюю одежду и оставшись голыми до пояса

- Это было хороший выстрел, он попал по ватерлинии, - сообщает Уорден. - Не позволяйте своим людям показываться на виду - они стреляют в нас из винтовок.

 

Пройдя мимо "Виргинии", "Монитор" разворачивается, догоняет противника на параллельном курсе, а потом обходит его, оказавшись между ним и "Миннесотой". Выстрелы его двух пушек звучат через каждых семь-восемь минут, им отвечают пушки "Виргинии", в сектор обстрела которых попадает противник. Результатов пальбы со стороны не заметно, и "Монитор" продолжает кружить вокруг конфедератского броненосца, пытаясь найти у оппонента какую-нибудь слабую точку.

Очень скоро после начала дуэли лейтенант Грин обнаруживает несколько вещей. Во первых, метки, нанесенные на палубе под башней, после двухдневного полоскания в морской воде почти стерлись. После выстрела железная заслонка амбразуры опускается, за время перезарядки оба корабля успевают переместиться, и подняв заслонки амбразур для следующего выстрела, приходится "разыскивать" цель, разворачивая башню. Во вторых…

- Спросите командира: с какой стороны находится "Мерримак"?

Келлер выбегает с общей палубы и быстро возвращается. В это время Уорден как раз отдает приказ рулевому идти прямо на противника:

- …и целится в их кормовую часть. Надо повредить винт!

Вернувшийся на общую палубу Келлер сообщает, задрав голову к выкрашенному белой краской потолку:

- Капитан передал, что сейчас "Мерримак" будет в носовом секторе, слева по траверзу!

Несмотря на старания рулевого, "Монитор" промахивается - сказывается, помимо других причин, трудноуправляемость "батареи". Когда поднимаются броневые заслонки, Данна Грин обнаруживает "Мерримак" буквально в двадцати метрах от жерл своих пушек. Можно даже не тратить секунд на корректировку прицела.

- Огонь!

На этот раз гремят сразу две пушки, и как только сдувает дым, Уорден видит трещину в прогнувшейся стальной полосе.

- Передайте мистеру Грину - это был отличный выстрел. Он разбил бортовую броню!

Как выяснится потом, треснули и прогнулись обе железные полосы. Но дубовые балки каземата выдержали. Через несколько секунд гремит одно из орудий "Мерримака". Снаряд разбивается о башню. Оглянувшись на стон, Данна Грин видит опускающегося на пол Стоддера. В момент выстрела штурман прислонился к стене, теперь у него из носа течет кровь, и он почти без сознания. За рычаги управления башней садится Стимерс. С общей палубы слышится голос Келлера:

- Капитан велел передать: целится в те места, где уже разбита броня. При втором попадании мы сможем пробить каземат.

- Передайте мистеру Уордену: мы пытаемся, но это совсем непросто.

Вторым обстоятельствам, мешающим прицельно стрелять, является плохая управляемость башни. Сначала она не сдвигается с места, а наконец сдвинувшись, некоторое время продолжает вращаться после того, как ее пытаются остановить. Ловить цель приходится "на лету".

- Где они сейчас?

Услышавший этот вопрос Теффи уносится в сторону носовой части, и возвращается с сообщением, что…

- Они слишком далеко. Подождите стрелять, пока не будете уверенны.

Некоторое время находящиеся один на общей палубе, другой в якорном рундуке Келлер и Теффи могут только догадываться, что происходит. На фоне работы машин они слышат три выстрела "Виргинии". И ни одного грохота попадания. Вообще-то, два из этих выстрелов были даны по "Миннесоте".

Еще пять минут относительной тишины…

Потом над головами гремят орудия "Монитора", одно за другим.

- Вы попали в него!

Снова тишина, отдаленный выстрел, гул машин…

- Они идут прямо на нас! Зарядите стволы картечью.

- Я не могу сделать этого. Я уже зарядил оба орудия сплошными ядрами.

- Тогда стреляйте ими.

Следует одиночный выстрел. Пауза затягивается. Вместо второго выстрела слышен щелчок разбиваемого капсюля.

- Почему вы не стреляете?

- Не получается этого сделать - не воспламеняется картуз.

- Наклоните орудие, извлеките его, и выбросите за борт.

- Нам не удается этого сделать!

Еще дважды слышен щелчок разбиваемых капсюлей.

- Сколько нужно, чтобы вы извлекли заряд из этого орудия?

- Не могу сказать точно. Наверное, минут пятнадцать.

Последнюю фразу в якорный рундук приносит Келлер. Ожидая ответ, он снимает очки, и протирает запотевшие стекла.

- Отводите корабль на мелководье, - решает Уорден, обращаясь к лоцману. - Как это пишут в газетах: "чтобы дать остыть нашим пушкам".

 

За первые сорок минут боя Джонс приходит к выводу, что одолеть орудийным огнем федеральный броненосец невозможно. Или почти невозможно. Иногда кажется, что очередной выстрел "Виргинии" дает результаты, но потом кружащий вокруг "Монитор" снова разворачивает башню, и отвечает. Учитывая величину мишени, промахи случаются нечасто. Морские пехотинцы пытаются подстрелить кого-нибудь через орудийные порты, но результатов не заметно, потому что орудия "Монитора" видны считанные секунды, а потом они вдвигаются внутрь, и их скрывают упавшие железные ставни.

Теперь огрызнувшийся одиночным выстрелом "Монитор" вдруг отходит на мелководье.

- Что у вас, мистер Рамсей? - интересуется Джонс, оглянувшись.

Поднявшийся из машинного отделения инженер сообщает, что…

- После потери остатков трубы котлы с трудом дают давление. Что мы будем делать теперь, сэр?

- Надо расправится с "Миннесотой". Сейчас мы двинемся к ней.

- А этот корабль?

Джонсу без уточнений понятно, что под "этим кораблем" подразумевается броненосец янки, который почему-то отошел на мелководье, но наверняка скоро вернется.

- Мы не можем справиться с ним! Не считая нескольких чугунных ядер, которые мы почти все потратили вчера, у нас на борту только разрывные снаряды. Они не пробивают брони. По крайней мере, мы должны уничтожить "Миннесоту"!

Рамсей возвращается в машинное отделение. И через несколько минут слышит толчок. Как можно понять, нос "Виргинии" воткнулся в отмель. Следует тройной гонг, машины отрабатываю "полный назад", но броненосец продолжает сидеть на мели.

Рамсей возвращается на общую палубу. Тут он может услышать пререкания между Джонсом и лоцманами. Дело доходит до обвинений, что те посадили корабль на мель специально, убоясь пушек «Миннесоты». Перепалку обрывает Рамсей, сообщая, что…

- Мистер Джонс, мы не сможем снять корабль с мели одной своей машиной.

Джонс оглядывается на боцмана:

- Мистер Хаскер, дайте сигнал коммодору Таннеру - подойти и взять "Виргинию" на буксир.

Рамсей возвращается к своим машинам. В ходе боя наступает пауза. Отошедший на мелководье "Монитор" находится без движения - расчеты никак не могут разрядить пушку, а к сидящей на мели "Виргинии" подходят "Патрик Генри" и "Джеймстаун". На то, чтобы завести буксиры и сдернуть броненосец с мели, им потребуется около пятнадцати минут.

Когда это происходит, отпустивший буксиры "Виргиния" снова направляется к "Миннесоте", а пополнивший запас снарядов в башне "Монитор" снова идет на сближение. Дуэль возобновляется.

 

- Мистер Симмс, открывайте огонь по "Миннесоте"!

Первый же выпущенный Симмсом снаряд, пробив борт фрегата, последовательно проходит через каюту главного механика, общую каюту механиков, через коридор, и разрывается в каморке боцмана, превратив четыре помещения в одно, и воспламенив два заряда пороха. Пожарная команда заканчивает тушить пожар, когда второй нарезной снаряд проходит сквозь паровой котел буксира "Драгон". Грохот, и выбошенное в воздух облако пара вызывают панику. Кто-то из матросов прыгает за борт.

Фрегат открыл огонь раньше, его ведут девятидюймовые "дальгрены" бортовой батареи и десятидюймовое поворотное орудие, и попавших сегодня в "Виргинию" снарядов с лихвой хватило бы, чтобы пустить на дно любое из существующих в мире судов. Но не бывший фрегат "Мерримак", от бортов которого тяжелые бомбы отлетают, как мячики.

Тем временем "Монитор" возвращается, выходя противнику наперерез. Оценив этот маневр, Джонс отдает приказание судовому клерку, который, как и на "Мониторе", сегодня разносит приказания по отсекам:

- Мистер Синклер, пройдите по палубе, и передайте приказ: целится в надстройку на носу этого корабля. Там, наверняка, находятся рулевой и командир.

Открывается еще одна возможность. Протараненный накануне "Кумберленд" был зафиксированной на якорях неподвижной мишенью. "Виргиния" плохоуправляема, как Ноев ковчег - но сейчас стремящийся прикрыть "Миннесоту" "Монитор" сам ставит под удар.

- Рулевой! Держать прямо на противника! Попробуем протаранить его.

 

- Они идут прямо на нас. Лейтенанту Грину - пусть даст залп из обоих орудий!

Вдруг становится ясно, что "Монитор" не успевает уйти от удара. Черепаший корпус "Виргинии" движется прямо на него.

Находящиеся внутри ощущают толчок - на "Мониторе" он чувствуется сильнее. Несколько человек сбито с ног. Форштевень "Виргинии" подминает палубу "Монитора", поднятая волна докатывает до подножия башни. Потом оба корабля на несколько секунд замирают, зацепившись друг за друга.

- Абордажная партия! - кричит Джонс.

Почти одновременно слышится крик лейтенанта Грина:

- Огонь!

Обе пушки на этот раз разражаются одновременно. И содрогнувшийся корпус "Виргинии" соскальзывает с "Монитора".

В последующую минуту снова гремят пушки "Миннесоты". Одна из бомб, угодив в "Монитор", раскалывается. Один матрос, контуженный, выбывает из строя - как и Стоддер, в момент попадания он коснулся стены башни.

Теперь, окончательно утратив черты единоборства, сражение начинает напоминать свалку. Кроме двух броненосцев, в огневой дуэли участвуют батареи "Миннесоты", а также орудия пароходов "эскадры реки Джеймс".

 

- Сколько потребуется “Мерримаку”, чтобы пройти Чизанпикский залив, и войти в устье Потомака?

Сегодняшнее заседание кабинета Линкольна не запланировано, и проводится в расширенном составе. Кроме министров и президента страны, присутствуют генералы Мак-Клеллан и Меигс, а также капитан Дальгрен, который сейчас объясняет, что…

- Когда "Мерримак" был фрегатом, он давал девять узлов в час под парами, без помощи парусов. Если сейчас он способен держать шесть узлов, то он сможет появиться у Вашингтона в течение двух дней.

- Сколько потребуется судов, чтобы загородить Потомак ниже Вашингтона, по примеру Севастополя или Чарльстона?

- Думаю, самое меньшее около сорока судов, - отвечает Дальгрен.

Взгляды совещающихся время от времени падают на карту. Не видя, как сочится расшатанный ударами снарядов корпус “Виргинии”, и как на свежей волне влетают брызги в орудийные порты, можно представить ужасный броненосец бросающим якорь прямо у вашингтонской набережной.

Стентон поворачивается к Линкольну.

- Таким образом, план высадки армии на Виргинском полуострове рухнул, - сообщает он. - И хорошо еще, если мы удержим форт Монро.

Линкольн тоже выглядит мрачно. И подавленно, как и почти все остальные. Кроме мистера Стентона. Этот достойный джентльмен полон энергии.

- Я отзову Бернсайда! - громко заявляет тот. - Порт-Ройал придется оставить. Надо срочно принять меры для обороны портов, если мы не хотим чтобы мятежники взяли контрибуцию со всех приморских городов, начиная с Бостона и Нью-Йорка. Я не удивлюсь если “Мерримак” уже находится уже на пути к Вашингтону. Капитан! - это обращено непосредственно к Дальгрену. - Пусть нагрузят камнями шестьдесят судов и подготовят их к затоплению поперек течения Потомака.

Дальгрен бросает взгляд на Линкольна. Тот молчит.

- Мистер Стентон, должен напомнить вам, я не подчиняюсь военному министру.

- Тогда кому, черт подери, вы подчиняетесь?

- У меня есть свой министр. Кроме того, приказы мне может отдавать еще и президент США.

Начавшуюся дуэль взглядов обрывает министр финансов.

- Капитан, сколько времени потребуется, чтобы вернуть эскадру из Южной Каролины? - спрашивает он.

- Двое суток чтобы отправить пакетбот. И не менее четырех, чтобы она вернулась к форту Монро. Если не помешают непредвиденные случайности.

- А там ее тоже отправят на дно, - добавляет Стентон.

- Полноте, джентльмены! По-вашему, так нашей эскадры на Хемптонском рейде больше не существует.

- Из пяти первоклассных кораблей два потоплено, а третий находится в безнадежном положении, по вашим же словам. Что это, как не разгром?

- Я не исключаю что сегодня утром “Миннесота” сумела сойти с мели.

Стентон делает жест, означающий что-то вроде: “А ну вас к дьяволу с вашей “Миннесотой"!" Его внимание, как и других, привлекает Хей, вошедший в кабинет с только что пришедшей телеграммой.

Прочитав которую, Линкольн обводит всех взглядом:

- Армия Джо Джонстона оставила Манассас и отходит за Раппаханок.

 

Пройдя по орудийной палубе "Виргинии", лейтенант Джонс видит зрелище, которое несколько часов назад показалось бы невозможным. Накануне лейтенант Эглистон проявил редкостное хладнокровие, руководя заряжанием пушек калеными ядрами - но сейчас он, и два его расчета сидят вокруг своих орудий, в позах, достаточно свободных.

- Почему вы не продолжаете стрелять, мистер Эглистон?

При виде старшего офицера Эглистон выпрямляется, но его глаза - глаза переутомленного человека, за два дня мало их смыкавшего, видевшего смерть, и убивавшего, говорят лучше всякого другого ответа.

- Сэр, наш порох очень дорого стоит! - отвечает он. - А мы уже два часа стреляем, и я нахожу, что могу так же много сделать, если просто буду щелкать пальцами каждые две с половиной минуты.

На часах 11.30. Артиллеристы лейтенанта Эглистона снова принимаются обслуживать пушки, над Хемптонским рейдом по-прежнему грохочут орудия и стелится дым, когда…

Стоящий у лестницы в рулевую рубку "Монитора" Келлер слышит необычно громкий взрыв. И грохот. Все озаряется вспышкой, а потом он видит плавающий в воздухе пороховой дым. Которого только что не было.

Подняв глаза, он видит Уордена. Шатаясь, как слепой, тот ступает по лестнице, одной рукой нащупывая перила, другой закрывая лицо. Между ее пальцев сочится кровь.

- Что с вами, сэр!?

- Я ничего не вижу… Я ослеп. Вызовите лейтенанта Грина!

Через несколько секунд следящий за перезаряжанием пушек Грин слышит голос Келлера:

- Мистер Грин! Капитан ранен. Он зовет вас.

Грин оглядывается на Стимерса:

- Разворачивайте башню. Мистер Стимерс, вы остаетесь вместо меня!

Пока это происходит, рулевой, не дожидаясь указаний, поворотом штурвала отводит "Монитор" от "Виргинии". Спустившись, и пробежав через кают-компанию, Грин видит Уордена. Келлер и Теффи поддерживают его под руки, окровавленные ладони Уордена заслоняют лицо.

- Грин, вы слышите меня?

- Да, сэр!

- Принимайте командование. Что с кораблем? Кажется, я умираю.

 

- Что они делают!?

Этот вопрос задает Густав Ваза Фокс. Пароход, на котором он прибыл, бросил якорь полчаса назад, и теперь помощник морского министра наблюдает за непостижимым для него маневром с вала форта Монро. Без всяких видимых причин "Монитор" вдруг выходит из боя, и меняя курс, как пьяный, отходит на отмель.

Что же касается "Виргинии", то Кетсби Джонс в это самое время снова ругается с лоцманами. Вроде бы, путь к "Миннесоте" свободен, но, во первых, начался отлив, а во вторых, явившийся из носового трюма плотник сообщает, что…

- Мистер Джонс, вода снова начала прибывать. Эти наши таранные удары, и удары тяжелых ядер расшатали связи корпуса.

Прежде чем что-то решить, или хотя бы что-то сказать, Джонс снова смотрит на "Монитор". Федеральный броненосец сейчас дрейфует, хотя никаких разрушений не видно.

Лейтенант Уорден отнесен в свою каюту, а на общей палубе "Монитора" тем временем проходит совещание офицеров. В силу ясности и остроты ситуации, оно будет очень коротким.

- Мистер Стимерс?

- Нам ничего не мешает драться.

- Мистер Веббер?

- Я за то, чтобы продолжить бой.

- Мистер Фредрексон?

- Атаковать!

- В таком случае мы продолжаем бой, - подытоживает Грин. - Мистер Веббер, возьмите на себя командование башней.

Результат совещания Уордену сообщает забежавший в его каюту Теффи. Лицо Уордена перевязано, сквозь бинты и корпию местами проступает кровь.

- Хорошо, атакуйте.

Выбежавший Теффи не слышит следующих слов - да и произносятся они намного тише:

- Боже, как больно…

Зрители с берегов видят, как совершив несколько неуклюжих маневров, "Виргиния" принимает буксирные концы с сопровождающих ее пароходов и ложится на обратный курс, а болтавшийся ближе к берегу "Монитор", ожив, начинает преследование. Его пушки дают несколько выстрелов, а потом замолкают. Броненосец южан явно уходит в устье Элизабет.

- Мистер Келлер, передайте - прекратить огонь, - командует Грин. - Они вышли из зоны досягаемости наших пушек. Мистер Вильямс, поскольку они отступают, нам надо вернуться к форту Монро. Там мистеру Уордену помогут лучше, чем сможем мы.

Через две минуты башенный люк распахивается, и люди выходят на палубу, усыпанную осколками бомб. Может быть, они делают это слишком поспешно. Расстояние велико для гладкоствольных "дальгренов", но не для нарезных пушек. Наведенное лейтенантом Вудом кормовое орудие "Виргинии" дает еще один выстрел, и снаряд, пролетев над головами стоящих на палубе, рвется в волнах в метрах пятидесяти от "Монитора".

12.10. Это последний выстрел. Великая битва закончилась. Убитых нет, человек шесть ранено, и далеко не последней причиной прекращения боя можно считать переутомление экипажей.

Впрочем…

 

- Во всяком случае, джентльмены, теперь мы знаем ответ на вопрос, из-за которого давно спорят военно-морские специалисты.

- Что вы имеете в виду?

Этот разговор происходит в телеграфной конторе военного министерства Соединенных Штатов. Находясь в Вашингтоне, невозможно придумать места лучше, если хочешь побыстрее узнать новости с Хемптонского рейда.

- Утверждение, будто бронирование кораблей нецелесообразно ввиду необходимости уменьшения количества орудий для компенсации веса брони, - объясняет Дальгрен, только что присоединившийся к министрам. - И вот, один единственный забронированный фрегат громит нашу эскадру, и многократный перевес в числе орудий ничего не может изменить.

- Это все замечательно! - высказывается Стентон. - Но это вы будете рассказывать, когда снова станете читать лекции в Аннаполисе.

Дальгрен не успевает подобрать достойного ответа.

- Скажите-ка, мистер Стентон, к какой церковной конгрегации вы относитесь? - вдруг спрашивает Линкольн.

Военный министр несколько сбит с толку.

- К епископалистам, - отвечает он на пониженном тоне.

- Я почему-то именно так и подумал, - Линкольн откидывается в кресло и забрасывает ногу за ногу. - У меня был один знакомый церковный староста, так он тоже принадлежал к епископалистам. И вы бы слышали, как он ругался.

Послать к чертям президента США Стентон не решается.

- Вы лучше объясните нам всем, как это получилось, что за все это время, пока южане успели одеть в железо “Мерримак”, у нашего морского ведомства не хватило ума сделать то же самое с любым из собственных фрегатов?

Дальгрен смотрит на Стентона с убийственным хладнокровием.

- Вы не туда адресуете свои обвинения, господин военный министр. Если вам неизвестно, то еще в мае месяце морское министерство запросило у конгресса средства на постройку броненосных кораблей.

- Так почему же они до сих пор не построены?

- Об этом вам надо спросить не меня, а господ конгрессменов, которые растянули ассигнование сумм до сентября месяца.

- С сентября месяца можно было бы многое успеть.

- Боюсь, вы очень плохо разбираетесь в технологии строительства кораблей, господин Стентон.

Спор переползает в область амбиций. Появившийся в конторе Мак-Клеллан находит взглядом Линкольна:

- Господин президент, можно вас на несколько слов тет-а-тет?

- Разумеется, генерал!

Президент и командующий армиями Союза отходят к дальнему окну.

- Господин президент, как получилось, что о ваших общих приказах по армии я узнаю из газет?

- Разве вы не получили отправленную вам копию приказа?

Линкольн преувеличено любезен, но что-то подсказывает что с тех пор как Мак-Клеллан заставил ожидать себя в прихожей, акции командующего несколько упали.

- И почему вы делите армию на корпуса, и назначаете им командиров не посоветовавшись со мной?

- Вы ведь сами собирались разделить армию на корпуса?

- Но я собирался назначить командирами корпусов наиболее достойных, после того, как мои подчиненные проявят себя в деле.

На лице Линкольна возникает одна из его неповторимых гримас:

- Генерал, я плохо разбираюсь в военном искусстве.  Но насколько я понимаю, чтобы ваши офицеры себя проявили, армия должна начать боевые действия. Разве не об этом я просил вас все эти месяцы?

У телеграфной стойки Дальгрен тем временем продолжает объяснять Стентону, что строительство броненосных кораблей дело более продолжительное и сложное, чем...

- ...чем это кажется господам конгрессменам и некоторым бывшим адвокатам.

Телеграфный аппарат приходит в движение. Все оглядываются на стук.

- Мистер Линкольн! Это из форта Монро.

Пока телеграфист скрипит карандашом, президент Соединенных Штатов, быстро обойдя конторку, читает записываемое через плече. Потом, взяв в руки листок, пробегает текст заново. Телеграмма адресована генералу Мак-Клеллану, копия предназначена военному секретарю:

ГЕНЕРАЛ. Вчера вечером, через два часа после того, как я послал свое спешное сообщение военному секретарю, прибыл "Монитор" и спас "Миннесоту" и "Cан-Лоренс", которые оба сидели на мели, когда он прибыл.

"Мерримак", поддержанный "Йорктауном" и "Джеймстауном", атаковал все еще сидящую на мели "Миннесоту" ранним утром, и после пятичасового сражения с "Монитором", которому помогла "Миннесота", получив повреждения, был вынужден отступить. Его приняли на буксир "Джеймстаун" и "Йорктаун" и отвели в сторону Норфолка, несомненно для того, чтобы исправить повреждения, и возможно, поставить в сухой док для ремонта.

Мне сообщили, что Макгрудер приближается к мысу Ньюс с большим отрядом пехоты. Я укрепил эту позицию тремя полками, легкой батарей из шести орудий и ротой драгунов. Группа будет состоять приблизительно из 8,000 человек. Под моим общим командованием в целом находится 10,000 боеспособных людей.

"Кумберленд" был потоплен, и мы потеряли больше чем половину его экипажа. "Конгресс" капитулировал, его команда была отпущена, а офицеры взяты в плен. "Миннесота" цела, но все еще находится на мели.

Смею надеяться что я получу подкрепления, в том числе две дополнительных легких батареи. "Монитор" далек от превосходства над "Мерримаком". У первого только два орудия, в то время как "Мерримак" имеет их восемь.

Имею честь, с большим уважением, ваш покорный слуга

Джон Э. Вулл

Генерал-майор.

Передавая листок, Линкольн оглядывается на военного министра:

- Должен сказать вам, мистер Стентон, вышло очень удачно, что мы не успели утопить шестьдесят кораблей в реке Потомак.

 

Сойдя на палубу "Монитора", Фокс входит в башню, спускается на общую палубу, и открывает дверь в кают-компанию. Ожидавший увидеть мертвых, раненных и разрушение, заместитель морского министра застает офицеров корабля за почти праздничным обедом. Стол сервирован немного хаотично, а на тарелках можно видеть бифштекс с зеленым горошком.

- Никогда бы не подумал, что нахожусь на корабле, который только что вышел из одного из самых великих морских сражений истории, - произносит помощник морского министра.

- Что вы, сэр! - произносит, вставая, Данна Грин. - Мы только провели с нашими парнями небольшое артиллерийское учение.

- Что с лейтенантом Уорденом?

- Мы уже переправили его на пароход, сэр. У него обожжено лицо, но врач сказал, что глаза целы.

"Мои люди, да и я сам, были черны от дыма и пороха, - запишет Грин на следующий день. - Все мое белье и тело под ним были абсолютно черными. Я оставался на ногах так долго, и был в предельно взвинченном состоянии. Нервы и мускулы резко сокращались, как будто по ним пробегал электрический ток. Я лег и попытался заснуть - с тем же успехом я мог попытаться взлететь"…

 

- В Европе главным оружием всадника считается сабля.

Одарив собеседника этим сообщением, генерал Альберт Сидни Джонстон подевает вилкой ломтик говядины.

- А как насчет ружей и револьверов? - интересуется полковник Натан Бедфорд Форрест.

Он только что вернулся из рекогносцировки, в которой захватил одного северянина-дезертира и выяснил, что армия Гранта по-прежнему стоит у Питтсбурга.

- Уставы европейских армий, - объясняет ему Джонстон, - запрещают кавалеристу, пока он сидит в седле, пользоваться пистолетом или ружьем.

- Почему?

- Потому что пистолет или ружье помешают атаковать противника на полном скаку с саблей в руке.

До войны Форрест сколачивал себе состояние продажей негров, и никогда в армии не служил. О военной науке и уставах он что-то слышал, но искренне полагал, что и то, и другое излишне, когда достаточно простого здравого смысла.

- Сэр! - начинает он. - Если на меня будет нестись какой-нибудь дурак с саблей, я выхвачу свой револьвер и понаделаю в нем дырок раньше, чем он успеет до меня дотянуться.

Джонстон удовлетворенно усмехается.

- Видишь ли, дядюшка Кольт придумал свой револьвер только перед Мексиканской войной, - объясняет он. - А в Европе еще не нашелся офицер, который сумел бы доказать генералам, что револьвер - это совсем не то, что прежний седельный пистолет. Тот бил неточно, мог не сработать замок, могло сдуть порох с полки, и даже пуля могла просто вывалится из ствола. Поэтому выходило, что когда всадники неслись во весь опор с саблями, они всегда опрокидывали тех, кто пытался стрелять с седла.

Форрест производит в уме какой-то несложный подсчет.

- После Мексиканской войны прошло двенадцать лет, - говорит он. - Неужели за двенадцать лет нельзя сообразить, что шесть выстрелов лучше, чем один, и что револьвер бьет точнее, чем гладкоствольный пистолет?

- Сообразить можно, но в этом надо еще убедить стариков-генералов.

Форрест наполняет рюмку:

- А что, в Европе генералы не умеют считать до шести?

Как выпускник Вест-Пойнта, генерал Джонстон лучше понимает что такое груз замшелых традиций, и как тяжело объяснить престарелому военачальнику, что в мире многое изменилось со времен наполеоновских войн.

- Если тебе, с твоими ребятами, потребуется взять городок, или, скажем, железнодорожную станцию, в которой засела пехота янки, как ты поступишь?

Форрест чего-то недопонимает.

- Если у меня есть пушки, для начала я обстреляю их. Если пушек нет, то атакую.

- Спешившись или на лошадях? - уточняет Джонстон.

- Разумеется, спешившись. На лошадях нас просто перестреляют из окон.

- А если тебе понадобится задержать пехотную колонну?

- Найду хорошее месть для обороны, какой-нибудь холм, спешу своих ребят, оставлю коней при коноводах, а остальные займут позицию и встретят янки винтовочным огнем... Сэр, вы не собираетесь устроить мне экзамен на офицерский чин?

Отложив вилку, Джонстон удовлетворенно откидывается на спинку стула.

- Считай что ты его уже сдал, - говорит он. - А в Англии или во Франции ты бы провалился. Знаешь, что такое европейский кавалерист? Только несколько фланкеров в эскадроне имеют винтовки, остальные вооружены гладкоствольными карабинами, бьющими на триста шагов. Форма на них неудобная, а саблю они не привязывают к седлу, а оставляют болтаться между ногами. Британский офицер на твоем месте для начала бы попытался задержать врага огнем конных стрелков, а после того, как из этого ничего бы не вышло, повел бы своих людей в конную атаку. Противник встретил бы его залпами, и потеряв сотню-другую людей, он бы отступил, оправдываясь тем, что ничего лучшего в подобной ситуации сделать нельзя.

Форрест пожимает плечами.

- Ну в таком случае, в этой Европе все не так как у людей!

Джонстон не успевает продолжить тему. За окном, со стороны крыльца…"

 

"…со стороны крыльца…"

На этом месте, как всегда не очень вовремя, зазвонил телефон. Хватая трубку, я очень надеялся, что это будет Надька. Но на том конце провода оказался Серега.

- Ты готов? – спросил он, не тратя понапрасну времени на приветствия.

- Да, сэр! - ответствовал я.

- Тогда пошевеливайся, парень! – распорядился Серега. - Носки взял? Шерстяные.

- Да! - нагло соврал я.

- И шарф не забудь, - добавил он. – Я тебя жду.

И положил трубку, не напомнив про подштанники.

Что касается меня, то, испытав некий ступор, я несколько секунд стоял, задумчиво слушая гудки. Одно из двух, снова подумалось мне, или серегин бред станет явью, или душевное заболевание моего друга вступило в более острую стадию. Пуркуа бы и не почему, в конце концов? Дон Кихот тоже был разумен во всех остальных отношениях, кроме рыцарской тематики. Пока он был сам себе тихим придурком, читал книжки в стиле рыцарской фентези, реставрировал антикварные доспехи и мастерил шлема из бритвенных тазиков, никто особенно не тревожился. И в наше время особенно не тревожатся. Вон сколько в выходные дни разных донкихотов бегает в окрестностях Питера с мечами и тазиками. А вот когда дон Алонсо Кихано вскочил на коня и отправился освобождать дам и охотится на мельницы, друзья-близкие спохватились, но как выяснилось, с опозданием. И пришлось кому-то там из его родственников тоже садится на коня и отправляться в спасательную экспедицию...

Если честно, такого рода мысли проплыли где-то на втором плане моего сознания. Первичным было то своеобразное ощущение, которое испытывает наивный гражданин, которого на вокзале окружили мастера лохотрона и предлагают ему сыграть в некую игру, где ставки смешные, а от выигрыша ну просто не отвертеться. Вроде бы здравый смысл говорит, что такого быть не может, но нет времени свои мысли и ощущения сопоставить. А вокруг все суетится и подталкивает гражданина к тому, что это на самом деле возможно, и даже очень реально, и надо просто сказать “ну, хорошо”, протянуть руку, взять карту, стаканчик, или чего еще там взять. И наивный человек протягивает руку и...

Трубка в моей руке продолжала издавать гудки.

- Бедная Америка! - произнес я, почему-то.

 

Прежде чем открывать дверь, Серега внимательно изучил меня в глазок. И только после этого щелкнул замком.

- Ага! - произнес я, в свою очередь своего приятеля рассмотрев. - Сегодня будет маскарад?

Серега пробурчал что-то невнятное.

- Представление! - продолжил он, проходя в комнату. - Переодевайся.

Его костюм тоже заслуживал театральных подмостков, но был темней моего, и скроен с поправкой на разницу в комплекции. Из-под сюртука выглядывала золотая часовая цепочка. Или позолоченная. А может даже и медная, просто с каким-то вывертом. Не знаю, не ювелир.

- Сколько времени? - поинтересовался я.

Но трюк не прошел. Серега оглянулся на электронный будильник.

- Пол второго, - сказал он.

- А карманные часы? - спросил я, решив, что цепочка просто привешена для бутафории.

Но Серега был подготовлен основательней.

- Они выставлены на другое время, - ответил он, и протянул мне по солдатстки скатанное серое пальто. - Держи! Примерь еще это.

В общем, пальто мне подошло. Более-менее.

- Пошли? - спросил Серега спустя десять минут, которые потребовались мне на переэкипировку.

И кивнув на свой зловещий стальной ящик, опустился перед ним на корточки. Кажется, он считал, что никаких дополнительных объяснений мне больше не надо. Я открыл рот, чтобы их востребовать, но передумал. И мы пошли. Вернее вошли. А еще точнее, влезли. Серега первым, я вторым.

- Люк закрой! - велел он.

Пока я неуклюже разворачивался, он включил тусклую лампочку под потолком, в свете которой предстали моему взору маленький черно-белый экран с жестко укрепленной под ним IBM-клавиатурой. Я дернул на себя железную дверцу, и она подалась неожиданно легко, захлопнувшись с каким-то чмокающим лязгом.

- Запри ее! - сказал Серега.

- Так я запер! - ответил я.

- Это ты его только прикрыл, - сказал он. - На запоры запри.

Что он имел в виду под “запорами” я заметил не сразу. Это были два мощных рычага, оси которых находились у центра двери. Подробностей я не разглядел, но, как выяснилось, эти рычаги следовало одновременно потянуть на себя, переведя верхний в нижнее положение, а нижний в верхнее. И делать это следовало с немалой силой. У меня сложилось впечатление, что эта дверь, ко всему прочему, была еще и герметичной. Я хотел спросить об этом у Сереги, но опять почему-то не спросил. Может быть, потому, что с самого утра, и впервые за последние три дня я оказался трезв и испытывал посталкогольную депрессию.

Глядя на миниатюрный, с открытку размером, черно-белый экран, Серега уже колдовал над клавиатурой. Взгляд у него был совершенно сумасшедшим, как у языческого жреца перед закланием жертвы. Я снова подавил в себе недобрые предчувствия.

- Ну вот и все, - спокойно сказал Серега, жамкая на клавишу "Enter" и победно на меня оглядываясь.

Это было не так просто сделать, потому что я дышал почти у него под ухом. В следующий момент я ощутил что-то вроде состояния невесомости. Как будто из-под нашего стального ящика выдернули бетонный пол, и этот ящик полетел в какую-то ужасную бездонную бездну. Пожалев, что в конструкции не предусмотрены иллюминаторы, я приготовился к неприятным ощущениям. Наверное, Серега уловил мое состояние.

- Все о кей! - вдруг сказал он.

Мне хотелось ему верить. Хотя бы потому, что сейчас, навскидку, мы уже должны были достигнуть уровня минус сорокового этажа.

- И как дол... - начал я.

Звук собственного голоса мне не понравился. Вопрос должен был прозвучать: "И как долго мы будем лететь»? Но ход событий опередил мою любознательность. Ящик приземлился довольно ощутимо, но единственной травмой от падения был прикушенный мной кончик языка.

- Открывай дверь, - гордо сказал Серега.

Я это сделал не сразу. Как оказалось, я дергал рычаги не в ту сторону. Серега попытался мне помочь. Придавив меня своей сотней килограммов, он просунул руку у меня под мышкой, и принялся ею манипулировать.

- Ай! - сказал я. - Щекотно, блин...

Наконец раздался щелчок, и я толкнул железную дверь с чувством заключенного, вырвавшегося из недр банковского сейфа.

- Вдохни глубже, - сказал Серега, непреднамеренно, но ощутимо въехав мне локтем между ребер. - Ты в девятнадцатом веке.

Я вдохнул. Воздух девятнадцатого века пах влажной гнилью, кошачьей мочой и еще какими-то родственными ароматами. Прямо перед собой я видел обшарпанную кирпичную стену и кучу мусора. Над нашими головами нависали обломки гнилых досок. Почти вывалившись наружу, я стукнулся коленом о затвердевшую землю и сделал второй вдох. Заметив на выдохе, что из моего рта валит пар, я с опозданием почувствовал холод. Наверное, резкая смена невероятных впечатлений притупляет остроту обыденных ощущений. Поднявшись на ноги, я распрямил спину, и огляделся.

Мы находились внутри полуразрушенного дома. В косых лучах света, там и сям прорезавших внутреннее пространство, плавала пыль. Изначально дом был двухэтажным, но от горизонтальных перекрытий почти ничего не уцелело, да и крыша находилась далеко не в блестящем состоянии. Я прислушался. Поблизости или никого не было, или этот “кто-то” не шумел. Но сам дом стоял не в пустыне. Я слышал звуки живущего дневной жизнью города - только вот они были непривычными. Для уроженца века двадцатого это должен был быть почти слившийся в единый гул шум проносящихся машин, а здесь гамма состояла из других нот... Нервно вздрогнув, я вспомнил о забытом в «машине времени» пальто. И повернувшись, чуть не столкнулся лбом с Серегой. Тот еще поднимался с четверенек.

- Где мы? - спросил я его.

- Как это “где”? - переспросил он так, как будто я спросил его о чем-то самоочевидном. - В Нью-Йорке, конечно.

И это "конечно" мне не понравилось. Кажется, я что-то существенно упустил. Возможно, следовало, все-таки, прочесть присланные Серегой тексты от доски до доски, не отвлекаясь на пьянство, размышления о смысле жизни, диспуты о самом главном и тому подобное. Почему я этого не сделал? Скорее всего потому, что до последнего момента не воспринимал эту историю всерьез. Несмотря на беседы об Америке, тяжелый железный ящик, острую оперенную стрелу и историю о людях в меховых шапках.

- Пальто давай! - сказал я Сереге. – Я его там оставил.

На фоне прочих приглушенных шумов, прозвучал еще один, который я умудрился узнать. Это был гудок, не то паровозный, не то пароходный, тысячу раз слышанный в кино, но который не все наши современники сподобились слышать “вживую”. Натянув пальто, застегнувшись и закутав шарфом шею, я подошел к наружной стене. Найдя в рядах выщербленных кирпичей подходящий уступ, я вставил в него ногу, приподнялся и поглядел в окно. Серега позади меня громко чихнул.

- Так-так, - произнес он затем. - Это, значит, мы проломили пол... Я как-то об этом не подумал.

За окном виднелись еще какие-то трущобного вида дома. Только в них, судя по всему, еще кто-то жил.  Пока я одевался и оглядывался, Серега успел снова залезть в ящик.

- Помоги-ка мне! - сказал он.

И извлек из ящика что-то наподобие маскировочной сетки. Только не зеленого, а грязно-серого цвета, как раз под окружавший фон. Впрочем, и на стандартный военный камуфляж сетка была похожа не более, чем на невод, которым старик, обладатель старухи и битого корыта, удил золотую рыбку. Растягивая ее над ящиком, и по-прежнему фиксируя доносящиеся снаружи звуки, я отметил протестующий собачий лай, и кого-то хриплый женский возглас.

- Ну что, пошли? - сказал Серега.

Искать дверь, рискуя не раз провалится на гнилых досках, мы не стали, и поэтому просто вылезли в окно, из которого кто-то старательно удалил все признаки оконной рамы. Мне это удалось довольно ловко, а вот Сереге пришлось долго стряхивать с колен пыль. Переулок, в котором мы оказались, был застроен такими же домишками, стиль архитектуры которых доброго слова не заслуживал. Техническое состояние тем более. Два-три этажа, нижний кирпичный, верхний когда как, неопрятные крыши, и окна, то просто грязные, то закрытые вместо стекол тем, что их хозяевам послал всемилостивый Господь. Серега уверенно двинулся вперед, да так, что я еле за ним успевал.

Свернув в очередной переулок - средняя высота окружающих домов выросла этажа на полтора - я встретился с равнодушным взглядом оборванного и донельзя грязного старика, сидевшего под стеной дома напротив. Несмотря на холод, старик примостился прямо на земле, как юродивый с суриковской картины. У его ног лежала пустая бутылка.

- Классический бомж, - рассеянно сказал я.

Серега не обратил внимания ни на нищего, ни на мою фразу.

- Легенду помнишь? - быстро спросил он.

- А!? - переспросил я. - Какую?

- Что значит "какую"? Ту, что я тебе в конце приложил.

- Ах, да! - сказал я, сообразив, к чему он "приложил". - Ну конечно!

Я снова смалодушничал, не решившись сказать, что я вообще не в курсе, что мы тут делаем, зачем сюда появились, и что до его "легенды" я не добрался, и до последнего момента даже не знал о ее существовании.

- Ну вот и ладушки, - сказал Серега, пнув попавшую ему под ноги смятую жестянку. - Пошли?

Кажется, от нее пахло керосином. За углом мы увидели узкий дворик, и в нем стайку оборванной и замызганной детворы, которая играла такой же жестянкой в какое-то зловещее подобие дворового футбола. Уверенность, с которой Серега выбирал дорогу, не оставляла сомнений, что он отлично знает куда идет и зачем идет, и даже заранее наметил, рассчитал и проверил маршрут. Что наводило на предположения.

Или он уже бывал здесь раньше, пришло мне в голову, и не раз, или он досконально изучил маршрут по карте. Второй вариант мне не показался достоверным. Вряд ли существуют подробные карты нью-йоркских трущоб середины девятнадцатого века. Но и первый вариант доверия не внушал. Особенно после того, как на нашем пути попалось пара мрачного вида местных жителей, проводивших нас недобрыми взглядами.

Миновав очередную подворотню, мы вдруг выбрались на относительно пристойного вида улицу, в конце которой я даже увидел газовый фонарь. Или керосиновый. К сожалению, совершенно не разбираюсь в старинных фонарях.

- Ба! - сказал я.

Мимо нас, стуча копытами по булыжнику, проезжала впряженная в пролетку лошадь, с извозчиком на козлах. Глаза лошади были прикрыты шорами. Навстречу шел человек в пальто, похожим на мое, с котелком на голове, под руку с женщиной, которая тоже была одета так, как в наши дни никто не оденется. Если, конечно, не выходит на театральные подмостки.

- Налево, - сказал Серега, совершенно спокойно все это восприняв.

Выглядела следующая улица тоже... ну в общем, выглядела она так, как положено выглядеть улице цивилизованного города девятнадцатого века. Что-то было в ней от наших старых питерских улиц, только на фундаментах фасадов превалировал гранит, а не привычная лепнина. И под ногами вместо асфальта и плитки теснился неровный булыжник. Вдоль тротуаров стояли фонари, а по проезжей части топали копыта лошадей. Налево, несколько десятков метров дальше, пролегал еще один перекресток. Над застекленными витринами первых этажей тянулись вывески магазинов. В одной из таких витрин, среди прочей разности - на мой взгляд совершенно бесполезных предметов - красовались здоровенные ходики. Побольше моих, только без кукушки. При взгляде на них Серега тут же полез за пазуху.

- Ну вот, всего на десять минут разницы, - сказал он, достав из внутреннего кармана золоченные часы-луковицу и щелкнув крышкой. - И неизвестно еще, кто соврал.

Он вдруг выскочил на край проезжей части и заорал по-русски: "Извозчик!"

- Ты что, сдурел? - спросил я.

Но к моему удивлению, возница все понял.

- Ничего я не сдурел, - ответил Серега, когда коляска остановилась напротив нас, - Что нам с тобой, через пол-города пешком идти?

- А платить чем будешь? - спросил я. - Баксами выпуска девяносто девятого года?

- За идиота меня держишь? - сказал Серега. - Зачем да почему... А для чего человеку голова, интернет и лазерный принтер?

- А!? - сказал я. - А-а-а...

- Мистер собирался куда-то ехать? - спросил извозчик, сплюнув под копыта лошади.

При его виде мне смутно вспомнились бородатые типажи лондонских кебменов в старом сериале о Шерлоке Холмсе.

- Что он спрашивает? - поинтересовался Серега.

Даже этого он не понял! Я перевел.

- Отель "Париж"! - объявил Серега, забираясь в экипаж.

Эта фраза перевода не потребовала.

- Это будет стоить пятьдесят центов, - сказал возница.

Серега уже забирался в экипаж. Мне осталось только занять место рядом с ним.

Лично у меня до этого с понятием «Нью-Йорк» в качестве общих образов фигурировали в основном громады небоскребов, автомобильные потоки и бесчисленные людские толпы. В общем, то самое, что чаще всего можно увидеть в американских кинокартинах. А из местных названий память четко удерживала в основном Манхеттен и Гарлем... ну да, и еще Бродвей. А из истории я мог припомнить только, что Манхеттен раньше был лесистым островком, который жуликоватый голландец Питер Минуит приобрел у доверчивых индейцев за связку стеклянных бус. И что Гарлем, отстойник человеческой пены и гнездо преступности, был когда-то аристократическим районом, утратившим прежний статус по мере того, как населявшие его аристократы и нувориши перебирались за город, к свежему воздуху, молоку, мясу, зеленой траве, площадкам для гольфа  и прочим прелестям бытия.

“Слушай, что это за район?” хотел было спросить я, но Серега меня опередил.

- Ты не забыл, как меня зовут? - поинтересовался он, резко развернувшись почти на сто восемьдесят градусов.

- А-а... - сказал я, снова проявив постыдное малодушие. - Конечно, не забыл.

Я так и не решился сознаться, каким именно образом проводил время в течение предыдущих двух суток.

- Я хоть немного похож на индуса? - спросил Серега.

Боги мои - мысленно воззвал я – и Будда, и Кришна, и Рама, и мама - при чем тут индусы?

- Как тебе сказать... - протянул я. - Волос, конечно, у тебя черный. Но для индуса ты несколько бледноват.

По мере нашего движения улицы становились все более "стильными", если считать признаками стильности высотность, затейливость фасадов и относительную чистоту мостовой.

Серега выглядел довольным.

- Это не страшно, - сказал он. - Это как раз гут. Ол райт. Бледный индус, борец против английского империализма, и русский эмигрант, жертва царизма...

И замолчал. До сих пор не могу оправдать своей гнусной трусости. Скорее всего, все дело было в посталкоголном синдроме. Все-таки, следовало опохмелиться, прежде чем отправляться в полуторавековое прошлое.

Конечным маршрутом нашей поездки на извозчике оказалось четырехэтажное здание. Его фундамент был облицован гранитом, а фасад исполнен в каком-то псевдогреческом стиле, со всякими колоннами, архитравами и пилястрами. Над входом тянулась огромная надпись "Parig".

Возница развернулся на козлах. Серега сунул в его заскорузлую лапу какую-то измятую бумажку.

- Спросишь у портье комнату подешевле, - сказал он мне, спрыгивая на землю.

Рессоры пролетки облегченно заскрипели. Смутно опасаясь неприятностей, я поглядел на извозчика, но тот очень спокойно принял лжедоллар и вернул Сереге какую-то мелочь. Потом снова сплюнул на мостовую, дернул вожжами и лениво покатил дальше.

- А нам зачем вообще нужна она, эта комната? - спросил я.

- Нужна, - ответил Серега. - Для конспирации.

Я не успел его спросить, в чем будет состоять эта конспирация. За дверями отеля был там огромный вестибюль с такими же колоннами, широкая ковровая лестница напротив входа, напомнившая мне широкие лестницы петербургских великокняжеских дворцов, и нафранченный худой портье, возвышавшийся над монументальной стойкой из полированного дуба. Волосы его были смазаны бриолином... или чем там нью-йоркские мены смазывали волосы в девятнадцатом веке?

- Это будет стоить вам четыре доллара в день, - сказал он, пододвигая к себе толстую учетную книгу. - Как вас записать?

- Капитан Немо, - ответствовал Серега.

Я перевел эту короткую фразу и задумчиво почесал затылок. Так-так, Серега оказался не только индусом. Вернее, не просто индусом. Зашевелившиеся в моей голове человечки радостно листали пухлую потертую книгу, на страницах которой из морских пучин всплывала подводная лодка под черным флагом с буквой “N”, а капитаном ее был непроницаемый бородатый человек со смуглым лицом...

Выкладывая на стойку ключ с биркой, портье разглядывал нас с выражением любопытства. Наверное, с нашими костюмами было что-то не того. Или меня подводил акцент.

- Нет проблем, - сказал Серега, услышав про доллары, и выложив на стойку сразу несколько бумажек. – Спроси у него… э-э… В общем, скажи, что нам надо отправить письмо с посыльным.

Я перевел, как смог.

- У нас в отеле есть свои посыльные, - ответил портье.

Поняв фразу без перевода, Серега выложил на стойку толстый объемистый конверт с надписанным адресом и положил сверху долларовую бумажку.

- Этого достаточно? – спросил он.

Я перевел.

- Вполне достаточно, мистер Немо, - с уважением ответил портье.

Оглянувшись, он подозвал сидевшего где-то в углу тощего подростка в какой-то специальной форме, которую, наверное, принято было носить посыльным, работающим в классных нью-йоркских отелях…

- Письмо мистеру Джону Эриксону, Френклин-стрит, девяносто пять? – уточнил портье, когда мальчишка подошел.

При словах «мистеру Джону Эриксону» меня немного переклинило. Мой разум еще справлялся с фактом пребывания в девятнадцатом столетии. А теперь же окружающую реальность следовало примерить к содержанию “текста”, который я до сей минуты воспринимал не более как именно неких относительных достоинств художественный текст...

- Чего ты? - спросил меня Серега

- А… - сказал я. – Ничего.

И перевел предыдущую фразу портье.

- Совершенно верно, - подтвердил Серега. – Адрес записан точно.

- Письмо доставят сейчас, - сказал портье. – Вас проводить в ваш номер, мистер Немо?

Услышав перевод, Серега, он же мистер Немо, немного подумал.

- Нет, потом, - решил он, сгребая ключ с биркой. – А пока спроси его, где здесь можно выпить. В смысле, где бар.

Я перевел. Бар отеля "Париж" оказался рядом. Мне запомнились плавающие в воздухе струйки табачного дыма, не очень гладкое зеркало за спиной бармена и огромные начищенные плевательницы, толстые и пузатые, как стволы старинных мортир. Зеркало отражало ряды бутылок, Я принялся разглядывать посетителей.

- Закажи две виски с водой! - велел Серега, заняв позицию у стойки.

Наверное, он заранее решил, что этот вариант заказа вызовет наименьшие затруднения.

- А почему с водой? - спросил я, исполнив просимое.

Несмотря на недавно принятые таблетки (хотя, как считать!), мне вдруг захотелось как следует опохмелится.

- Нужно будет держать голову свежей, - ответил Серега. - Кстати, это и к тебе относится.

Из недр плевательниц мерзко воняло.

- И как долго мы тут будем зависать? - поинтересовался я.

- Посидим какое-то время, - сказал Серега. - У меня есть предчувствие, что ждать не очень долго.

Я осторожно огляделся. Кроме нас и бармена присутствовало четыре хорошо одетых джентльмена, в сюртуках, при висящих поверх жилетов часовых цепочках и галстуках. Был плохо одетый толстяк, на которого бармен поглядывал косо. Мне показалось что время основного наплыва посетителей впереди.

- Ну, - сказал Серега, подняв свое виски с водой, - за будущее Америки!

И мы звякнули стаканами.

- Так... - сказал я парой минут спустя. - Кажется, похорошело.

Свежесть восприятия ко мне действительно возвращалась. Но теперь приходилось бороться с ощущением будто я актер, вылезший на сцену играть роль, о которой он имеет весьма смутное представление - хотя бы ввиду того, что вместо чтения сценария он предавался пьянству и ненужным умствованиям, а генеральной репетиции не было вообще, ввиду того, что режиссер дурак. А еще припомнился мне рассказ Веллера, где бедняга русский турист, все жизнь мечтавший увидеть великий город, обнаруживает что его накололи, и вожделенный Париж не более чем огромная декорация. Надо только приглядеться, и гранитные фасады окажутся папье-машевой лажей, ряды домов раскрашенными парусиновыми щитами, а на канализационном люке под ногами найдется отлитое клеймо почтенного советского металлургического комбината...

М-да…

- О чем ты думаешь? - спросил вдруг Серега.

- Да так... - ответил я, не придумав лучшего ответа. - Ни о чем.

- Понимаю, - сказал он, приподнимая пустой стакан. - Давай еще?

- Давай! - решил я. - А не боишься, что мы не напьемся тут, на хер?

- С чего ты решил? - спросил Серега.

- Потому что неизвестно, сколько нам придется ждать. А ты уже вторую решил.

- Все под контролем, - заявил он. - Полчаса максимум.

- М? - многозначительно произнес я, посмотрев ему в глаза.

- У! - сказал он. - Индус знает, что говорит.

Я не стал спорить. Бармен тоже посмотрел на меня удивленно - все-таки мой английский чем-то конфликтовал со стандартами англо-американского разговорного языка середины девятнадцатого века.

- Все-таки… - сказал я, вернувшись к Сереге, - нормальная водка мне бы сейчас пошла лучше.

- То-то я и смотрю, у тебя морда за эти дни вспухла, - ответил он, беря стакан. - Ты хоть все внимательно прочитал?

Смысл этого вопроса дошел до меня, когда я уже поднес стакан ко рту.

- Понимаешь... - выдавил я, - Как бы это сказать... не совсем.

Опустив пустой стакан, Серега озадаченно на меня воззрился.

- То есть? - спросил он. - Не совсем, это как? Ты что, все это время водку пил?

- Ну, не совсем, - сказал я. – Не только водку. Понимаешь, оказывается, позавчера у моей племянницы был день рожденья...

И замолчал.

- Так! - сказал Серега.

Он начинал догадываться.

- И после этого мы с Вовкой выпили, - продолжил я. - Хорошо выпили.

Мне было стыдно.

- Так! - повторил он, исподлобья на меня глядя. - Ну и?

Я решил больше не тянуть кота ха хвост:

- В общем, Серега, я прочитал не до конца. То есть, не все.

- У тебя совесть есть? - спросил он.

- Есть, - вяло подтвердил я.

- Я тебя просил? - снова уточнил он.

- Просил.

- Ну и?

Это “ну и?” означало “почему?”. Что я мог ему сказать? Что до последнего часа считал его машину времени и антиамериканские идеи сложным случаем шизофренического бреда? Это было выше моих сил. Так что оставалось только потупить очи и ждать следующего вопроса.

- Ладно! - сказал Серега. - Напомни мне, что мы тут делаем.

Мне показалось что на это-то я могу ответить:

- Ждем. Ждем ответа от Эриксона, изобретателя. Который придумал корабль “Монитор”. В смысле, изобрел и построил.

- Спасибо, - сказал Серега. - Только я хотел узнать - что мы вообще делаем в Нью-Йорке!? В смысле, для чего мы сюда прибыли, - злоехидно добавил он.

Я молчал.

- И ты даже этого не знаешь?

Произнесено это было тем особым тоном, который опытные жены приберегают для фразы: “И ты пропил всю зарплату!?” Я снова не нашелся что сказать. По всей видимости,  набор надерганных цитат и беллетристическая повесть о Гражданской войне не составляли всего содержания присланного файла. Ясно было, дальше там было вроде сценария действий, с подробным описанием ролей и теоретическим обоснованием нашей миссии во времени...

Я молчал. Простым глазом было видно, что Серега здорово уязвлен - а в таком состоянии он способен занудствовать бесконечно долго. Спасение пришло с неожиданного направления.

- Мистер Немо? - прозвучало у меня над ухом.

Голос был мальчишеский. Я повернул голову. Этого тощего подростка мы видели в вестибюле. Стало быть, он уже успел вернуться с Френклин-стрит, девяносто пять… Даже Серега, в силу владения информацией чего-то подобного ожидавший, подскочил на месте как подпружиненный чертик.

- Да, это я, - сказал он.

- Мистер Немо! - сказал посыльной. - Мистер Эриксон поручил передать вам, что он будет рад видеть вас в своем доме.

- Сейчас? – возбужденно спросил Серега, он же Немо, бледный индус.

- Мистер Немо спрашивает, на какое именно время мистер Эриксон назначил нам встречу, - перевел я.

Подросток смотрел на меня с удивлением. На сей раз дело было не только в произношении.

- Мистер Эриксон ожидает мистера Немо сейчас, - сказал он.

Серега довольно крякнул. На сей раз он понял без всякого перевода.

- Пускай мальчик проводит нас к дому мистера Эриксона, - сказал он, вставая из-за стола. - Переведи!

Я перевел. Собственно, что еще мне оставалось делать? Мы - посыльной, за ним Серега и последним я - вышли из бара, вышли в вестибюль, под сень античных колонн, оттуда прошли на выход, мимо швейцара, вышли на свежий воздух, спустились по лестнице, напомнившей мне широкие лестницы петербургских великокняжеских дворцов, и двинулись по улице, свернув налево.

- Получается, ты даже не знаешь, кто ты такой? - тихо спросил Серега, поравнявшись со мной.

- В смысле? – переспросил я. - По паспорту?

И снова почувствовал себя бессовестной скотиной.

- Какому паспорту? - стеклянным голосом переспросил Серега.

- Ну-у... - замялся я. - Типа паспорту гражданина Российской Федерации...

- Педерации! - сказал Серега. - Ты хоть что-нибудь читал!?

Голоса он при этом не повысил.

- Читал, - честно ответил я. - Но не все.

- И что ты скажешь, если тебя попросят представиться?

Я подумал.

- Ну, скажу что я Родион Раскольников. Эмигрант. Покинул Россию по идеологическим мотивам. Типа, идеологическое расхождение с правящим режимом. Насчет частной собственности и личной неприкосновенности вредных старушек…

Серега издал громкий носовой звук.

- Замечательно, - сказал он. - Потрясающе. Великолепно. Ладно, оставайся себе Раскольниковым. Хоть братьями Карамазовыми. Сразу двумя. Только не забудь, будь добр, хотя бы то, что меня зовут капитан Немо, и что я индус.

- Не забуду, - пообещал я, тут же припомнив, что похожая клятва сорвалась с моих уст двое суток назад. С поправкой на полтора столетия. - Только напомни мне, как ты оказался индусом.

Серега недобро вызверился на меня. Потом вздохнул и по шахтерски высморкался.

- Ну, в общем, если тебе известно, в тысяча восемьсот пятьдесят седьмом году в Индии произошло восстание сипаев, - удручающе монотонным голосом начал он. – Оно быстро приняло массовый характер и быстро распространилось на большую часть территории этой английской колонии. Во главе восстания стоял некто Нана Сахиб. Индийское слово "сахиб" соответствует европейскому "господин". Так обычно обращались индусы к англичанам.

Все это Серега произносил совершенно безучастно, как заученное наизусть домашнее задание.

- Согласно историческим свидетельствам, Нана Сахиб был приёмным сыном главы государства маратхов Баджи Рао Второго, - так же монотонно продолжил он. - С тех пор как владения князя были захвачены колонизаторами, старый правитель, отстранённый от дел, жил в своём дворце в тихом Битхуре на берегу Ганга. После его смерти англичане отказались признать права наследника. Нана Сахиб был лишён всех привилегий, а когда попытался протестовать, ему намекнули, что вместо отеческого трона у него есть возможность посидеть в английской тюрьме.

Пока Серега начинял меня этими сведениями, мы свернули на перекрестке, прошли квартал и снова свернули.

- Когда в городе Канпуре начался мятеж сипаев, Нана Сахиб был провозглашён их вождём. Война продолжалась около двух лет. Когда ресурсы сопротивления были истощены, Нана Сахиб бежал в Непал вместе с женой, родственниками и оставшимися сподвижниками. Последующая его судьба осталась одной из неразгаданных тайн истории.

Я уже был почти уверен, что весь этот текст Серега просто заучил.

- А дальше? – спросил я.

- Нет времени, - ответил Серега. - Главное, воспринимай все как должное.

- Почему? – спросил я.

- Потому что мы уже пришли, - ответил он. - Почти пришли. Вот!

Поглядев в сторону, указанной его дланью, я и в самом деле увидел висящую на углу дома табличку с цифрой «95».

 

Джон Эриксон, натурализовавшийся американец, шведский инженер и известный изобретатель, выглядел не совсем так, как я его представлял. Он стоял спиной к горящему камину, возле стола, на котором, перекрывая друг друга, лежало несколько чертежей.

- Добро пожаловать, мистер Немо! - сказал он, переводя взгляд с меня на Серегу и наоборот. - И, мистер...

Шведский акцент у него был мощный.

- Родион Раскольников, - представился я, внутренне сопротивляясь симптомам раздвоения личности. - Русский эмигрант.

Кажется, последняя фраза была лишней. Скорость, с которой мой мозг переваривал новые впечатления, безнадежно отставала от скорости поступления информации. Произнеся еще какое-то приветствие, изобретатель пожал нам руки.

В общем, внутренне резюмировал я, это и был типичный немолодой швед. Только не современный, а типичный для девятнадцатого века: седовласый, флегматичный, в расстегнутом сюртуке, из-под которого выглядывал жилет с часовой цепочкой и выпирал животик, пока не очень большой, но обещающий вырасти, возмужать и окрепнуть. В наше время люди на Западе все больше поджарые, подумалось мне: спорт, теннис, сбалансированное питание, медицина, жизненные стандарты - а в те времена многие отращивали животики... те, у кого была такая возможность... в какой-то степени живот был даже показателем солидности и социального положения... Оформить до конца мысль о значении животов в истории мировой культуры мне не удалось. Пришлось вернуться к роли переводчика, а значит и к существующей действительности.

- Для индуса вы очень бледны, господин Немо, - заметил Эриксон, швед и изобретатель. - Присаживайтесь, джентльмены.

Теперь я отчасти уловил его состояние. Он был очень заинтригован и даже растерян. Серега незаметно толкнул меня локтем:

- Переводи же, что он сказал, балда!

Я перевел. Серега тут же завалился в одно из стоящих возле стола кресел, исполненных в каком-то солидно-витеватом стиле, с резными лакированными ручками и плюшевыми сиденьями. Мне оставалось только последовать его примеру.

- Скажи мистеру Эриксону, что я индус только по матери, - сказал Серега, закладывая ногу за ногу. - Моя мать была приёмной дочерью раджи Бунделькханда, а мой отец британским военным топографом.

Я очередной раз поразился апломбу, которого не замечал за своим приятелем за время нашего продолжительного знакомства. А знакомство это, между прочим, состоялось не когда-нибудь, а еще в конце двадцатого века.

- В таком случае, странно, что ваш спутник не говорит по-английски, - заметил инженер.

Мне стал ясней смысл его недоумевающих взглядов. Помимо всего прочего, угадывалось в них очень, очень обыкновенное человеческое недоверие. Я перевел взгляд на Серегу. В отличие от изобретателя, этот сукин сын явно не ведал сомнений.

- Переводи ему: я получил образование в метрополии, - ответил он. - Вам это может показаться очень странным, мистер Эриксон, но когда Британия залила кровью мою родину, я дал себе клятву постараться забыть английский язык, насколько это в силах человеческих. Среди тайн, в которые индийские йоги посвящают только избранных, есть способ заставлять свою память забывать то, что посвященный хочет забыть. Я думаю, теперь вы поймете, почему я общаюсь с вами через переводчика.

В очередной раз я поразился его наглости. На месте нашего собеседника я бы поинтересовался, насколько именно хорошо индусу удалось английский язык забыть. Но Эриксон спросил у Сереге совсем другое.

- Вы имеете в виду восстание сипаев? - уточнил он.

- Вы можете не знать этого, - гордо заявил Серега, - но на моей родине, в Индии, многие знали меня под именем “Белый Раджа”.

Все это показалось мне жуткой белибердой. Уже не в первый раз я задался вопросом, почем этот солидный швед просто не покажет нам на дверь. Но видимо, у него имелись веские причины лояльно выслушивать наглое вранье мнимого раджи.

- Скажите, мистер Немо, - как-то не очень решительно продолжил он, поменяв тему, - вы сами составляли проект этого... корабля?

- Разумеется, - сказал Серега. - Это моя работа от начала до конца. Чертежи я тоже делал сам.

Устраиваясь поудобнее в своем кресле, я бросил беглый взгляд на верхний чертеж, и снова чуть было не подавился от серегиной наглости. Якобы вычерченный тушью, чертеж был однозначно исполнен на лазерном принтере.

Это был листок со следами сгибов, на котором, в нескольких проекциях, был изображен низкобортный корабль с двумя орудийными башнями. Я даже не сразу сообразил что это башни, потому что они не были похожи на привычные нам очертания орудийных установок - не было далеко торчащих длинных стволов. Ну да-да, эти башни напоминали цилиндрические цистерны с парой вертикальных узких прорезей на каждой. В остальном, за исключением количества башен, этот корабль очень напоминал “Монитор”... хорошо, что я хоть о нем успел прочитать.

Как я уже упоминал, скорость поступления впечатлений опережала мою способность их усваивать. Швед глядел на Серегу тем особенным взглядом, каким обычный человек смотрел бы на египетскую мумию, бодро вылезшую из саркофага и для начала прочитавшую лекцию о наилучших способах бальзамирования человеческих тканей.

- Это просто поразительно, - сказал он. - Не будь некоторых деталей, я бы мог подумать, что вы сначала выкрали, а потом представили мне мой же собственный, несколько усложненный проект.

Серега совершил ладонями неописуемый жест, который должен был значить: “Ну, как же я мог!?”

Я еще раз поглядел на упомянутый проект. Все надписи были на английском языке... Ну ясно, подумал я, поежившись от каких-то неясных мне самому предчувствий, как бы ни был этот швед перегружен делами, он просто не мог не проглотить такой вкусной наживки... Почти собственный проект... только куда лучше... судя по всему…

Мне снова не дали разобраться в мыслях. Серега имел вид взволнованный. Мне показалось, он переигрывает.

- Впервые я задумался над этой идеей после того, как прочитал о том, как французский флот заставил капитулировать русскую крепость Кинбурн, - сказал он. - Вы ведь знаете, господин Эриксон, тогда французы впервые применили первые плавучие батареи, обшитые железной броней...

Я вытер выступивший на лбу пот. Американец шведского происхождения по-прежнему казался недоверчивым.

- Я-то эту историю очень хорошо знаю, - перебил он, сделав рукой нетерпеливый жест. - Почти за два года до этого события я предложил французскому императору свой проект, но он отдал предпочтение плавучим бортовым батареям - как-никак, они имеют более привычную форму, на них можно поставить мачты для парусов. Правда, от этих мачт и парусов, как оказалось, не было никакой пользы...

В этот момент этот шведский американец стал мне как-то понятней. Ну вот, подумал я, жил-был изобретатель... и изобрел он нечто, похожее на огромную консервную банку, поставленную на плот... который на самом деле не плот, а боевой корабль. И вот ждет не дождется этот изобретатель, кому бы это великое изобретение можно продать. Хоть американскому президенту... хоть французскому императору... хоть китайскому... а тут вот подвернулась удачная гражданская война. И вдруг в неподходящий момент возникает какой-то нестандартный индийский раджа с аналогичным, а то и еще более продвинутым проектом... С опозданием, но злобный алкоголь взялся за кору моих полушарий. Если отнять у человека его талант... или талантик... или даже талантище... то останется, за вычетом, мерзкий, тщащийся преуспеть человечек, пронеслось по моим извилинам.

Наверно это было несправедливо, но времени на опровержение самого себя мне не дали. Серега кивал Эриксону с самым что ни есть понимающим видом:

- Его великий дядя - разумею Наполеона Бонапарта - тоже в свое время совершил аналогичную ошибку, отвергнув проект Фултона, - сказал он. - Вы же сами понимаете, будь у французского императора паровой флот, он сумел бы высадится в Англии. Он бы захватил Лондон! И не было бы не Трафальгара, ни Бородина. И история Европы была бы написана совсем по-другому... И не только Европы!

Я переводил. Вот еще один человечек, мышкой пробежала очередная чернушная мысль, у которого возникла возможность вмешаться в ход истории. И вот он чудодействует… с азартом пакостного соседа по коммуналке. Повелитель времени, мать его...

Воспользовавшись моей невольной паузой, швед вклинился в середину серегиной речи, сказав что-то насчет того, что Всевышний с ними всеми. И с его величеством паровым двигателем, и с Фултоном в частности, и с обоими Наполеонами в особенности, а вот ему, Джорджу Эриксону, куда более любопытно, как именно Белый Раджа, то бишь Серега, додумался до идеи низкобортного броненосца с башенной установкой...

- О! - сказал Серега. - А вы знаете, я даже не могу толком ответить на этот вопрос. Вы же знаете, как приходят подобные идеи. Хотя, строго говоря, идея башенной установки сама по себе лежит на поверхности, - и он затарахтел как автомат. - Ведь надстройка, предназначенная для защиты аппарата, выбрасывающего боевые снаряды, была, наверное, известна еще древним грекам...

Слушая мой перевод, шведский изобретатель костенел в лице.

- Не так быстро! - сказал я Сереге. - Не успеваю!

Вот уж не знаю, насколько вся эта речь уменьшила недоверие шведа.

- Ну, а это? - спросил он, тыкая пальцем в чертеж, а именно в верхнюю часть башни. - Вы полагаете, что для рубки командира корабля наилучшее место здесь?

- Безусловно! - с апломбом подтвердил Серега. - Наилучший обзор, удобство сообщения с башней. Необходимо только, чтобы рубка оставалась неподвижной относительно корпуса, не вращаясь вместе с башней. А сделать это можно...

И он снова затарахтел, щедро уснащая свою речь техническими терминами, треть которых я знал, треть встречал в каких-то контекстах, а остальные слышал в первый раз. Эриксон отвечал ему, все более коверкая свой и без того не совсем доброкачественный английский язык, а я все это механически переводил, уже почти не следя за общим смыслом разговора.

Иногда я запинался и замолкал - ведь я никогда не переводил технической литературы, до такой степени перенасыщенной архаической кораблестроительной терминологией - и тогда оба изобретателя, импровизируя, переходили на язык рисунков и жестов, то что-то изображая на пальцах, то рисуя на попавших под руку клочках бумаги. В процессе объяснений Серега сломал три карандаша. Но у Эриксона, как оказалось, под рукой было не менее дюжины заблаговременно заточенных карандашей.

Потом я замолчал - потому что и они замолчали. Я смахнул со лба капли пота. То ли от умственных усилий, то ли от того, что камин был ярко растоплен, от моего предыдущего озноба не осталось и следа.

- Нет, вы не правы, мистер Немо, - разрядил тишину Эриксон. Он стал куда спокойней. Самодостаточней, так сказать. - В трюме “Монитора” будет не более душно, чем на главной палубе любого парохода. Да вот, посмотрите сами...

Я посмотрел на Серегу. Швед не мог этого заметить, но я понял, что у того что-то не состыковывалось. Пустяк, маленькая деталька, наподобие гвоздика на подкову, из-за потери которого, согласно английской прибаутке, погибла некая армия...

В этот момент в дверь комнаты раздался стук.

- Войдите! - велел изобретатель.

Повернув голову, я увидел слугу, который минут сорок назад открывал нам дверь дома.

- Это только что принесли для вас, сэр, - искоса поглядев на нас, сказал он, подавая шведу какой-то пакет. - Сказали, что очень срочно.

Пакет был, запечатал сугучем... мне вдруг вспомнилось что в последний раз сугучь я держал в руках очень энное количество лет назад. Сломав печать, швед быстро пробежал послание.

- Вызвать извозчика, мистер Эриксон? – спросил слуга.

- Да! – ответил тот. - И поживее!

Что именно было в послании, мы не узнали. Но видимо, что-то действительно срочное, потому что Эриксон привстал, как бы намереваясь куда-то устремится, снова сел, поглядел на Серегу...

- А знаете что? - сказал он вдруг, что-то решив. - Я сейчас направляюсь в Бруклинское адмиралтейство, на верфь. Если вы отправитесь со мной, мистер Немо, то сможете убедиться, что ваши сомнения совершенно беспочвенны.

Я снова поглядел на мнимого раджу. Этот сукин сын даже приложил ладонь к области сердца, что-то произнося по поводу того, что он так благодарен, что такая честь, что он не ожидал...

К тому времени, когда его благодарности истощились, изобретатель уже успел натянуть пальто. Я тоже.

- Идемте, джентльмены, - сказал он, взяв цилиндр.

- Да, мистер Эриксон! - сказал я.

Он уже собирался идти к двери, но вдруг, что-то вспомнив, вернулся в комнату, к столу, приподнял серегины чертежи, и вытащил из-под них нижний лист. Как мне показалось, на них мелькнули проекции какого-то корабля. Еще более несуразного на вид, чем оба монитора, и его, и серегин, вместе взятые.

Когда мы вышли на улицу, коляска уже стояла возле дома. Погода стала еще более сырой и промозглой. В воздухе, сразу же тая, падали редки снежинки. Взобравшись в экипаж, швед почти сразу же вытащил из кармана чертеж.

- Что меня удивляет в вашем втором проекте, мистер Немо… - заговорил он минуту спустя, - так это смелость, с которой вы готовы предположить, что подобный корабль способен погружаться и плавать под водой.

“Так-так-так”, мысленно прокомментировал я. Наконец-то до меня дошло, на что этот чертеж был похож - на подводную лодку. Которую придумал бы изобретатель, имевший только общее представление о идее подводного судна, не читавший даже книжки о капитане Немо, и заполучивший в качестве исходного материала для творчества большую цистерну для воды. Насколько я оказался близок к истине, выяснилось позже.

Приподнявшись на сиденье, я постарался разглядеть чертеж. Увидеть мне удалось меньше, чем хотелось, но у меня возникло впечатление, что под воду этот корабль сможет погрузиться. Вот сможет ли он вынырнуть обратно - совсем другой вопрос.

- И потом, вам будет нелегко найти людей, которые согласились бы войти в экипаж такого подводного судна, - продолжил изобретатель. - Мне кажется, чтобы на такое решится, надо быть настоящим смертником.

Вопреки моим ожиданиям, Серега очень легко с Эриксоном согласился.

- Возможно, это действительно очень смелый проект, - сказал он. - В самом деле, если такой корабль потерпит крушение, он станет для своего экипажа одним общим железным гробом, - мне показалось, при этих словах на лице шведа мелькнула непроизвольная гримаса. - Но согласитесь, эта идея чрезвычайно заманчива! Подводный корабль, способный прокрасться к беспечно стоящему на якоре кораблю противника и нанести ему удар из-под воды...

Эриксон кивнул.

- Думаю, что больше других от такого корабля сейчас были бы в восторге мятежники, - заметил он, и мне опять показалось что в его голосе мелькнуло что-то вроде злорадства. - Не сомневаюсь, им очень хотелось бы получить в свои руки подобное средство морской войны. Ведь ваше судно совершенно бесполезно в отдалении от берега. Но если предположить, что его все-таки можно построить и использовать в деле, то только против стоящих у берегов кораблей. То есть, против кораблей наших блокирующих эскадр.

Сказав это, швед бросил на Серегу какой-то странный взгляд, будто прикидывая, а не сдать ли меня с Серегой в руки какому-нибудь компетентному лицу… Я не придумал какому именно. Но этот «кто-то» должен был разобраться с неведомо откуда взявшимся в Нью-Йорке раджой, придумавшем опасное для дела Союза подводное судно. Скорее всего, ничего подобного швед не думал, но у меня опять возникло ощущение раздвоения. Смутно припомнилась прочитанная часть серегиного "текста" - что-то там насчет томящегося в темнице генерала Стоуна, и отмене права "хабеас корпус". Я по-прежнему пытался совместить то, что прочитал, и то, что ощущал своими пятью органами чувств, и у меня это не очень выходило.

Серега тем временем энергично кивал, соглашаясь с Эриксоном насчет того, что в самом деле, лучше пусть уж лучше идея подводного судна еще полежит под сукном, чем будет перехвачена проклятыми рабовладельцами. Слово "рабовладельцам" он произнес с таким негодованием, что я снова задался вопросом, когда с ним случилась эта перемена. Когда, раньше неспособный даже на первоапрельский розыгрыш, Серега сподобился стать таким иезуитом?

Шведскому изобретателю совершенно очевидно полегчало. Он высказался насчет того, что может быть, когда-нибудь, в далеком будущем, проблемы подводного плавания изобретатели сумеют решить, но прошлый практический опыт был очень неудовлетворителен. А вот идее низкобортного башенного судна предстоит огромное, и отнюдь не отдаленное будущее. Вот увидите, пройдет несколько лет, и всему миру станет ясно, что высокобортные боевые корабли так же устарели, как боевые парусники эпохи Нельсона. А, может быть, низкобортные корабли вообще вытеснят все остальные суда современных типов и тогда...

Чисто по человечески я этого шведа опять понял. Он находился накануне великого триумфа - еще немного, и в грядущих войнах люди будут убивать друг друга именно на кораблях, наподобие им изобретенного... А тут вдруг возникает какой-то пузатый белый раджа с еще более продвинутым проектом. Согласно которому, боевой корабль будущего не только должен быть не только погружен в воду по самую палубу, но и должен уметь в нее нырять и там плавать, и если, чего паче чаяния, боже упаси, этот такое судно построят, то выношенный в творческих муках “Монитор” отправится на свалку истории прежде, чем отойдет от достроечной стенки...

Разговор двух изобретателей напрягал меня все меньше. И окончательно переполз на более общие темы. Больше не заикаясь насчет подводного плавания, Серега ораторствовал насчет того, что броненосные корабли в корне изменят методы и законы морской войны. Эриксона больше интересовал более прагматичный момент - послушав серегины рассуждения, он вдруг сказал, что после того, как все убедятся, каким непревзойденным кораблем окажется “Монитор”, федеральное правительство даст заказ на другие подобные суда, с помощью которых и будет выиграна война... Мне показалось, что он больше убеждает себя, чем нас.

Экипаж продолжал катиться по улице. Серега замедлил с ответной репликой, я уловил взгляд изобретателя, и мне вдруг показалось, что он уже пожалел за свой порыв продемонстрировать недостроенный корабль. Вернее...

 

Вернее, почти достроенный. Совершенно не помню, как мы сошли с экипажа, и очень смутно вспоминаю последующие минуты. В памяти остались какие-то ворота из красного кирпича, у входа в которые стоял солдат в темно-синей форме. Наверное, это был морской пехотинец. Эриксон бросил ему: "Эти люди со мной." Потом были такого же цвета кирпичные здания, у стен которых лежали просевшие сугробы талого грязного снега. Отчетливо помню только миг, когда показались эллинги и несколько торчащих на фоне неба корабельных мачт.

“Монитор” - а это безусловно был именно “Монитор” - стоял у достроечной стенки. На его почти пустую палубу мы перешли по деревянным сходням, и подойдя к открытой двери в башню, услышали доносящиеся изнутри удары.

У меня снова возникло впечатление, что я нахожусь на съемочной площадке. На съемках картины, в которую неизвестные продюсеры не поленились вкинуть кучу бабла. Отстраненная часть сознания отмечала детали. Среди них были задумчивый взгляд вооруженного ружьем матроса у сходен, плещущаяся в нескольких сантиметрах от уровня борта вода, и броневая палуба, собранная из железных пластин на болтах заподлицо. Железный цилиндр орудийной башни украшали ряды внушительных заклепок и две овальные бойницы, одна из которых была закрыта стальным засовом, а в проеме второй угадывалось жерло гладкоствольной пушки.

Дверь в башню тоже выглядела массивной. Ее, наверное, открывали, с силой навалившись плечом. Может быть, даже не одним. Не знаю. Войдя внутрь башни, следом за Серегой, я увидел орудия системы Дальгрена. Они были такими, как я их и представлял: угрюмо-массивными, бутылкообразными, тускло-матовыми. Оказалось, что внутренняя стена башни была обшита деревом. Мы спустились вниз, в люк, пользуясь какой-то неудобной временной лестницей, и оказались в прямоугольном помещении, кое-как освещенном висящей под потолком керосиновой лампой. Мои ноздри вкусили целый букет запахов, в том числе аромат свежей краски, затхлой воды и угольной пыли.

В свете дрожащего за закопченными стеклами огонька можно было видеть окрашенное в белое стены с дверями по противоположным сторонам. Мы открыли одну из них. Стоящий прямо перед нами механизм, я в первый момент принял за печку, но он оказался паровым двигателем, предназначенным для вращения башни. Над нашими головами нависала конструкция из сопряженных зубчатых колес. Я наступил на лежащую под ногами кувалду. Эриксон оглядывался. Кажется, он никак не рассчитывал встретить тут безлюдье. Потом его взгляд упал на Серегу.

- Ну и как, мистер Немо? - поинтересовался он. - Вы по-прежнему считаете, что в нижних помещениях будет невыносимо душно?

- Должно признаться, - озираясь начал Серега, - что сейчас здесь довольно неплохо дышится. Но я не уверен, что когда корабль будет под парами, воздух окажется таким же... э-э-э... свежим.

Я перевел.

- Когда корабль будет под парами, - ответил изобретатель, - заработает искусственная вентиляция и воздух станет еще свежее.

- Здорово! - сказал Серега, имея вид неестественно восхищенный. - Вы позволите мне пройти несколько дальше, мистер Эриксон?

- Да, разумеется, - ответил тот.

Мне показалось, будто на самом деле он жалеет, что вообще притащил нас с собой.

Где-то рядом, за одной из железных стен раздались голоса. Я не понял откуда именно, потому что Серега потащил меня в сторону кормы. В неверном свете я чуть было не разбил себе череп о массивный стальной крюк, свисающий с потолка... вернее с этой, как ее у моряков... подволоки. Затем пришлось наклоняться, чтобы пройти в какую-то низкую дверь. Не знаю, в каком состоянии находился в тот момент мой костюм, но Сереге точно не помешало бы сменить манжеты.

Теперь мы оказались - это было ясно даже такому далекому от военно-морской истории человеку как я - в машинном отделении. Серега прошел куда-то впереди меня.

- А-а! - донеслось оттуда. - А это, значит, будут угольные ямы. А я думал...

Что именно он думал, осталось неизвестно. В следующий миг Серега сделал еще шаг, издал сдавленный вопль и куда-то свалился. Хотя до этого мне казалось, что падать в такой тесноте особенно и некуда.

На самом деле, корабль был полон людей. Над Серегой уже склонялись двое рабочих... или как там их... мастеровых. Один из них как-то прокомментировал серегино падение, но я его недопонял, по причине незнакомства с нью-йоркским сленгом девятнадцатого века. Эриксон тоже что-то прогудел у моего уха, насчет проявленной гостем неловкости. На секунду свет упал на серегину физиономию. Она была перемазана угольной пылью, как будто Серега решил между выходами в амплуа белого раджи сыграть в паузе роль Отелло.

- Ну ты даешь! - сказал я.

И понял, что этот сукин сын снова чем-то очень доволен. Вот чем именно, тогда мне было непонятно.

- Вы что-то потеряли, мистер? - рявкнул голос под другим моим ухом.

Оглянувшись, я увидел здоровенного бородатого матроса. Изобразив расстройство, Серега принялся шарить по карманам, боковым и внутренним.

- Какая жалость! - заявил он, извлекая из жилетного кармана нечто блестящее. - Я повредил свои часы. Подарок отца. Семейная реликвия.

Это звучало трогательно. Хотя мне было доподлинно известно, что настоящего своего отца Серега знает только по имени. И то, скорее всего, благодаря отчеству. Но он, конечно же, имел в виду британского военного топографа.

На какую-то минуту, пока шла эта возня, мы с Эриксоном оказались вдвоем. Остальные сгруппировались возле Сереги, и если не участвовали в действе, то просто на него глазели.

- Послушайте, мистер... - сказал изобретатель, впервые обратившись именно ко мне.

И запнулся, явно позабыв присвоенную мной фамилию.

- Раскольников, - быстро напомнил я.

- Да-да, мистер Раскольников, - подтвердил швед, произнеся это как “Раскольникофф”. - Этот ваш индийский друг очень... он очень неожиданный человек.

- Вы совершенно правы, - подтвердил я. - Даже более того, вы представить не можете, на какие неожиданности он способен.

Мне хотелось увидеть лицо Эриксона, но он все время держался в тени.

- А как вы познакомились с ним? - спросил он.

- О! - сказал я. Серегино нахальство оказалось заразным. - Это необыкновенная история. То есть, необыкновенно длинная. Нас познакомил мой хороший друг, бывалый путешественник по Индии. Его звали Афанасий Никитин, и...

- Скажите, - вдруг перебил меня Эриксон. - А что означает слово “балда”?

Я быстро нашел требуемое объяснение:

- Это очень древнее индоарийское слово, мистер Эриксон. Его каноническая трактовка означает: “достойный человек, способный истолковать даже речи богов”.

Не знаю, как отнесся швед к подобной трактовке. Кто-то издал у меня под ухом невнятный звук наподобие “гх-м!” Наклонившись к уху изобретателя, солидного вида пожилой рабочий - а может и не рабочий, а скажем, мастер  - в довольно чистой робе что-то быстро говорил ему тихим голосом. Остальные столпились вокруг, внимательно слушая.

Я вдруг понял, что Эриксону стало окончательно не до нас. От конструктора требовали каких-то объяснений или решений - недаром же его оторвали от разглядывания серегиных чертежей и горящего камина - а он тратил время на двух странных индоарийских эмигрантов.

Серега сообразил то же самое. Вдруг как-то сразу по-светски вытянувшись, он издал тяжеловесную фразу насчет того, что ему жаль, что он отрывает от дела такого занятого человека и не лучше ли будет им перенести продолжение разговора на другой удобный день и час. Не помню точно, что именно ответил швед. Но уже перед тем как подняться на палубу, Серега снова предложил Эриксону продолжить разговор “ну скажем завтра, встретившись в гостинице”. Старик в рабочей робе явно досадовал на задержку. Швед ответил неопределенно, сославшись на занятость.

- С удовольствием возобновлю наш интересный разговор, - сказал он на прощанье, - но боюсь, в ближайшие часы я буду всецело занят работой.

Серега ответствовал что-то в духе того, что он остановился в “Париже” на несколько дней, в течение которых... Не уверен что Эриксон его услышал.

 

- Ты в самом деле собираешься торчать здесь до завтра? - спросил я у Сереги пять минут спустя.

Сопровождаемые замызганным пареньком в сдвинутой на ухо кепке, двигаясь между неопрятных корпусов из красного кирпича, мы шли в сторону ворот.

- Конечно, нет! - ответил Серега. - Домой хочу!

После того, как он отмыл физиономию, на его лбу обозначился синяк.

- Стало быть, Эриксона ты в «Париже» ждать не будешь? - уточнил я.

Серега сделал неопределенный жест пальцами.

- С ним было бы интересно поговорить, - сказал он, - но...

Это “но” было из числа тех, за которыми обычно следует многозначительное молчание.

- А что с часами? - спросил я. - С фамильной ценностью, так сказать?

- С часами? - переспросил Серега, поглядев на меня. - С ними все в порядке.

- То есть? - уточнил я.

- То есть... – повторил Серега, глядя на меня в упор.

В его глазах было то полусумасшедшее выражение, которое мне случилось заметить, когда он спрашивал, стал бы Эйнштейн собирать атомную бомбу, будучи смотрителем маяка.

- А знаешь, Колян, - сказал он затем, - ведь они были правы, все эти французские Наполеоны. Что третий, что первый.

Я не сразу понял, о чем это он. Мы как раз выходили через калитку заводских ворот.

- Почему? - спросил я.

- Наполеон номер один был совершенно прав, когда послал подальше Фултона с его несуществующим пароходом, - объяснил Серега. - Чтобы довести пароход до той стадии, когда его можно было бы использовать в качестве оружия или десантного средства, требовалось как минимум десятилетие. Это по самым оптимистическим прикидкам - а счет шел на месяцы. И Наполеон-племянник был прав, когда не стал иметь дела с нашим шведским другом. Чем бы он при этом не руководствовался. Потому что этот “Монитор” затонул бы еще в Средиземном море, не дойдя до Черного. От любого шторма. Даже следуя на буксире.

“А как же...?” хотел, было, спросить я, но тут Серега толкнул меня под ребра.

- Извозчик! - сказал он.

И выскочил на мостовую. Проблем не возникло, Серега щедро всучил кучеру очередную пару фальшивых баксов, и мы покатили к отелю “Париж”.

- А почему туда? - спросил я.

Серега посмотрел на меня чуть исподлобья.

- Послушай, - сказал он мне затем. - Давай еще смочим глотку?

Последняя фраза прозвучала в его устах на редкость вычурно и литературно. Как раз в этот момент принялся снова моросить мелкий, сразу тающий, и на редкость противный снег.

- Ась? - переспросил я. Мысль показалась мне своевременной. - Давай! О йес! Смочим. А также выпьем и дернем.

Серегино настроение передалось мне. Я расслабился. У меня было ощущение зрителя, рассматривающего быстро меняющиеся картинки волшебного фонаря. Мимо нашей пролетки и моего сознания проплывали дома, газовые фонари, уличные перекрестки, люди с тросточками и в цилиндрах, толстеющие женщины с овощными корзинками в руках, орущие мальчишки-газетчики...

Один из них как раз пробегал мимо нас. Я очень хорошо слышал его выкрики:

- Последние новости! Генерал Грант захватил форт Донельсон! Неслыханная победа! Восемнадцать тысяч пленных!

Мы как раз въезжали на какое-то смутно знакомое фешенебельное авеню. Я дернулся, вознамерившись выскочить и купить одну из газет - черт его знает, зачем она мне понадобилась - но Серега меня удержал. Еще через несколько минут мы оказались у все той же гостиницы, из которой отправились к Эриксону, Серега обогатил финансовую систему Соединенных Штатов еще на один фальшивый бакс, мы поднялись по лестнице и проследовали к бару, мимо швейцара, мимо портье с блестящими волосами, и громадных мортир-плевательниц.

- Только не напивайся, - предупредил я Серегу. - Нам еще надо вернуться.

- Куда? - уточнил тот.

- Назад, блин! - сказал я. - В двадцатый... вернее, в двадцать первый век. Или ты здесь собрался прожигать жизнь?

Народу в баре за это время ощутимо прибавилось. В общем шуме голосов мне слышались слова «Донельсон» и «Грант». Серега ухмыльнулся.

- Ты знаешь, Коль, - сказал он, - вот об этом-то я еще не подумал. Прожигать жизнь... - и посмотрел на меня взглядом человека, услышавшего что-то новое. - Нет, ты знаешь, прожигать жизнь лучше не здесь. То есть, я хотел сказать, не здесь и не сейчас.

- А когда? - спросил я.

Серега подумал.

- Закажи два виски, - сказал он. – Без воды.

- О кей! – сказал я.

- Ты знаешь, - продолжил Серега, когда я передал бармену заказ, - по-моему… э-э-э… наверное, лучше всего будет прожигать жизнь в Питере начала двадцатого века.

- М!? - сказал я.

- Или в Париже, в конце восемнадцатого, если знаешь язык и деньги есть, - продолжил Серега.

Я начал его понимать, но развить тему не успел.

- Или я ошибаюсь, - раздалось у меня под ухом, - или я имею дело с соотечественниками?

Мы оглянулись.

- Нет! - решительно сказал Серега, - Не ошибаетесь.

На самом деле он был основательно застигнут врасплох и сбит с панталыку. Незнакомец был приблизительно моего роста, но куда старше, лет сорока, массивней и “плечистей в животе”. Выглядел он как атлет, лет десять назад твердо бросивший спорт и принявшийся регулярно прикладываться к бутылке.

- Честь имею, - отрекомендовался он, - Лакисов, Юрий Георгиевич.

- М-м! - ответил Серега. Мне стало понятно, что встретить соотечественника в нью-йоркском отеле не входило в проработанные им варианты сценария. -  Какого... то есть, какими судьбами?

Кроме того, и сценарий-то уже был сыгран. Просто два актера решили посидеть среди реквизита, не снимая костюмов и не стирая грима. И вдруг…

Серега явно нуждался в помощи.

- Родион Раскольников, - быстро представился я. - Дворянин Московской области... виноват, губернии.

Серега смерил меня волчьим глазом. В следующий момент выражение его лица изменилось.

- Гарин! - представился он. Его тоже озарило. – Сергей Гарин. Инженер. Изобретатель из Санкт-Петербурга.

Пожав нам руки своей мощной пятерней, соотечественник заказал себе джину.

- Вы давно из России, господа? - спросил он.

- В общем-то, совсем недавно, - брякнул я, и тут же об этом пожалел. – То есть, не совсем давно. А вы?

- Два года, господа, - ответил Лакисов. – Я здесь уже два года. Да что мы, в самом-то деле! Я угощаю! - он развернулся в сторону бармена и поднял к потолку три пальца, указательный, средний и безымянный. - Еще два джина для моих друзей! Или вы будете что-нибудь другое? - переспросил он, снова к нам обернувшись.

- Виски, - быстро сказал Серега.

Уточнив заказ, я случайно поймал взгляд Лакисова. Нет, и с точки зрения русского наблюдателя с нами было что-то не то.

- Если вы недавно из России, господа, то расскажите мне, что там нового, - попросил он.

Если я правильно оценил взгляд Сереги, то этот взгляд говорил “вот теперь сам и выкручивайся”.

- Ну, вы же, вероятно, читаете газеты? – спросил я, оттягивая время.

Лакисов ухмыльнулся.

- Ну-у, господа! - протянул он. - Если бы вы знали, что такое американские газеты! Я восхищен энергией этой молодой нации, но... Да, вот, не угодно ли?

И Лакисов извлек из кармана какую-то донельзя замусоленную страничку.

- Вот, послушайте! – предложил он. - “Всматриваясь внимательно в историю современной нам эпохи, мы видим только два народа, пути которых ясно очерчены в общем труде человечества. Это Россия и Соединенные Штаты. Обе нации имеют великое предопределение, указанное Господом Богом...” И вы думаете, господа, чем вызваны эти высокопарности? Только тем, что в Петербурге хорошо приняли нового американского посланника... Кстати, правда ли, что он устроил драку в ресторане Палкина?

- Не могу точно сказать, - ответил я, перехватив взгляд Сереги. - Видите ли, сам я прибыл в Нью-Йорк отнюдь не из Петербурга.

- А откуда? - спросил Лакисов.

- Из Сибири, - ответил я.

- О! - сказал Лакисов. - Надо ли понимать, что я имею дело с политическим изгнанником? Или…

- Не совсем, - уклончиво ответил я. - Скажем так, мои мировоззренческие принципы вступили в конфликт с законом... - и поспешил тут же перехватить инициативу. - А вы сами как оказались здесь?

Мне не хотелось рассказывать о своей мнимой биографии. Еще полбеды, если бы пришлось по памяти пересказывать содержание романа “Преступление и наказание”. Но коснись дело каких-нибудь жизненных реалий, я мог бы оказаться на зыбкой почве.

- Я приехал сюда по собственной воле, - сказал Лакисов. - Я не изгнанник, не беглец, я приехал в страну, где человек, если он трудолюбив и умен, может добиться всего.

Серега переглянулся со мной.

- Гм... - сказал он. - Вы в этом уверенны?

- Уверен! - твердо заявил Лакисов. И приподнял стакан. - Я вам скажу так, господа. У нас в России человеку без связей, без состояния, без происхождения нечего надеяться преуспеть в жизни. А здесь, даже если он не имеет за душой ни гроша, ни надежд на наследство, ни пергаментных лоскутьев с генеалогическим древом, он может стать всем. Здесь, на бескрайних просторах нового континента, рождается новая история человечества! - мне показалось что наш собеседник вот-вот вскочит на стол и начнет митинг. - Да что там говорить, воистину здесь рождается новое человечество! - еще более вдохновенно продолжил Лакисов. - Не в закостеневшей в замшелых преданиях Европе, не на впавшем в маразм Востоке, не... - оставив в покое географию, соотечественник поглядел в еще удерживаемый в руке стакан и убедился, что тот пуст. - Господа, давайте выпьем за будущее Америки! Я плачу!

Я незаметно остановил Серегу, в свою очередь рванувшегося обогатить денежную систему этой страны еще одним фальшивым долларом. Теперь я понял, что мы вступили в общение с человеком изначально не слишком трезвым. Мне вдруг вспомнился вкус пива “Степан Разин”. Не хватало еще, подумал я, напиться и получить по морде еще и в девятнадцатом веке.

Кто-то из моих веселых человечков тут же подал голос. “А ведь это круто, очень круто! - тут же заорал он, размахивая треуголкой и немилосердно покручивая гусарские усы. - Почти каждый из нас хоть раз в жизни получал в морду. Очень многим удавалось получать в морду на протяжении двух столетий, но получать в морду на протяжении целых трех веков...”

У меня возникло желание спустить идею с тостами на тормозах. Но у Сереги уже было другое настроение.

- За будущее Америки, или за будущее Соединенных Штатов Америки? - тут же уточнил он.

Лакисов воззрился на него с донельзя удивленным видом.

- Должен сказать, - заметил он, - что я не вижу принципиальной разницы. Совершенно ясно что в исторической перспективе все государства Америки сольются в единое государство. Ведь еще Боливар...

- И будут жить единым человечьим обьшежитьем? - неудачно вставил я.

Хотя, как я понимаю теперь, лучше было мне помолчать и послушать про Боливара. Лакисов опять недоуменно уставился на меня.

- Ну, можно сказать и так, - произнес он, раздвигая поданные барменом стаканы.

- Странная идея, - сказал Серега, снова блеснув эрудицией. - Трудно представить, что латиноамериканцы, потомки индейцев и пиренейских конкистадоров, могут объединиться в одно государство с англосаксами. Даже Монро до этого не додумался.

Я ожидал что Лакисов, так яростно провозгласивший единство Америки от одной зоны вечной мерзлоты до другой, будет отстаивать свою правоту. Но тот с легкостью ушел от темы.

- Да что мы об отвлеченностях господа! - сказал он. - Если бы я мог представить раньше, что смогу так соскучится по обществу соотечественников. Ну, а вы... - он повернулся к Сереге. - Признаюсь, я надеялся услышать от вас какие-нибудь новости, которые не узнают из газет.

- Увы! - сказал Серега. - Что касается меня, то я покинул родину в июне прошлого года. И потом, по-моему, в России сейчас происходит мало такого, что будет интересно здесь.

Эта фраза была необдуманной. На лице Лакисова появилось выражение, как будто он собрался присвистнуть, но не набрал воздуха. Может быть, он наконец заподозрил, что мы врем.

- И потом, - быстро поправился Серега, - я был занят серьезной научной работой, которая, как я полагаю...

Лакисов его перебил:

- Да, но ведь мы живем в великую переходную эпоху, когда меняется мир! - вдохновенно заявил он. - Освобождение крестьян в России, грядущее освобождение негров здесь, в Штатах, Гарибальди, воссоединение Италии, Интернационал...

Это уже походило на какое-то скандирование. Мне показалось, кто-то из присутствующих начал на нас оглядываться. Ну да, подумал я, сразу пожалев об отсутствии закуски, переходная эпоха... а что бы ты сказал, узнав какую переходную эпоху будет иметь человечество еще через полвека? А потом еще, и еще - одну такую эпоху мы с Серегой имели на собственной шкуре, спасибо. Перестройка, гласность, Горбачев, либерализация... новое мышление... Бен Ладен...

Так и не провозгласив тоста, мы чокнулись. И тут Серега снова тряхнул эрудицией. На сей раз из области отечественной истории:

- Мне кажется, вы преувеличиваете значение всех этих перемен, - заявил он.

Это прозвучало не менее веско, чем знаменитая фраза Галилея: “А все-таки она вертится!” Только Серега утверждал что-то более-менее обратное. Наш собеседник опустил сразу три предмета - брови, челюсть и стакан:

- Освобождение крестьян!? - произнес он тоном полувосклицания-полувопроса. - Разве, по-вашему, господа, случалось на Руси что-нибудь важнее со времен Бориса Годунова?

Бедный Борис Годунов, мельком подумал я, все собаки висят на нем. И царевича он убил, и крестьян закрепостил, и чего там еще... у нищего копеечку украл... э-э-э, куда это я? Мне показалось, на этот раз я начал пьянеть непозволительно рано. Зато Серега был на коне и в ударе. Как Чапаев Василий Иваныч, во время тактической лекции с картофелем и чугунком.

- Какое же это, по-вашему, освобождение, если крестьяне, формально свободные, остаются прикрепленными к своим земельным участкам? - вопросил он. - Доходность которых куда меньше чем налоги, которые они обязаны выплачивать в казну? Где здравый смысл, где логика? А знаете, к чему все это приведет? К повальному обнищанию крестьянства, росту пролетариата, и в конечном счете, к социальному кризису и революции!

На нас оглядывались все больше. Зато Лакисов, наоборот, даже заскучал.

- Ну, об этом я читал у господина Герцена и других швейцарских агитаторов, - сказал он. - Они пугают нас революцией, но я полагаю, все обойдется.

- М-м-м... Вы так думаете? - переспросил Серега. - Ну, тогда я рад. Очень рад. Так вы полагаете, что постепенный прогресс...

Мне пришло в голову, что не вредно будет тему сменить.

- Лакисов… - произнес я. - Где бы я эту фамилию слышал?

Лакисов хитро на меня поглядел.

- Ну как же! - сказал он. - Как вы могли не слышать о роде князей Лакисовых?!

- Ну как же! - в тон ему повторил Серега. - Кто же не слышал о князьях Лакисовых!

И замолчал. Я думал, что теперь услышу, чем эти князья знамениты. То ли они участвовали в Куликовской битве, то ли были первыми опричниками при Иване Грозном, то ли им повыщипывали бороды при Борисе Годунове, то ли они получили чин бояр при Лжедмитрии, то ли были преображенцами при Петре I... Я вдруг понял - без достаточных на то фактов, но это было озарение - что за этим столом собрались сегодня два… нет, даже три лгуна.

Серега, белый раджа и Лакисов, потомок князей, вдруг дружно замолчали, как в рот воды набрав. Серега ждал, пока новый соотечественник что-нибудь скажет нам о своих предках-князьях. Но тот снова посмотрел в сторону входа, привстал, и замахал рукой, семафоря кому-то, входящему в помещение.

- Приветствую вас, милостивые государи! - радостно прогудел он. - Присоединяйтесь к нам, сделайте милость!

Он произнес все это на русском. Я с ужасом подумал, что за столом сейчас окажутся сразу три соотечественника, не считая нас. Ничем хорошим это не пахло. Но тут Лакисов добавил еще несколько слов на ломаном английском.

- Блин... - тихо пробормотал Серега. - Это тоже земляки? - поинтересовался он погромче.

- Нет, - ответил Лакисов. - Один из них немец из Ганновера, а другой ирландец. Выглядят они, конечно, неважно, - добавил он, поглядев на меня, - но это мои друзья. Вместе с ними мы сражались при Бул-Ране.

Он раскраснелся, и даже как-то увеличился в размерах. Два новых незнакомца подошли к нашему столу. По сравнению с ними Лакисов гляделся довольно респектабельно. Вроде бы, представляя им нас и нам их, он произнес несколько слов на какой-то жуткой помеси нижегородского с немецким. Мы обменялись с пришельцами рукопожатиями и приветственными улыбками.

Я снова поглядел на Серегу. Его улыбка лезла наружу неохотно, как остатки зубной пасты из выжатого тюбика. У одного из героев Бул-Рана были излишне липкие руки, а зубы другого могли служить демонстрацией губительного действия кариеса.

Лакисова вдруг снова озарило.

- Друзья! - провозгласил он. - А ведь здесь, за этим столом, собрались представители трех великих ветвей европейской расы: кельт, германец и мы, славяне!

Я переглянулся с Серегой.

- Ну и что? - вопросил тот.

- Просто за это стоит выпить, - объяснил Лакисов.

- Мы заплатим! – заявил Серега. – Я плачу! Что будете пить, джентльмены?

Таким образом, мы выпили снова. Несмотря на мажорность встречи, у Лакисова и двух других героев Бул-Рана обнаружились какие-то дела, которые требовалось срочно обсудить. Пока, не давая мне сосредоточится и что-нибудь подслушать, ирландец общался со мной и Серегой на языке улыбок и жестов, Лакисов о чем-то тихо шептался с итальянцем. Мне послышались слова «проценты», «тариф» и «кондуктор».

- А что вы собираетесь делать теперь, господа? – поинтересовался Лакисов, вдруг повернувшись ко мне. – После того, как вы оказались в Америке?

Я мысленно задал вопрос, чем именно занялся бы на моем месте Родион Раскольников. Решил бы он, тряхнув стариной, «вылущить» еще одну старушку? Или, заразившись местной любовью к золотому тельцу, начал бы вкалывать и копить деньги, мечтая открыть свое дело? Или, открыв новый виток поиска идеалов, вступил бы в ряды армии волонтеров Соединенных Штатов? Чтобы сражаться за свободу негров, светлое будущее североамериканского континента, и остального человечества…

- Я еще не решил, - ответил я, посмотрев прямо в глаза Лакисову. – Мой друг собирается… - я вдруг понял, что лучше не рассказывать о мнимых планах мнимого раджи. – В общем, я еще не определился со своими планами, сударь. А у вас есть какие-нибудь идеи?

Как оказалось, у потомка князей Лакисовых были идеи.

- Вы слышали о том, что в пустыне Невада нашли залежи серебра? - он так и сказал «залежи». – Представьте, надо только найти подходящий участок и подать на него заявку! После чего можно на нем работать. Никакой платы за землю, только поданная заявка и ничего больше. Где еще такое возможно? Особенно в Европе.

- Простите, господин Лакисов… - вмешался Серега. – А вам когда-нибудь приходилось работать на серебряных приисках?

- Работать? – переспросил Лакисов, воззрившись на Серегу.

Наверное, ему померещился какой-то подвох.

- Ну да, работать… - подтвердил Серега. – То есть, я имею в виду, что для добычи серебра нужно не только удачно застолбить участок, но и вложить средства и знать технологию добычи.

Лакисов набычился.

- Нет ничего невозможного для смелых и предприимчивых людей! – высокопарно заявил он. – Мы многое узнаем, когда приедем в Неваду. Вы сомневаетесь в этом, господин… э-э…

- Гарин! – подсказал Серега.

- Гарин! – подхватил Лакисов. – Вы сомневаетесь в том, что…

- …что вы многое узнаете, - подхватил и продолжил Серега. – Нет, что вы! Не сомневаюсь. Давайте еще выпьем! – предложил он, не дожидаясь уточнений.

 

Дальнейшие события я помню хуже. Помню, мы выпили. Почему-то Лакисов принялся рассказывать, как именно вместе с кельтом и германцем сражался при Бул-Ране. Повествование велось на русском языке, и представители этих двух европейских ветвей человеческой расы не смогли в рассказе ничего ни поправить, ни добавить.

Помню, он рассказывал про "марш". Как его полк, номер которого Лакисов так и не назвал, двигался по страшной жаре "в сторону станции Маннасас", как была выпита вся вода из манерок, как солдаты падали на землю от солнечных ударов. Можно было подумать, речь шла о марше через Сахару. Потом, без всякого перехода, он принялся рассказывать о самом сражении.

- …и мы увидели «джонни», - запомнилось мне. – Они неслись прямо на нас. Мы построились и дали залп. Когда рассеялся дым, я увидел, что они продолжают бежать на нас. Со штыками наперевес. Некоторые, выбежавшие вперед, стреляли, потом останавливались, чтобы перезарядить ружья, а остальные продолжали бежать вперед. Эти проклятые южане орали что-то невообразимое. Это был вопль, от которого позвоночник проваливался от ужаса в пятки! Вот такой…

Лакисов попытался вполголоса изобразить, как именно слышался знаменитый «кличь мятежников». Наверное, вышло не очень похоже. Но присутствующие все равно на нас оглянулись.

- Наш лейтенант закричал «Заряжай!», - продолжил Лакисов, не смутившись неудачей. - Но половина наших уже бежала. Так что нам с лейтенантом тоже пришлось бежать, следом за остальными. Мы бежали вверх по холму, некоторые из наших останавливались, стреляли назад, а потом бежали снова. Многие вообще побросали винтовки - и вообще все, что мешало бежать. Я видел нашего полковника. Он, размахивая саблей, пытался остановить бегущих. Десятка два людей собралось вокруг него и полкового знамени. Мы бы тоже присоединились к нему, но тут сбоку, откуда не возьмись, налетела кавалерия мятежников. Они пронеслись сквозь нас, сбивая всех, кто попадал под копыта. Так что мы снова бежали, уже все. Мы пробежали через позиции какой-то артиллерийской батареи, а потом побежали…

Глагол «бежали», в рассказе превалировал. Мы так и не узнали, что было "потом". Слева от меня вдруг прозвучал голос:

- Мистер Мортфинов, если не ошибаюсь?

Именно так и было произнесено: " Мортфинов". Я оглянулся. Этого рослого задумчивого джентльмена я уже успел мельком заметить. Он давно сидел  со стаканом в углу бара, но казалось, к нам он не имел отношения. Лакисов, по всей видимости, тоже так полагал.

- Вы с кем-то меня путаете, - сказал он, изменившись в лице, - мистер...

- Лейтенант Коруэл, - представился незнакомец, что-то ему продемонстрировав. - Полиция Нью-Йорка. Как нам точно известно, мистер Мортфиноф, в мае прошлого года вы завербовались в Одиннадцатый Нью-йоркский полк.

При этих словах Лакисов открыл рот, будто собираясь что-то сказать. Он даже издал какой-то предварительно-неоформленный звук. И снова закрыл рот.

- Само собой, мистер Мортфиноф, в этом еще нет состава преступления. Вы завербовались на три месяца, хотя и покинули свой полк за несколько дней до окончания контрактного срока, я не стал бы вас из-за этого беспокоить. Но как нам стало известно, два месяца назад вы завербовались в другой нью-йоркский полк. Через неделю вы дезертировали, получив свою вербовочную премию.

Лакисов медленно багровел.

- Это ошибка! – заявил он.

- Нет, мистер Мортфиноф, не ошибка, - уверенно заявил Коруэл. – И это еще не все. Две недели назад вы вступили во флот Соединенных Штатов откуда дезертировали через пять дней.

Лакисов продолжал меняться в лице.

- Но... - сказал он. - Откуда...

И замолчал. Лейтенант нью-йоркской полиции ждал. Если я правильно понимаю, непроизнесенная фраза должна была прозвучать: "Но откуда вы это узнали!?"

Справа от меня, возник еще один джентльмен, тоже в котелке и с массивной тростью. Мне стало не по себе. А ну как эти нью-йоркские лейтенанты сейчас возьмутся и за нас? И не удовольствуются голословными утверждениями, что один из нас инженер Гарин, а другой студент Раскольников, а потребуют какие-нибудь удостоверения личности? Кажется, к этому все и шло. Как я давно заметил, мы с Серегой вообще чем-то привлекали внимание окружающих, выделяясь на общем человеческом фоне.

К нашему счастью, "немец из Ганновера" вдруг поднялся со стула и с отсутствующим видом двинулся к выходу. Обладатель котелка и трости рванулся за ним. Они остановились его у дверей и принялись о чем-то говорить.

Лакисов встал. Полицейский лейтенант произнес:

- Пойдемте со мной, мистер Мортфиноф!

И посмотрел на нас с Серегой. Что он при этом подумал, не знаю – к сожалению, не умею читать мысли. Но в этом взгляде мне померещилось какое-то профессиональное сожаление.

- До свиданья, джентльмены! - значительно сказал он.

Мы с Серегой провожали их взглядом.

- А лучше никаких свиданий! - пробурчал после этого Серега.

Последнее приключение как следует выдуло из его головы пары алкоголя и легкомыслия. И заставило оглянуться, увидев все другими глазами. Я его хорошо понимал. Как-никак, но мы находились в том самом зловещем девятнадцатом веке, где держали в рабстве негров, сажали к крысам оплошавших генералов, отменяли "хабеас корпус", угнетали русских крестьян, и все такое прочее. А мы находились в Нью-Йорке, я, русский студент Родион Раскольников, без всякого удостоверения личности, и его друг Серега, он же Гарин, он же Немо, бледный раджа, практически не знающий английского языка, с полными карманами фальшивых баксов.

- Пошли! – решительно сказал я.

Поняв меня с одного слова, Серега охотно вскочил с места. И мы покинули бар, все еще сидящего за столиком кариесного кельта, пузатые мортиры-плевательницы, миновали вестибюль и вышли на улицу. Серега тут же принялся вертеть головой в поисках извозчика.

- Вот он! - произнес он, схватив меня за рукав. - Пошли!

Взятый на буксир, я последовал за ним. Извозчик - бородатый, в длинном пальто и широкополой шляпе - посмотрел на нас удивленно. Уже не так импульсивно взобравшись в коляску, Серега нашарил в кармане пару зеленых бумажек, и сунув ему в лапу, назвал какой-то адрес. Я не расслышал, какой. Единственным словом, которое мое ухо выделило, было "авеню". Извозчик дернул поводья, и лошадь покатила по улице.

Чувство, будто я нахожусь в каком-то хитро оборудованном зрительном зале, было сильно, как никогда. Дело было или в алкоголе, или в жутком переизбытке впечатлений. Скорее всего, и в том, и другом. Мимо нас проплывали нереальные здания, очень похожие на дома старых питерских кварталов. Нереальные пролетки и грузовые фуры нереально гремели туда-сюда по нереальному булыжнику, нереальные прохожие ходили по нереальным мостовым, держа в руках нереальные саквояжи, зонтики и трости, в нереальных штиблетах, сапогах и калошах…

- Стоп! - сказал вдруг Серега.

Он произнес это по-русски, так что извозчик не среагировал. Мне пришлось перевести. Пролетка остановилась. Мы сошли на мостовую.

- Пошли? - сказал мне Серега.

Как и раньше, прозвучало это с апломбом. Я двинулся за ним без всяких вопросов. Между прочим, уже смеркалось. Мы свернули в какой-то переулок, миновали его, повернули снова, вышли на какую-то безлюдную улочку, прошли по ней метров пятьдесят, свернули еще раз... Не помню, сколько именно было всех этих поворотов. Просто совершив еще несколько эволюций, Серега вдруг сообщил, что мы заблудились.

- Ты заблудился! -  уточнил я, сдерживая накипающее.

- Ну да! - подтвердил он. - Я заблудился.

Все время молчавшие, за ненадобностью, мои веселые человечки оживились. Первым заговорил рослый худой человечек с бородкой, во фраке и цилиндре. «Погнавшись за оленем и забыв обо всем остальном, принц скакал через лес. Потом олень вдруг исчез, и опомнившийся принц вдруг понял, что заблудился…» - невпопад и непонятно к чему сообщил он. Тут, неслышно причитая, на авансцену выбрался некий джентльмен, во фраке, но босиком, в изодранных носках. Время от времени он вытирал глаза кулаком, в котором была зажата охапка декоративных орхидей. «Когда я добежал до лужайки, худшие мои опасения подтвердились, - с надрывом сообщил он. - Машины нигде не было видно. Похолодев, я смотрел на пустую лужайку среди черной чащи кустарников, потом быстро обежав ее, как будто Машина могла быть спрятана где-нибудь поблизости, и я резко остановился, схватившись за голову. Надо мной на бронзовом пьедестале возвышался Сфинкс, все такой же бледный, словно изъеденный проказой, ярко озаренный светом луны. Казалось, он насмешливо улыбался, глядя на меня…»

 

- Ну ничего страшного! - сказал Серега спустя двадцать минут. - Отсидимся до утра, и найдем ее.

- Да?! - переспросил я. – Найдем? Ты в этом уверен?

Худая девчонка с острыми ушами поставила перед нами кружки с пивом. Мы сидели в каком-то полуподвальном заведении, название которого я не запомнил. Его хозяином был старик в потертом сюртуке. Торча за своей стойкой, он о чем-то переговаривался с посетителями, время от времени подозрительно на нас поглядывая. Серега сунул ему очередную фальшивую бумажку, и на столе перед нами возникло две миски, в одной из которых лежали куски нарезанного хлеба, а в другой вареные сосиски.

- Уверен! – сказал Серега, к которому вернулся прежний апломб. - Что с ней случится?

Мне хотелось ему поверить. Мои веселые человечки как раз начинали очередную суету. Вслед за босоногим джентльменом в носках, напирая друг на друга, на сцену повалили прочие жертвы аварий и роковых случайностей. Были там всякие ободранные моряки, неопрятные люди в козьих шкурах, исцарапанные и закопченные мечтательные летчики с голубыми глазами, космонавты с разбитыми гермошлемами под мышкой и бледные дети в набедренных повязках из травы. Мелькнула пара женщин с фигурами фотомоделей, задрапированные в лохмотья, которых едва хватило бы на приличный купальник, застенчивый подросток с толстой подшивкой журналов под мышкой,  высокомерный старик в длиннополом парадном одеянии московских царей и ухватистый парень в черных воровских перчатках и белом дворянском кафтане…

- Мало ли что с ней может случиться, - сказал я тем временем Сереге. – Вскроют ее, например.

Серега хмыкнул.

- Я тебе потом дам попробовать, - пообещал он. – Можешь прийти ко мне домой с полным набором воровских инструментов.

- А если я приду с кувалдой? – поинтересовался я.

- Пол провалится раньше, - сказал Серега.  - Ну что, вздрогнули, амиго?

Мои человечки уже суетились вовсю. Утерев слезы и немного успокоившись, слово снова взял босоногий джентльмен во фраке. «Предположим самое худшее, - все еще подрагивающим, но рассудительным голосом произнес он. – Предположим, что Машина навсегда утеряна, может быть, даже уничтожена. Из этого следует только то, что я должен быть терпеливым и спокойным, изучить образ жизни этих людей, разузнать, что случилось с Машиной, попытаться добыть необходимые материалы и инструменты, в конце концов, может быть, сумею сделать новую Машину. На это теперь моя единственная надежда, правда, очень слабая, но все же надежда лучше отчаянья. И, во всяком случае, я очутился в прекрасном и любопытном мире. Но вполне вероятно, что моя машина где-нибудь спрятана. Значит, я должен спокойно и терпеливо искать то место, где она спрятана, и постараться взять ее силой или хитростью…»

- Ну, а если ее уволокут? - спросил я, крякнув.

Хотя пиво передо мною стояло хорошее, шло оно плохо. Может потому, что вот уже трое суток, и на протяжении двух веков,  я потреблял разнообразное алкогольное зелье.

- Кого? - спросил Серега.

- Ящик твой! - напомнил я. - Машину, так сказать, времени, мать ее...

- Ты знаешь, сколько она весит? - спросил он. - А как по-твоему, ее сумеют вытащить из дома?

- Можно, - сказал я. - Наверное. Взять большую бригаду такелажников, и...

- При ее весе? - перебил меня Серега. – Не ломая стен? Я тебя уверяю! И вообще, если бы ее попытались перенести, я бы об этом узнал.

- Да!? - переспросил я.

- Да! - подтвердил он. - Даже если бы по ней просто сильно ударили.

Я начал догадываться:

- Какой-нибудь передатчик?

- Угу! – подтвердил Серега, глотнув еще пива. - Если бы не эта довбанная темнота, - добавил он, - мы бы ее и сейчас нашли. А так, мало ли что может с нами ночью случиться. Утром потопаем.

- Ясно… - сказал я.

И немного успокаиваясь, проглотил кусок сосиски.

- Слушай, Серега, - начал я после этого. - Объясни мне, все-таки: что мы здесь делали?

- Хм! – сказал он. - Читать надо было. Чем ты, скажи мне, занимался эти два дня?

Я припомнил.

- Ну, во-первых, - начал я, - у меня все-таки, какая никакая, но и работа есть. Потом, у племянницы день рождения выпал, потом я в себя приходил, потом...

Глядя на меня, Серега издал ехидный звук

- Я с тебя просто балдею! - сказал он, не дожидаясь продолжения. - Тебе предложили то, что еще не предлагали никому. За всю историю человечества. А ты мне объясняешь, что тебе надо было перевести на русский очередную порцию копеечного бреда, что ты не можешь отказаться от пьянки... То есть, ты не мог послать подальше всех племянниц, собутыльников и всех прочих?

Я его понимал, а вот он меня не хотел. До этих пор у меня по прежнему не поворачивался язык сказать по-простому, что до последней минуты я считал все эту историю о машине времени сложным случаем шизофренического психоза. И что только эгоизм и душевная черствость мешали мне немедленно позвонить психиатру.

- Ну, Серега… - сказал я. Мне вдруг пришел в голову ответ. - Вот представь, пожалуйста, к тебе приходит сосед. Какой-нибудь дядя Вася, по профессии мастер по ремонту телевизоров. И предлагает тебе в следующее воскресенье слетать на Марс, а если тебе больше хочется, то и на Сириус. Только если на Сириус, то не забудь зонтик взять, а то на следующей неделе там по прогнозу должен начаться сезон дождей.

- Ну и? - спросил Серега, не переждав паузу.

- Вот именно! - подтвердил я. - Ну и?

Серега смотрел на меня тяжелым взглядом.

- И что ты хочешь этим сказать? - уточнил он.

Он еще не мог понять! Я попытался помочь.

- Я хочу сказать, что бы ты сделал, если бы услышал такое?

- Одно из двух, - ответил Серега. - Или это бред, или этот дядя Вася действительно... – он вдруг замолчал. - То есть, ты хочешь сказать, - медленно продолжил Серега, отчетливо выговаривая каждое слово, - что считал все, что я тебе говорил, бредом?

- Ну... -  выдавил я, плохо выдерживая его взгляд.

- И ты мне это не сказал в лицо? То есть, все это время, когда я перед тобой распинался, ты просто считал меня психом?

- Ну, Серега... - промямлил я.

- И тебе ничего не сказало все, что ты от меня слышал? – продолжал он, вскипая яростью. - Что ты видел у меня? Я же тебе машинку показывал, мать твою!

Уэлсовский Путешественник по времени тоже демонстрировал друзьям свою Машину, мелькнуло у меня. И ему это все равно не помогло. Серегин взгляд меня по-прежнему давил. Я попытался хоть как-то защитится:

- Ну Серега! Это же реакция нормального человека!

Произнося это, я поймал взгляд хозяина подвальчика. Тот по-прежнему поглядывал на нас с подозрением.

- Хера! - сказал Серега. - Это реакция быдла! Этого не может быть, потому что этого быть не может! Не может, и все!

Он был взбешен. Раньше я его таким не видал. Казалось, он был готов бросится на меня с кулаками. На нас начали оглядываться.

- Тише ты! - сказал я.

Серега пришел в себя. Его упершийся в стол кулак разжался, а поросячьи глазки - раньше такое сравнение мне не приходило в голову, но сейчас оно было самое то - веером пробежали по заведению.

- То есть, - продолжил я, убедившись что он в норме, - ты бы пошел за зонтиком?

- Я бы поработал мозгами! - сказал Серега. – Во-первых, я бы прикинул, что за человек этот дядя Вася. Я бы послушал, что он мне скажет. Я бы сходил и посмотрел на его машину. И я, блин, требовал бы с него объяснений и доказательств, пока не решил бы определенно, говорит он дело или бредит. А ты сидел и поддакивал, как... как…

Он не договорил. Поэтому я не узнал, как именно я поддакивал. Чего нам всегда не хватает, подумалось мельком, так это объективного взгляда на себя со стороны. Для него машина времени была фактом самоочевидным, а для меня шизоидным бредом. Факты доказывают, а шизоидный бред вежливо выслушивают. Именно выслушивают, потому что если требовать доказательств, то псих чего доброго, начнет плеваться слюной, махать кулаками и хвататься за кухонный нож. И даже если не начнет и не бросится, то засыплет тебя аргументами, которые невозможно проверить. От одного профессионального психиатра я слышал, что некоторые психи отстаивают свой излюбленный бред с изобретательностью, которой позавидуют многие адвокаты...

- Слушай, Серега, - сказал я, судорожно вздохнув. - Давай еще по пиву?

- По одной? - переспросил Серега, все еще на меня исподлобья гладя. - Да, давай! - подхватил он.

И подорвался, чтобы подскочить к стойке. Я его притормозил, забрал бумажку и сделал заказ сам.

- Хорошо, мистер! - ответил мне хозяин. - Сейчас принесут.

Кажется, он говорил с сильным ирландским акцентом. Впрочем, не уверен. Вернувшись на место, я увидел, что он по прежнему стоит за стойкой в той же самой позе, задумчиво крутя в руке серегины долларовые бумажки.

- Знаешь, почему за свою тысячелетнюю историю человечество так мало сделало? - спросил меня Серега, когда я сел на прежнее место. – В смысле, совершило.

Вопрос был неожиданным. Особенно в устах Сереги.

- Ну? -  спросил я.

- Потому, что большинство людей быдло.

- М-да... - сказал я. - Тебе не кажется, что это утверждение банально?

- Банально? - переспросил он. - Ну, тогда объясни мне...

Я не успел узнать, каких именно объяснений он желает.

- Эй, мистер! – прозвучал возглас со стороны стойки. - Что это вы мне такое дали?

Я оглянулся. Хозяин заведения смотрел на нас не только мрачно, но и угрожающе.

- А что такое? - спросил я, вставая и подходя к стойке.

Хозяин демонстрировал окружающим один из серегиных лжедолларов, переворачивая его то одной стороной, то другой. До меня наконец дошло - одна из сторон купюры была отпечатана вверх ногами по отношению к другой.

- Блин! - сказал Серега, возникнув у меня за плечом. - Скажи ему, что мы дадим другой.

Я не успел это перевести. Серега тоже понял, что так просто, одним разменом денег, не отделаться. Посетителей в кабачке было десятка два. Половина из них стихийно и медленно смыкалась вокруг нас в полукольцо. Не хватало только возгласа: «Хватай их, ребята!» Все еще потрясая лжедолларом, хозяин оглядывал собравшихся, словно делая смотр своим силам. Потом произнес какую-то фразу, в которой упоминались «проклятые мошенники» и «эта страна», которую следовало «от них избавить».

- Канаем! -  медленно и тихо пробурчал я.

И чувствуя на себе два десятка взглядов, медленно повернулся, мельком приметив перекошенную серегину физиономию. Тот уже начал понимать, что мы влипли.

Еще пару секунд промедления, и прорваться не удалось бы. Подтолкнув Серегу, я бросился к дверям. Наперерез рванулся один из завсегдатаев. Я вовремя присел и он перекувырнулся через меня, налетев на другого, который норовил ухватить меня за шиворот. Я бы гордился этим броском, но сейчас было не до того. За меня почти ухватилась еще какая-то агрессивная рука, но сорвалась. Чуть было не поскользнувшись на ступеньках, я взлетел по лестнице, надеясь, что Серега не отстанет.

К счастью, он от меня не отстал. Под рев патриотов американской валюты мы вылетели на улицу и рванули прочь от подвальчика. Добежав до ближайшего переулка, я оглянулся. Пыхтя и тяжело топая, как маленький боевой слон, Серега следовал за мной. Я свернул за угол, так и не узнав, выскочил ли кто-нибудь из завсегдатаев подвальчика вслед за нами. Если да, то на серьезное преследование им не хватило азарта.

Мы пробежали квартал, свернули в темный переулок, пробежали еще. Я услышал позади серегин хрип:

- Да подожди ты! Никто за нами не гонится!

Я остановился. Серега подошел ко мне, донельзя запыхавшийся.

- Во, попали, блин! - произнес он,

Я оглянулся. Несколько предельно тусклых огоньков можно было увидеть в окружающих окнах. В остальном же было темно как... в общем, очень темно. И пахло, как в неухоженных питерских подворотнях.

- Здорово это ты! - добавил Серега, немного отдышавшись. - Если бы не ты...

- Спасибо! - поблагодарил я. - А что теперь?

Он задумчиво огляделся.

- Ну... Нам надо найти еще какую-нибудь забегаловку, - сказал он. - Лучше всего... Лучше всего, в которой кофе подают.

- А! - сказал я. - Это точно. А куда пойдем?

- Не знаю, - ответил Серега.

Было ясно, что если он сумел заблудиться в вечерних сумерках, сойдя с людной авеню, то теперь он вообще не представляет, где мы находимся. Но Серега, конечно, сознаваться в этом не желал.

- Пошли! - сказал он.

Я двинулся за ним. Голову кладу на отсечение, Серега не только не знал, куда идет, он не имел даже понятия о направлении. Но ему повезло.

Правда, сначала мы забрели в какой-то дворик, пространство которого по всем направлениям было перетянуто веревками. На них сушилось, или проветривалось, или просто так висело, какое-то отвратительное тряпье. Не знаю, как я разглядел это в такой темноте, но это было именно тряпье, где-то подобранное и кое-как отполосканное. Запах был чудовищным. Прыгая вокруг, на нас принялась лаять какая-то дворняга, честно отрабатывавшая свою миску помоев. "Канаем!" снова сказал Серега. Мы вернулись назад, повернули в еще какой-то переулок...

Серега застыл на месте.

- Коль... - озаренно произнес он. - Мы почти нашли ее!

 

Железный ящик действительно находился на том же месте, в котором мы его оставили. Зато вокруг кое-что изменилось. Во-первых, маскировочная сетка была сорвана. Во вторых, в двух метрах от ящика  горел небольшой костер. У костра, зябко грея руки, восседал тот самый картинный старик, которого мы видели несколько часов назад, когда начинали это приключение.

А мне показалось, будто с тех пор прошла вечность. Перебравшись в оконный проем, я спрыгнул на землю. Под моей ногой что-то хрустнуло. Оглянувшись, старик начал медленно вставать. Он был или слишком пьян, или дряхл, чтобы подняться быстрее. За моей спиной, переместив одну ногу через подоконник и отыскивая опору для другой, неуклюже возился Серега.

Подойдя ближе я увидел, что сетка валяется недалеко от машины. «Ящик» был цел и невредим.

- Эй! Мистер! - растягивая слова, произнес старик, которому, наконец-то, удалось подняться на ноги. - Эту штуку первый нашел я!

Серега, наконец-то, перелез. Я услышал, как он спрыгнул на землю.

- Что ему надо? - поинтересовался он, дыша мне почти на ухо.

- "Машинку" твою, - объяснил я. – Говорит, что он ее первый нашел. Смешно, правда?

Серега что-то невнятно пробурчал. Потом обогнул меня, подошел к своей машине, наклонившись, поглядел на дверь, удовлетворенно хмыкнул и засунул руку в карман.

- На! - сказал он старику, вытащив и отделив несколько бумажек от исхудавшей пачки лжебаксов. - Передай ему, что ящик наш, а это компенсация за моральный ущерб.

Старик сначала струхнул, особенно при звуках незнакомого языка. Потом немного успокоился, принявшись слюнявить бумажки трясущимися пальцами. Серега возился с дверцей. Когда она с лязгом открылась, он облегченно выдохнул "О кей!" Старик опять подал голос.

- Эй, мистер! - хрипло сообщил он. Мне почудился густой запах перегара. - Эта штука должна стоить больше!

Пускай на один момент, но я им залюбовался. Старик был такой колоритный в своем негодовании. С небритой физиономией, с трясущимися руками и в картинных лохмотьях… Честное слово, он был возмущен совершенно искренне, без всякой игры в торгашество. Это при том, что любой из нас мог перешибить его пальцем.

- Чего ему еще надо? - поинтересовался Серега, высунувшись из ящика. - Мало, что ли?

- Вроде этого, - подтвердил я. – Он считает что мало. Отдай ему остальные бумажки. Жалко что ли? Еще напечатаешь.

- Я лучше ему просто по морде дам, - заявил Серега. Голос у него был довольный. - Скажи ему: если не уберется, то мы его застрелим.

И снова исчез в ящике.

- Чем застрелим? - спросил я. – Пальцем?

Серега не ответил. Я уже собирался, плюнув на вредного старика, забраться следом, когда Серега снова показался из ящика, уже не головой вперед, а наоборот, филейной частью. Я перевел взгляд на старика. Тот еще стоял как нахохлившийся петух, но уже понимал, судя по выражению физиономии, что больше баксов от нас не перепадет. Но и просто так ретироваться старику тоже что-то мешало. Наверное, чувство собственного достоинства. Или принципы.

- Не понимает? - спросил Серега, выбравшись наружу.

Выпрямившись, он повернулся к старику, скорчил свирепую рожу, поднял руки в стиле медведя гризли и издал громкое рычание. Вышло это здорово. Не дожидаясь продолжения, алчный старик шарахнулся в сторону, развернулся и побежал. Серега заулюлюкал ему вслед. Под ногами старика жалобно затрещали доски. Но не сломались.

- Ну, что? – спросил Серега, когда старик скрылся с глаз. - Двинулись?

- Угу! - сказал я. - Жестоко ты так его...

- В смысле? - рассеянно спросил Серега, влезая в свою машину времени.

- В смысле, что старик, может быть, уже дуба дал, - объяснил я, становясь на четвереньки, чтобы последовать за ним. – От испуга. Сердце не выдержало - и кирдык.

- А! - пренебрежительно сказал Серега. - От этого ему кирдык еще не будет. Кирдык случится позже. Когда он нажрется как животное... деньги-то у него теперь какие. То есть, нажрется во всех смыслах... и еда, и питье... А может быть, ему еще захочется проверить, остался ли он мужчиной... в узком смысле слова... вот тогда и кирдык... Попрется в публичный дом… проверить наличие потенции…

Каждая последующая фраза звучала рассеянней предшествующей. Мы были уже внутри ящика. Серега колдовал над компом. Я решил ему не мешать. Тем более, что у меня начало шуметь в голове. Сказалось и трехдневное пьянство, и усталость, и переизбыток впечатлений,

- Люк! - напомнил Серега.

- Ах да! - сказал я.

И попытался закрыть замысловатую гермодверь. Серега не стал дожидаться, пока у меня это получится, Перегнувшись через меня, он рванул рычаги в правильном направлении, зачем-то стукнул ладонью по двери, и хмыкнув, вернулся к своему пульту

- Готов? - спросил он.

- К чему? - переспросил я. - Ах, да!

Я ожидал что это будет похоже на падение, как в прошлый раз. Но вместо этого ящик сильно рвануло вверх. Ускорение бросило меня на пол. Ударившись головой о стенку, лязгнув челюстью, и ощутив себя Юрием Гагариным, я мысленно поздравил Серегу за идею обшить ящик мягким.

Голову ломило, и не только ломило, но и кружило, поэтому я предпочел переждать путешествие лежа. Ускорение ослабло, снизившись до минимума, а потом и исчезло вообще. Момента остановки я не почувствовал. Съежившись за своим пультом, Серега изучал всплывшие на экране надписи. Он сидел совершенно неподвижно, как мумия или восковая фигура, и я уже забеспокоился, не случилось ли чего, когда он оглянулся и произнес свое очередное "О кей!"

- Ты как? – спросил Серега. Наверное, я выглядел не очень. - Зер гут?

- О, я-я! - пробурчал я, поднимая голову. – Более-менее.

Серега хмыкнул. Снова перегнувшись через меня, он принялся открывать дверь. Прозвучал знакомый лязг. В первый момент я ничего не понял. Просто в комнате, в которую открылась дверь, было темно, хоть глаз выколи. Болезненно наступив мне на пальцы, Серега полез к выходу. Тихо взвыв, я попытался тоже встать на четвереньки. И получил каблуком по лбу.

- Осторожней, блин! – сказал я.

Ничего не ответив, Серега выбрался наружу, и принялся шарить руками в темноте. Было слышно как он на что-то натыкается, что-то роняет, сопровождая свои действия невнятным бурчанием.

- Света нет, блин! - расслышал я, вылезая из ящика.

Мне стало жарко. Я вспомнил, что до сих пор одет в пальто, более уместное в феврале тысяча восемьсот шестьдесят второго, чем в сентябре двухтысяча первого. При условии, конечно, что мы попали именно в двухтысяча первый… Осознав эту мысль, я принялся торопливо выбираться наружу.

Мои самые страшные фантазии пока не сбывались. Поднявшись на ноги, я довольно-таки отчетливо различил очертания серегиной комнаты. Какие-то детали показались странными, но в темноте, да еще на градусе подпития, в котором я пребывал, вообще могло показаться что угодно. Оглянувшись я увидел, что окна дома напротив тоже темны.

- Свет погасили, блин! - произнес Серега. - Ну, ладно…

И зачем-то опять полез к своему ящику.

- Слушай, а электричество не из-за нас отрубилось? - спросил я.

- Бредишь! - ответил Серега, что-то из ящика доставая. – Мы-то тут при чем? Каким образом?

- Ах да! - сказал я, собираясь с мыслями.

Серега снова поднялся на ноги. Нет, это точно была его комната. Я видел его "рабочий" стол, как и раньше, заваленный невообразимым набором инструментов, деталей и мусора, высокий, до потолка, стеллаж вдоль стены, и второй стол, на котором угадывалась пара забытых тарелок.

Серега тоже успокоился.

- Ну, что? - спросил он. - Обмоем это дело святое?

- В смысле? - спросил я.

- Какой тут может быть смысл? – довольным голосом ответил Серега. - Наливай и пей.

Сначала я услышал, а потом и увидел, как он ставит на стол какой-то сосуд.

На этот раз вдруг подали голос не обитающие в мозговой коре веселые человечки, а чумазые обитатели желудка. Кажется, кто-то из них выражал желание подняться повыше, посмотреть, кто же там опять стал такой щедрый, и сказать ему пару ласковых добрых слов… Для бодрости чумазому не хватало еще каких-нибудь ста грамм. На посошок.

- Серега... - нерешительно начал я. - Хватит мне уже, наверное... Четвертый день ведь уже не просыхаю. Плохо ведь будет. То есть, будет еще хуже.

Серега проворчал что-то не очень внятное. Он искал стаканы и кажется, был удивлен, что они не обнаруживались на привычном месте.

- Ну ладно тебе! - сказал он, наконец их найдя. - Не ной! Знаешь, что сейчас мы будем пить? Ты когда-нибудь столетнее вино пил? - продолжил он.

- Гм! - сказал я. И постарался запихнуть неприятные ощущения обратно. - Откуда?

- От верблюда! - ответил Серега. Послышался звук извлекаемой пробки. - Садись, чего стоишь? В ногах правды нет.

- Ну да, конечно, - не очень вменяемо пробормотал я, нашаривая стул. - В ногах правды никогда нет. Правда всегда в заднице. Ей там самое место.

И сел. Все-таки столетним вином Серега меня пронял.

- Так откуда ты его, однако, взял? - спросил я снова, услышав звук наливаемой жидкости. - Украл откуда-то?

Серега хмыкнул.

- Ага! - сказал он. - Похитил... Я тебе багдадский вор и все такое... А не проще купить в магазине вино, зарыть его в землю, а через сто лет выкопать?

- Действительно… - пробормотал я. - Как это просто... И почему все так не делают? Покупали бы вино в магазинах, зарывали, через сто лет выкапывали бы... Вино было не "три семерки", случайно? Не помнишь?

- Пей! - сказал Серега. - Будешь ты... Шутить… Осторожно, не переверни!

Мои веселые человечки оживлялись. Один из них читал пришедшую телеграммку от родственников из глубинки, в которой значилось "Скоро будем", грустно махнул рукой и решил пуститься на все тяжкие. "Ах, как это все же славно, друзья мои! – провозгласил другой, одетый в античный плащ и увенчанный венком из роз. - Желаю отныне завтракать в Афинах, обедать в Коринфе, ужинать в Риме. Желаю также…» Не расслышав, чего он там дальше желал, я чокнулся с серегиным стаканом. И отпил из своего. Вино было ничего... ничего... ничего...

- Ты мне сейчас напоминаешь Иисуса Христа, - сообщил я Сереге. - Тот тоже долго поил друзей всякой гадостью, а когда они уже ужрались до того, что не смогли отличать вино от кваса, подал на стол действительно хорошие вещи.

Серега хмыкнул.

- Чем ты меня действительно убил, так это тем, что не смог текст прочитать, - сказал он, - В шизу меня записал, блин…

- Ну, Сереж... - сказал я, снова испытав укоры совести. - Ты знаешь, поверить в такое тоже... не слишком просто.

- Угу! – подтвердил Серега. - Совсем тяжело. А голова тебе для чего? Я же тебя человеком считал, блин. А не быдлом. Это быдлу все заранее ясно. Не может быть, потому что быть не может. И все.

Тут я уже обиделся:

- Ну, действительно! Ну, ты прости меня, бедное быдло! Действительно, все понятно, только голова не работала. Просто я быдло, и поэтому не поверил, что не псих, а машина времени. Ну извини! Только ты знаешь, психов я всю жизнь встречаю, а машина времени мне в первый раз попалась!

Серега крякнул.

- Давай еще выпьем! - сказал он, нащупав в темноте мой стакан. - Ты знаешь, о чем я тебе хотел рассказать, когда тот плешивый урод прицепился к перевернутому баксу?

И замолчал, как воды в рот набрав.

- Ну? - спросил я, догадавшись что наш разговор наткнулся на тот гордый утес, который зовется "риторической паузой". - Что именно?

- Я тебе хотел рассказать о самом главном законе, управляющем ходом человеческой истории, - объяснил Серега. - Что это за закон, по-твоему?

- Ну, надеюсь… - осторожно начал я, огибая второй риторический утес, - надеюсь, ты не о законе классовой борьбы собираешься мне рассказать?

- Нет, что ты! - подтвердил Серега. - Закон классовой борьбы это пустяки. Я имею в виду великий закон выживания... - тьфу, блин! – сохранения дерьма в природе.

- М-м-м! - произнес я. И поторопился осторожно переспросить, медленно и раздельно произнося каждое слово. - Ты сказал "закон сохранения дерьма в природе"? Так? Я правильно расслышал?

- Да, - подтвердил Серега. – Именно так. Правильно. А что?

- Нет, ничего, - сказал я. – Просто так уточнил. Думал, вдруг не расслышал. А можно какие-нибудь подробности?

- Можно, - сказал Серега. - Все можно. Только давай еще выпьем.

Я поднял бокал. Мои веселые человечки опять резвились вовсю. "Милостивые государи! - как раз провозгласил один из них, одетый по какой-то позднесредневековой моде. - Я предлагаю достопочтенному собранию обсудить тему человеческого дерьма, всесторонне рассмотрев это важную субстанцию как культурный образ!" На голове у него тоже был надет венок из роз, в правой руке человечек держал высокий бокал из венецианского стекла, а левой дланью обнимал некую младую деву. Вынеся свое предложение, он приподнял бокал, как бы чокаясь с неким невидимым сотрапезником и поднес его к губам.

Я тоже поднес. Нет, это вино действительно было «чем-то». Даже если его пробовали с жуткого похмелья.

- Ты задумывался о том, почему людям все-таки потребовалось несколько тысяч лет, чтобы изобрести такие простые вещи, как колесо, компас, электрическая лампочка, и так далее? - спросил меня Серега.

Очевидно, такова была вводная часть лекции.

- Ну, видимо, мешала человеческая косность, - предположил я, попытавшись теме посоответствовать.

Человечки мои тоже пытались. "Я протестую! - вскричал в этот момент некий юноша бледный. – Дерьма нет! Я настаиваю! Все люди равны!"  И взмахнул аллюминевой табуреткой, едва не травмировав ею некоего джентльмена в пробковом шлеме. "Осторожней, молодой человек! - укоризненно, но без гнева и пристрастия заметил тот. - А что вы скажете нам насчет негров, малайцев и прочего сброда?" После него общим вниманием завладел некий бородатый джентльмен в сером мундире, с распятием в одной руке и куском каменной стены под мышкой другой. Из бокового кармана его мундира торчал край учебника химии. "Не сомневаюсь, что всемилостивый Господь имел мудрую цель, позволив этой разновидности живых существ размножаться и плодится! - нараспев доложил он, благоговейно задрав к небу зрачки глаз. - Но просто странно думать, что они могут быть равны белым. Ниггеры это такие славные ручные существа, если, конечно, им не потакать и не баловать, но..." "И кто-то все равно должен возделывать хлопок! - не слыша его, вскричала черноволосая девушка с длинной шеей. – Кто же, если не ниггеры!?" Вопрос прозвучал как утверждение. Кто-то из заднего ряда вскричал насчет того, что всеблагой Господь в неизреченной прозорливости именно для того и позволил плодиться семени Хама, чтобы было кому собирать хлопок. Собрание взревело, кто негодующе, кто одобрительно, так что за общим ревом вовсе не было слышно голоса председателя, пытавшегося напомнить собравшимся, что темой дисскурсии было объявлена вовсе не прикладная антропология, а тема дерьма, рассматриваемого как аллегорический культурный образ. Совершенно его не слушая, на передний план выдвинулся округлый, совершенно выбритый человечек в пиджаке. Он провозгласил что-то насчет того, что хотя из всех продуктов земных наиважнейшим для нас является кукуруза, но мудрая ленинская партия не забывает и о хлопке, который бодро возделывают хлопкоробы братского Таджикистана, Казахстана и..." "Кто иесть таджики?" со внезапно прорезавшимся уродливым акцентом вопросила черноволосая девушка с длинной шеей. "Это такая разновидность ниггеров, - охотно объяснил ей джентльмен в пробковом шлеме. - Большевики заставляют их возделывать хлопок и в знак поощрения иногда разрешают некоторым из них вступать в партию".

- …Понимаешь, Коля, - объяснял мне в это время Серега. - Шесть тысяч лет назад люди в принципе были те же, что и сейчас. И десять тысяч лет назад они были такими же. Может быть, они были даже лучше. По генотипу. В среднем. Но почему так получилось, что все эти тысячелетия люди в основном занимались херней, а не сделали по быстренькому все изобретения и открытия, которые мы имеем сейчас?

Я попытался нарисовать картинку на тему. Вернувшись с охоты на мамонта, половозрелые кроманьельцы мужского пола собираются в круг и что-то чертя пальцами на песке, изобретают колесо. По-быстрому. Потом ужинают свежеизжаренной мамонтятиной, и ставят на голосование вопрос, чем заняться завтрашним вечером. Приходится выбирать между двумя вариантами. Кто-то предлагает провести эксперименты по металлургии, потому что в окрестных ручьях наметилась тенденция к исчезновению запасов крупных кремней. Другой возражает что Великий Дух с этими кремнями, можно будет сходить и к дальнему ручью, а вот он, Большая Нога, предлагает провести серию масштабных экспериментов по органической химии, потому что, во-первых, очень долго и трудоемко добывать огонь трением, хранить его в виде тлеющих углей тоже не всегда удобно, а вот если придумать спички...

Самое интересное, что - за исключением отдельных подробностей - в целом, эта картинка не казалась невероятной. Я все-таки попытался ее опровергнуть.

- Ну, во-первых, первобытным... - начал я.

- Не только первобытным, - перебил меня Серега. - Вообще всем древним людям.

- Ну, хорошо. Вообще, всем древним… - поправился я. - Так вот, во-первых, им было не до этого. У них была тяжелая жизнь.

- И времени мало! – подсказал Серега.

- Ага... - не очень уверенно подтвердил я. - И времени. И у их отсутствовало правильное представление о значении и роли науки.

Серега смотрел на меня ехидно.

- Ну, ты сам понимаешь, что это бред, - сказал он.

- Ну ладно, пускай бред, - вяло согласился я. - Тогда объясни мне сам, в чем фишка.

Мои веселые человечки тоже продолжали исследовать тему. Парень в венке наконец-то умудрился перекричать остальных. "Почтенное собрание! - провозгласил он. - Напомню, мы обсуждаем вовсе не проблему соотношения человеческих рас, а проблему человеческого дерьма, понимаемого как культурный образ". По собачьи подняв глаза, младая дева успокоительно гладила его руку. Голос подал тот знакомый интелегентный парень с топором. "Как представитель великой русской литературы, - неожиданно разумно заговорил он, - я возражаю! Дерьмо не может быть образом!" Он что-то говорил насчет того, что ни у одного великого русского писателя вы не найдете даже упоминания о дерьме, но его слова были заглушены общим ревом. Кто-то прокричал, что великие русские писатели, наверное, во имя прекрасного и вечного даже в сортир ходили с закрытыми глазами. Гам так же резко стих, когда слово взял опрятный белобородый мужчина, не то волшебник, не то добрый сказочник. "А в самом деле, дамы и господа! - начал он. - Заметим, что на протяжении практически всей истории человеческой культуры дерьмо было запретной для упоминания темой. Даже тогда, когда о нем, казалось, невозможно было не упомянуть. Возьмем, к примеру, одну из повестей Майн Рида. Ту, в которой, пробравшийся на корабль маленький мальчик обнаруживает себя замурованным в грузовом трюме. Он находит в нем галеты и воду, и казалось бы, может переждать плавание, спокойно оставаясь внизу, пока корабль не придет в порт, и грузчики не начнут освобождать трюм. Но что-то заставляет мальчика пробираться наверх, обдирая в кровь руки, кромсая ножом стенки ящиков, топча дамские шляпки, и так далее, и все такое прочее. И это "что-то" даже не крысы, которые воруют его галеты и не дают спокойно спать, господа. Это дерьмо, его собственное дерьмо, от которого он не может избавиться, не пробиваясь наверх, к палубе, к людям, к солнечному свету. Если бы не культурные условности эпохи написания романа, историю этого мальчика можно было бы сделать символом человеческого стремления к небесам и свету. К которым человечество, как правило, стремится вовсе не потому, что небеса и свет притягательны ему сами по себе. А потому что ему подсознательно хочется избавиться от порождаемого им самим дерьма, которого больше всего именно в трюме жизни…"

- Вот представь: в племени дикарей, где существует древняя традиция делать копья и остроги из рыбьих и звериных костей, завелся умник, который придумал способ делать их с помощью другой технологии, - начал Серега. – Например, из кремния. (Тут я невольно вздрогнул) И вот, по всем параметрам эти наконечники оказались лучше старых, костяных. По-твоему как, надо выкидывать костяную дрянь на свалку истории и брать на вооружение кремний? А?! - с натиском вопросил он меня, хотя я и не думал что-то спрашивать или возражать.

Пришлось задуматься.

- Ну, если эти кремниевые наконечники по всем параметрам лучше костяных… - я запнулся, подозревая какой-то подвох. – Ну, значит, надо налаживать производство кремниевых. Вместо костяных. Разумеется, надлежаще все взвесив и испытав.

- Ага! – сказал Серега. – Кому именно надо?

- Обществу, - решительно сказал я. – Людям. Племени.

- Общество - это отвлеченное понятие, - заявил Серега.

- Правда? – переспросил я.

- Неважно! – ответил Серега.

- Прелестно! – сказал я. – А что вообще важно?

- Важно то, во-первых, что в этом племени исстари есть мастера по обкалыванию и затачиванию костей. Между прочим, очень уважаемые племенем люди, передающие секреты мастерства по наследству, от отца к сыну. Элита общества. Часть элиты, во всяком случае. А теперь выясняется, что они вдруг стали отстоем, а этот, умник с кремнием оказался… в общем, достаточно того, что он оказался умником. Может такое быть?

Я не успел ответить.

- Не может! - продолжил Серега. – То есть, с точки зрения отдельного личного здравого смысла может. Но с точки зрения общественных законов это невозможно.

На этот раз мне хватило паузы, чтобы создать возражение.

- Почему? – спросил я. – А вот этот парень, который изобретатель – назовем его Большой Кремень – пойдет сразу к верховному вождю по имени Большие Уши. Он объяснит ему, что кремневые наконечники, на самом деле, это очень круто. И он, Большие Уши, станет самым крутым вождем среди окрестных вождей. И вот, с помощью вождя Большие Уши передовая технология кремния внедрена в… Ну, в общем, ты понял.

- Понял-понял! – подтвердил Серега. – Ну, во-первых, если у этого твоего Большого Кремня нет заранее готового общественного признания, он может просто не попасть на прием к Большим Ушам. Во вторых, даже если попадет, то вождь Большие Уши не станет его слушать. В третьих, даже если станет слушать, то не имея специальных знаний, он Большому Кремню не поверит. Потому что прежде всего он человек, а потом уже вождь, и поэтому находится в плену общепринятых мнений. Все говорят что кость лучше, так что же, все дураки, а этот выскочка умный? В четвертых, даже если Большие Уши вдруг оказался продвинутым человеком, и способен понять превосходства кремния над костью, он должен будет обдумать предлагаемые реформы с точки зрения сохранения социальной стабильности вообще, и с точки зрения сохранения режима личной власти в частности. Например, так как дочь Главного Обтесывателя Наконечников Стрел является женой Верховного Шамана, то ставя под сомнение технологию кости, он рискует нажить врагов в среде религиозных лидеров племени. А так как Верховный Глашатай женат на дочери Младшего Специалиста По Копьям, то имеются все шансы восстановить против себя средства массовой информации. Исходя из чего, как почти всякий нормальный человек в такой ситуации, Большие Уши предпочтет просто отдать Большого Кремния на съедение специалистам по костям. И те его съедят. Если надо, то без соли. Одни кости останутся.

Я не без любопытства дослушал весь этот бред. Судя по тому, как лихо Серега его излагал, эту наглядную тираду он отработал заранее. А сейчас просто нашел случай ее высказать. Все-таки, мне показалось, что какие-то слабые стороны в его рассуждениях я обнаружил.

- Так говоришь, «почти всякий нормальный человек»? – уточнил я.

- Видимо, да, - подтвердил Серега. – А что?

- Да нет… - сказал я. – Просто. То есть, «всякий нормальный человек» – это значит конформист?

- В общем-то, да, - подтвердил Серега. – Я например, не полез бы на баррикады проливать кровь ради того, чтобы заменить вакуумные лампы полупроводниками. Хотя как спец, скажу, что полупроводники в тысячу раз лучше. Кроме того, скажу тебе, даже если Большое Ухо нонконформист, не факт, что он будет готов лезть на баррикады и вызывать социальные потрясения во имя торжества идеи кремниевых наконечников.

- Почему? – непроизвольно поинтересовался я.

- Во-первых, потому, что если кремний лучше кости, то не факт, что ради утверждения этой истины стоит проливать хотя бы каплю крови. Кстати, приоритет технического прогресса является догмой не во всех социумах. Железный конь не везде по умолчанию лучше крестьянской лошадки. Это раз. Во вторых… - Серега подумал. – Рассмотрим последний вариант. Большое Ухо выслушивает Большого Кремния и становиться фанатиком перемен, паладином новой технологии. Что следует дальше? Чтобы не стать жертвой костяных мракобесов, он вынужден будет опереться в своей политике реформ на радикальную партию, в которую тут же полезут все, кто хочет подняться по социальной лестнице за счет свержения костяных олигархов, - не задавая вопроса «еще?», Серега набулькал вина мне и себе. – Предположим, что все пройдет гладко, и сторонники кости практически без боя уступят социальные позиции. Типа Верховный Глашатай вдруг выйдет на пенсию, а Верховный Шаман разведется. В новой партии власти, пришедшей под знаменами борьбы с костью, верх зададут радикальные элементы, которые ни в кости, ни в кремнии ни шиша не понимают, и поэтому способны только бороться. Не так важно, с кем и против чего. Итак, под лозунгом борьбы с устаревшим и отжившим все достижения технологии кости предаются поруганию и забвению. В результате, эта технология приходит в полный упадок, и опять же в результате, изобретение костяной флейты и лиры отодвигаются на несколько столетий. А также костяных гребешков, украшений, рукояток, и всего такого прочего. Кроме того, параллельно похериваются все попытки продвинутся в металлургии, под тем предлогом, что обработка кремния есть вершина, и нефиг искать от хорошего лучшего. Итак, в итоге борьбы за кремний закрываются перспективные пути развития, гибнут традиции и наступает долгий период стагнации. Такова плата за одно частичное усовершенствование.

Закончив эту вдохновенную белиберду, Серега одним залпом лихо допил свой стакан, как будто в нем было не столетнее вино, а порция пятирублевого кваса.

- Это я тебе еще не все изложил, - добавил он. – Я мог бы еще рассказать о том, почему, скорее всего, Большой Кремень был бы ошельмован и дискредитирован еще до того, как он записался бы на прием к вождю Большое Ухо. Так-то! Но, это все примеры. Мы с тобой уже слишком расплылись для тонкостей. Поэтому, резюме. Большинство что есть в жизни, дерьмо. Люди в том числе. За счет чего может самоутверждать себя дерьмо? Только за счет отрицания всего, что поднимается над уровнем дерьма. А так как подавляющее большинство людей это дерьмо, то...

Мне вдруг вспомнилось что я сам втирал Надьке несколько дней назад, цитируя одного, ныне живущего литературного классика. Такого рода теории бесполезны, потому что…

- А по каким критериям, дерьмо отличать от того, что не есть дерьмо? – поинтересовался я, не дослушав очередной пассаж.

- А не по каким, - без запинки ответил Серега. – В том-то и дело. То есть, беда. У ювелиров золото от дерьма отличается очень просто. Есть четкие критерии. А вот по отношению к людям критериев нет.

- Разве? – спросил я.

Серега меня понял.

- Универсальных критериев, - не очень понятно поправился он. – С мертвой материей все понятно. Есть объем, вес, атомный вес, теплопроводность, электропроводность и так далее. Это объективные данные. То есть, объективные критерии. А что касается человека, то мировая культура таких критериев выработать не смогла. В идеале, конечно, есть моральные кодексы. Согласно им, человек должен быть честным, принципиальным, смелым, доброжелательным, уважать старших, соблюдать законы… ну, и так далее. В этом смысле нет принципиальной разницы между сводом конфуцианских добродетелей и «Моральным кодексом строителя коммунизма». Или даже кодексом «буси-до». В идеале, их требования ориентированны на то, чтобы сделать человека идеальным винтиком общественного механизма. Другое дело, что человек, который вдруг попытается всем выдвинутым требованиям честно соответствовать, рано или поздно будет вынесен на обочину жизни. Поэтому люди с одной стороны, приучаются обходить требования общепринятой морали, а с другой мимикрируют под ее стандарты, - объяснял тем временем Серега. – Исключения редки и, как правило, временны. Это во-первых. А во вторых, люди сами внутри неоднозначны. Честность, которой хватит на десятку, испарится, когда на кону замаячит тысяча, смелость, которой хватит на ресторанный скандал…

Я его слушал, но следя за ходом мысли, параллельно следя за суетой веселых человечков. Которые как раз переставали суетится.

- …А все почему? - изрекал тем временем Серега. - Все дело в том... то есть в следующем… чтобы утвердится как человек, личность должна утвердится среди дерьма и по законам дерьма? М?! - спросил он.

- Нет, ничего, - сказал я. – Продолжай.

Серега не продолжил. Вместо того, в наступившей тишине, каким-то образом завладев общим вниманием, подал голос еще один обитатель серой коры. «В сущности, совершенно неважно, что еще скажет этот смешной толстый человек, - произнес он, и его слова отдались гулким эхом. - Ведь ровным счетом ничего нового мы с вами сегодня не услышали. И вчера. И позавчера. Только так получилось, что серия этих давно изреченных откровений прозвучала одна за другой, при обстоятельствах не совсем обычных. И все. Есть три основополагающие ценности, на которых стоит мир человеческий. Это деньги, это секс, это самолюбие. Есть еще что-то помимо них, но этого «чего-то» очень мало. И оно не всем нужно. Большинство людей о нем не знает, и знать не хочет. А всем, за исключением святых и больных, нужны деньги, нужен секс, и нужно удовлетворение самолюбия. Никто не откажет себе в праве на существование из-за того, что он или недостаточно умен, или недостаточно талантлив, или недостаточно честен, или недостаточно добр. Скорее уж именно отсутствие этих качеств заставляет этих ущербных еще ожесточенней бороться за место под солнцем, за крохи со стола жизни, и за возможность гордится самими собой. В этом, если угодно, главная тайна и основной ключ к пониманию человеческой истории. Пониманию, почему человечество впустую тратило тысячелетия истории, почему бессмысленно и угрюмо были прожиты бесчисленные миллиарды жизней, почему герои прокладывали путь подонкам, почему освободительные войны и революции заканчивались пытками и концлагерями, фундаментальные открытия науки изобретением новых средств уничтожения и обмана, а основной функцией созданной искусством красоты стала прикрытие уродств окружающей действительности».

Странное дело, но обычно лишенные сознательности человечки слушали оратора, болтовни и шума не поднимая. «И, за всем тем, открытым оставался следующий важный вопрос, - продолжил он. - Пусть все это так. Пускай ясно, что такое человек, и что такое мир. Тогда остается честно ответить, как и для чего должен существовать отдельно взятый человек, не желающий быть дерьмом и жить по законам дерьма…»

Возможно, дальше прозвучало бы что-то очень интересное, но я в этом не уверен. В конце концов, все мои маленькие человечки, вместе взятые, не могли знать больше, чем слышал, знал или когда-то знал, или хотя бы подсознательно догадывался я сам. Так или иначе, но это «что-то» не прозвучало. Потому что зазвякал телефон.

Разыскивая трубку, Серега не меньше трех раз произнес слово "блин!"

- Да!! - произнес он, найдя искомое. - Да! Нет... Да, нет, блин…

И замолчал. После чего, медленно положил трубку на место.

- А знаешь, Коль... – сказал он, после этого. - Я не сообразил. Это ведь могли спрашивать и тебя...

Теперь настала моя очередь произнести то же самое слово "блин!"

- Кто спрашивал!?

- Баба какая-то, - ответил Серега. - Голос приятный... - тут, наконец, он сообразил. - Слушай, а может, это была Надя?

- Надька? - переспросил я. – Дай телефон!!

Уже взяв в руки трубку, я сообразил, что звонить-то мне некуда. Записной книжки с надькиным рабочим телефоном при мне не было - а еще не факт, что она звонила с работы. Звонить к себе домой не имело смысла, так как она не взяла ключ, опять оставив его на столе. А в ее собственной коммуналке не было телефона.

- Слушай, Серый, - сказал я, поднявшись на ноги и чуть покачнувшись. - Я пойду, наверное.

- Куда? - спросил Серега, хотя ответ, вроде бы, был очевиден.

- Домой, - сказал я. - Поздно, устал я, и все такое

- Слушай, оставайся у меня, - предложил Серега. - Устраивайся, хочешь на диване, хочешь на раскладке... У?

- Нет, - сказал я, - Я пройдусь. Ты не в обиде?

Серега колебался.

- Нет, в общем-то… Только завтра позвони, когда выспишься.

На этот раз я угадал его состояние. Как-никак, но он дал мне возможность совершить фантастическое путешествие, по сравнению с которым, с точки зрения обыденных представлений, полет в космос покажется вещью довольно заурядной. И вот мы вернулись, и после всех наших приключений я не могу посидеть с ним из-за того, что может быть, позвонила моя знакомая.

- Я позвоню, - пообещал я. – Нет, честное слово, сразу же позвоню, как только проснусь. Просто у меня сейчас такая карусель в голове…

- Ладно-ладно… - сказал Серега. – Только позвони сразу. Мне надо с тобой будет одну идею обсудить. Идея – закачаешься.

- Угу! – пробурчал я, изображая энтузиазм.

И чуть было не добавил: «я и так качаюсь».

- Погоди! – остановил меня Серега. – Еще хлопнешь, на посошок?

Может быть, стоило отказаться. Но Серега и так был обижен на меня за нежелание оставаться, беседовать, а потом ночевать на его раскладушке.

- Давай! - сказал я.

Мы выпили. В коридоре я натянул кроссовки, со словами, «Давай, до завтра!» пожал ему руку. Спускаясь, по лестнице, я услышал позади себя звук запираемой двери. Отчасти Серега был прав в своих обидах. Мне действительно хотелось остаться одному. А если и не совсем одному, то не в его обществе.

На нижней площадке мне с неожиданной силой ударил в нос острый кошачий запах, которого я раньше в этом доме никогда не слышал. Отметив этот факт на какой-то задней страничке книги памяти, я тут же забыл о нем, потому что впечатления принялись сыпаться как из рога изобилия.

Например, я вроде бы знал, даже был уверен, что дальний флигель в серегином дворе был евроотремонтирован и в последние полгода занят какой-то коммерческой фирмой. Сейчас, даром что была ночная темнота, я довольно ясно видел, что флигель этот стоит, уставившись в темноту провалами пустых окон. Через двор, наискосок, пролегала к арке протоптанная дорожка, которой я не помнил. И вроде бы, в центре этого двора должна было стоять сооружение из железных труб, сваренное для детской площадки.

Будь я более трезв, я бы, наверное, сразу же сделал из всего какие-нибудь выводы. Но я не был трезв. Я совсем не был трезв. В том состоянии подпития, в котором я пребывал, можно было не обратить внимания ни на новые детали архитектуры, ни на маленьких человечков с Юпитера.

Поэтому я просто двинулся к выводящей к улице арке. Помнилось мне, утром в ней стоял мусорный контейнер, а теперь его не было.

Уже выйдя на улицу, я пожалел, что не остался ночевать у Сереги. Новая волна опьянения захлестнула меня, как цунами. Я ощутил, как в моей голове начинает вертеться карусель, на которой визжат рассевшиеся по деревянным лошадкам мои веселые человечки. Уже не озадачивая себя тем, что и огни вывесок какие-то необычные, и машины какие-то странные, и мостовая местами покрыта щербатым асфальтом, а местами непривычной формы плиткой, я двигался к своему дому. Я старался шагать как ни в чем не бывало, совмещая при этом такие плохосовместимые вещи и явления, как свои ноги, земное тяготение, силу инерции, направление движения и прочее.

О том, как я перешел мост и добрался до своего дома и квартиры, у меня сохранились очень смутные воспоминания. Вполне возможно, это были даже не воспоминания именно об этом возвращении, а как бы компиляция всех прочих пьяных и поздних возвращений. Во всяком случае, я добрался до своей квартиры, не влипнув ни в какие неприятности. Мне предстояло пробудиться на неразостланной постели, в измятой рубахе, от которой оторвалась пара пуговиц, в носке на левой ноге, и без носка на правой.

 

Если скажу, что я проснулся с тяжелой головой, то это будет очень мягким определением. Это было то самое замечательное состояние, в котором люди клянутся или начать новую жизнь, или никогда не брать в рот спиртного. Или, в крайнем случае, мобилизуют остатки разума в поисках способа опохмелится.

Мутно оглядевшись вокруг, я подумал, что вещи в моей квартире расположены как-то не совсем так. Да и выглядели они по-другому. Списав это на последствия алкогольного отравления, я спустил ноги на пол и попытался нащупать тапочки. С полминуты я бесцельно шарил ступнями по полу, потом мысленно плюнул, и двинулся босиком на кухню.

Что я собирался в ней найти, неизвестно. Я помнил отчетливо, что спиртного в квартире не оставалось. Конечно, по идее, можно было спуститься во двор, к ночному киоску - но вот хотелось ли мне пить?

За окном по-прежнему было темно. Это могло быть и два часа ночи, и шесть часов утра. Не включая света, я прошел прихожую, толкнул кухонную дверь, шагнул к холодильнику, и заорал, врезавшись во что-то угловатое и твердое.

Заглянув в таинственный колодец, жертва инквизиции из рассказа Эдгара По испугалась не больше моего. Тысяча кошмаров радостно расправили крылья, и охваченные ужасом маленькие человечки заметались по мозговым извилинам. К счастью для своей психики, непроизвольно отпрянув назад, я врезал затылком по выключателю.

В свете загоревшейся лампочки я смог увидеть, что ничего особенно страшного не произошло. То угловатое и твердое, в которое я врезался, оказалось холодильником. Только стоял он, кажется, чуть не там, где положено. И размерами был он чуть пониже и чуть пошире моего.

Почти рефлекторно я взялся за ручку холодильника и открыл дверцу. Хотите верьте, хотите нет, но первым увиденным предметом была пузатая бутылка с непривычного вида этикеткой, на которой готическими буквами было написано: "Rom".

Несколько секунд я созерцал эту бутылку, пытаясь подобрать происходящему какое-нибудь разумное объяснение. Я не пил рома, я никогда не любил рома, и никто из моих знакомых и близких тоже не употреблял рома. И вообще, к дьяволу близких, из всех обитателей земного шара только Надька могла похозяйничать в моем холодильнике. Но чтобы она принесла, и не слова мне не сказав, поставила в баре этого пузатого пришельца? И потом, когда бы она это сделала!?

Веселые человечки в моей голове заорали в несколько голосов, очень несогласованно, но все на одну тему. На минуту отбросив всякие мистические мысли, я принялся бутылку открывать. Ее горлышко оказалось запечатанным замысловатым пластиковым колпачком какой-то совершенно невиданной мною конструкции. Так что арабский рыбак, освободивший упрятанного в сосуд джина, затратил меньше усилий, чем я. Наконец, расправившись с пробкой, я вернулся в комнату и сделал глоток прямо из горлышка.

Первое впечатление было… ничего себе. Мне даже показалось, что придется бежать в туалет и обняв унитаз, поведать ему обо всем, что я в последние сутки пил и кушал. Потом полегчало. Я снова оглядел помещение. Нет, что-то определенно было не так. У меня опять возникло впечатление, что я все-таки попал не в свою квартиру. Хоть и мебель похожа, и ключ подошел, но вот сейчас явится мужчина а ля Ипполит, и потребует у меня сатисфакции за моральный ущерб и недопитый ром...

Нет, квартира была моя, я чувствовал это печенкой. Только я мог навести в своей комнате такой живописный хаос, свалив одежду кучей на стуле и повесив пустой тремпель на абажур люстры, только я мог закрепить над столом дюреровскую литографию "Рыцарь, смерть и дьявол", только я, оставив сиротливые просветы на книжных полках, мог завалить книгами сиденье так удобно стоящего кресла... Кстати, о книгах. Мне показалось, я замечал среди них совсем незнакомого вида корешки, а для меня это куда покруче любой бутылки с ромом. Я потер ладонью лоб, издал звук "м-м-м" и встал со стула, куда успел незаметно для себя приземлится, дегустируя напиток.

И испытал новое потрясение. Большинство книг на полках были не мои. Более того, мне ничего не говорили ни их авторы, ни названия. На месте были и Чехов, и Достоевский, и Булгаков, хотя у меня имелось ощущение, что двухтомник последнего по непонятным причинам похудел. Но куда девались большинство англоязычных авторов, в переводах и на языке оригинала, начиная с Пристли, и кончая Дешелом Хемметом? Стивенсон был, Майн Рид тоже, а вместо остальных я видел на корешках какие-то латиноамериканские имена и фамилии, все какие-то Хулио и Педро, на русском и языках оригиналов. Ну хорошо, на испанском я тоже кое-как читать могу, (обложившись до бровей словарями), но - черт возьми! - это еще не объясняло всех чудес. Я еще разок хлебнул из горлышка и мысленно потребовал объяснений.

Их не было. Я находился в своей квартире, на стене которой стучали доставшиеся в наследство от дядюшки по материнской линии дореволюционные ходики, но только мебель была как бы не совсем моя, хотя и смутно что-то напоминала - может быть, я видел ее в каком-то сне. Оправившиеся от ужаса веселые человечки что-то галдели, но слушать их едва ли стоило. Алкоголь все-таки немного прояснил мне мозги. Смутно начиная что-то понимать, я сделал еще глоток и сорвал трубку телефона. Серегин номер был занят...

- Ну ничего, - успокоил себя я, - ничего, бывает.

И сообразил, что говорю вслух. Кстати, на столе, тоже не совсем моем, хоть и очень похожем, не было компьютера. Лежало там несколько книг, и еще пачка бумажных листков. Я подошел к столу, пригляделся, взял верхний из них...

Текст был напечатан, скорее всего, на матричном принтере. Над ним шапкой нависали несколько написанных от руки слов: "Будь добр, Николя, ознакомится с этим внимательно". Ручка, которой писали, была наливной, а почерк, коим надпись была сделана, был очень похож на Серегин. Спокойно, очень спокойно, я собрал листки, сбросил с кресла книги, поудобнее уселся на их место, и принялся читать, начав с самого начала, с первой цитаты, отступом выделенной так, что ее можно было принять за очень пространный эпиграф.

"Бытует мнение, что…»

"Бытует мнение, что причиной гражданской войны в Северной Америке было просто нежелание недалеких вашингтонских политиков предоставить независимость Конфедеративным Южным Штатам. Это утверждение не лишено оснований. Действительно, между севером и югом тогда единого государства пролегала глубокая пропасть в экономике, культуре, менталитете. Если Север породил "янки", тип выбившегося из грязи дельца, поклоняющегося духу наживы, то Юг выработал другой стандарт личности: благородного плантатора-джентельмена, воплотившего в себе лучшие аристократические традиции Европы.

Первый человеческий тип можно охарактеризовать выразительным американским анекдотом. Однажды двое североамериканцев поспорили о том, кто из них может рассказать самую невероятную историю. Один начал со слов: "Жил как-то в Чикаго джентльмен...", после чего его собеседник, попросив сделать паузу, сразу же объявил о своем поражении. Второй тип лучше всего отражен в литературе, в знаменитом романе Маргарет Митчелл "Унесенные ветром"… Это были два мира, две страны, волей исторических случайностей имевших общее правительство, общую столицу, законодательство, институт президентства и флаг. Пока Юг доминировал, эти противоречия были мало заметны. Первые президенты Соединенных Штатов были почти сплошь виргинскими и массачусетскими плантаторами. Но с ростом могущества Севера положение изменилось. Одна часть страны либо должна была подмять под себя другую, либо они должны были разъединиться. Других вариантов не существовало.

Конечно, история не терпит сослагательного наклонения. Но и сейчас раздаются голоса некоторых историков и политиков, считающих, что все могло быть иначе. Победа Северных Штатов, говорят они, могла навсегда объединить страну, покончить с рабством на юге на полстолетия раньше, чем это случилось на самом деле, ликвидировать противоречия, предопределившие в конечном счете..."

Как это бывает порой, веселые человечки разобрались в происходящем быстрее меня. На фоне начавшегося невнятного перешептывания слово взял какой-то старомодный джентльмен во фраке. "На самом деле главным доводом против возможности путешествий по времени является логический парадокс, возникающий при допущении возможного активного вмешательства, в события, причинно связанные..." не очень понятно начал он. "Я читал в каком-то рассказе, как один человек в будущее слетал, раздавил бабочку, а потом в Америке другого президента выбрали", смущенно сообщил аудитории мальчик в белой рубашке и пионерском галстуке. Это породило град других сообщений, которые, перебивая друг друга принялись на гора выдавать разного рода личности. Среди них я заметил одного затравленно озиравшегося парня в хитоне, но остальные были одеты более менее современно. Были там еще носители пионерских, а также черных и зеленых галстуков, мелькали разнокалиберные интеллигенты и военные, среди которых мой глаз выхватил офицеров вермахта и СС, нескольких солдат армий НАТО, и почему-то подростка в краснозвездном буденовском шлеме.

- Мать мою, женщину! - выдавил я из себя.

Мне припомнились бредовые видения по дороге домой... которые, как я начал догадывался, были не такими уж видениями. Еще даже не состыковав свои мысли, я снова схватился за трубку телефона.

Серегин номер опять был занят. Меня вдруг обожгла кошмарная мысль, что того номера, по которому я звоню, не существует вообще. Вовсе не факт, что номер телефона в той, якобы серегиной квартире, из которой я выбрался ночью, соответствует известному мне номеру.

- Дьявол! - сказал я, и набрал 09. - Прошу прощения, - начал я, сглотнув комок в орле, - я звоню своему другу, Сергею Гриневу, не могли бы вы проверить номер...

Номер оказался тем же самым. Это уже радовало. Ну да, вспомнил я, в той временной реальности серегин телефон был на блокираторе, и вполне вероятно, что здесь сохраняется та же ситуация. Или кто-то не положил трубку. Или уселся в интернете. Если здесь существует интернет… Уже собираясь хлебнуть еще из бутылки, я вдруг испытал такой приступ тошноты, что поспешно поставил ее подальше в угол. Посидев немного в кресле, я закрыл ладонью рот, вскочил и помчался в туалет.

Десять минут спустя я вышел из ванны, с лицом, несколько бледным, с совершенно мокрой головой, которую рассеянно вытирал не менее мокрым полотенцем... Но мне конкретно полегчало. И что самое главное, голова стала работать яснее.

За окном светало. Теперь я ясно видел, что кухня напоминала мою, но с отличиями. Вот не думал, что мне придет в голову повесить на окна такие занавески с кричащим пестрым узором. То есть, мне вообще-то параллельно, какой будет узор, но при прочих равных условиях я бы выбрал что-то другое. Поскромнее. Не так кричащее.

Мне вдруг захотелось есть. Заглянув внутрь холодильника, я узрел в его недрах початый батон колбасы, напоминавшей "Московскую", тарелку с замерзшей жареной картошкой и пластиковую коробку, открыв которую, я снова рассеянно воззвал к владетелю ада. На коробке значилось непонятное даже для меня многосложное название, судя по всему испанское, но вот что было внутри, я так не понял. Наверно что-то вроде салата. Мне что-то перехотелось заниматься экспериментами на себе. Даже кулинарными. Не тратя времени на поиски хлеба, я вонзил зубы в колбасу. По вкусу она действительно была «Московской».

В прежнем моем бытие на холодильнике стоял приемник. Обнаружив, что он стоит на прежнем месте, я почти автоматически нашел кнопку пуска. Из динамика немедленно заиграла какая-то незнакомая мне латиноамериканская музыка. С палкой колбасы в руке, как дядя Сэм с большой дубинкой, я вернулся в комнату, сел в кресло и – хотите верьте, хотите нет - снова взял в руки распечатанные листы.

"...победа Северных Штатов, говорят они, могла навсегда объединить страну, покончить с рабством на юге на полстолетия раньше, чем это случилось на самом деле, ликвидировать противоречия, предопределившие в конечном счете почти вековую отсталость и бессилие североамериканского континента. Впрочем, кто знает, что случилось бы на самом деле? Действительно ли для человечества было бы выигрышем, если бы победил Север? Последующие поколения великодушно забыли об агрессии Соединенных Штатов против Мексики, о безжалостном геноциде индейцев, о так называемой «доктрине Монро», о планах оккупации Кубы, осуществить которые помешала только начавшаяся гражданская война. Что же касается освобождения негров, которое якобы собиралась провести администрация Линкольна, то это не более чем версия из области альтернативной истории. Во всяком случае, официальные документы ее не подтверждают. На церемонии иногурации Авраам Линкольн уверенно заявил: "Я не имею ни прямого, ни косвенного намерения нарушать установления рабовладения в тех штатах, где оно существует. Я считаю, что закон не предоставляет права сделать это, да и желания такого у меня нет..." Фантазировать можно что угодно, но едва ли стоит лепить Линкольну, который был, в сущности, высоко взлетевшим политическим проходимцем, титул несостоявшегося великого человека. К несчастью для его государства, это была личность, едва ли достойная той вершины, на которую его вознесла капризная политическая фортуна”…

После этой полнокровной цитаты-эпиграфа следовал сухой, насыщенный цифрами текст, для полного восприятия которого надо было иметь голову посвежее, чем моя. Упоминались в нем и процентное соотношение валового национального продукта штатов Севера и Юга, и численности населения, и взаимный километраж железных дорог, и колебания цен на хлопок на европейских рынках, цитировались речи политиков и статью публицистов, упоминался и форт Самтер, и станция Манассас, и форт Донельсон, и фрегат «Мерримак», который сначала был сожжен, а потом поднят, и переделан в таранный броненосец…

 

Отложив листки на кровать, я снова взял телефон и набрал серегин номер. Теперь тот был свободен. В течение минуты, не меньше, я слушал звонки. Трубку никто не снимал. Снова потянувшись за листками, я вдруг увидел на столе брошюру, очень старинного и антикварного вида, напечатанную на порыжевшей от времени бумаге. «Джон Тейлор Вуд На борту броненосца «Виргиния», значилось на обложке. Имелся и подзаголовок: «Воспоминания морского офицера Конфедерации Южных Штатов". Внизу стоял год: «1889», и надпись, удостоверяющая что брошюра вышла из типографии Семенова и Полетики, в городе Санкт-Петербурге.

Раньше заметить ее мне помешали листки, лежавшие сверху. Да и теперь я обратил внимание на брошюру в основном благодаря гравюре на обложке. Она изображала морское сражение между кораблями, силуэты которых художнику не удалось окончательно испортить. Два из кораблей были парусниками, на их мачтах трепыхались четко обозначенные художниками звездно-полосатые стяги, один кораблей них накренился и тонул, другой пылал, окутанный дымом. Третий же корабль выглядел как обшитая полосами железа черепаха, с торчащими из амбразур пушками и пробитой осколками дымовой трубой...

“Так-так-так!” нестройно залопотали мои веселые человечки. Моя рука сама собой открыла брошюру на первой странице. Обложке та соответствовала - и характерной желтизной старой бумаги, и шрифтом, и архаичными “ятями”, на которых привыкший к современному правописанию человек спотыкается как о торчащие из-под травы коряги.

«Боевые действия на Хемптонском рейде восьмого марта 1862 года, между броненосцем «Виргиния» и…» - прочитал я, перевернув титульный лист.

Да, как это не дико, но стал читать дальше. Вместо того, чтобы начать хоть какие-то поиски источников на более современную тему. Кто бы не жил в этой квартире, мой двойник, или кто-то на меня похожий, или кто-то мне несопоставимый, здесь должны были найтись какие-нибудь фотографии, записки, документы, пара свежих газет, что-то – черт возьми! – что дало бы мне хотя бы выбрать одно из множества предположений, с бешеной скоростью вертящихся в голове. Вместо этого, вопреки всякому здравому смыслу, я принялся читать старинную брюшуру, начав с самой верхней строчки. И наверное, с таким же чувством, с каким претчетовский Мор должен был читать книгу из библиотеки Смерти... одну из тех, которые медленно скрипели во время чтения, продолжая писать чью-то, еще не дописанную судьбу.

«Боевые действия на Хемптонском рейде восьмого марта 1862 года, между броненосцем «Виргиния» и деревянным флотом Соединенных Штатов, а также последовавшее затем…»

 

«Боевые действия на Хемптонском рейде восьмого марта 1862 года, между броненосцем «Виргиния» и деревянным флотом Соединенных Штатов, а также последовавшее затем участие «Виргинии» в осаде форта Монро, как по результатам, так и по своему значению является одним из важнейших военных противоборств, когда-либо внесенных в анналы военной истории. Если рассматривать его с точки зрения хода боевых действий, то я придерживаюсь мнения, что без успешного дебюта «Виргинии» едва ли вообще было возможны наши успехи на Виргинском полуострове. Судя по недавним публикациям документов архива Мак-Клеллана, стало окончательно ясно что в марте 1862 года унионисты намеревались перевезти большую часть Потомакской армии на Полуостров, откуда, взяв Йоктаун, двинутся на Ричмонд. Хотя такой план в наше время и подвергся критике некоторых кабинетных теоретиков, на самом деле я считаю его одним из лучших, если не самых лучших, федералистских сценариев продолжения войны. Владея морем на всем протяжении от Нью-Йорка до Северной Каролины, флот унионистов мог обеспечить своей армии удобные и короткие сухопутные коммуникационные линии, необходимые для успешной компании против Ричмонда. Этого условия не мог обеспечить ни прямое наступление от станции Манассас, трудное, ввиду условий местности, ни обходной марш через долину Шенандоа, слишком длинный, и к тому же ставящий в опасное положение Вашингтон в случае дерзких действий армии Джонстона.

Что же касается развития военного дела, то действия «Виргинии» открыли новую эпоху военно-морского искусства, решительно революционизировав флоты всего мира. Деревянные линейные корабли, которые со времен разгрома испанской Великой Армады до нашего времени определяли судьбу большинства морских сражений, решавших судьбы империй, сразу же абсолютно устарели. Таранам и броневым батареям отныне предстояло решать исход войны. После сражения на Хемптонском рейде прежние понятия о законах морской войны ушли в далекое прошлое, и тысячелетний боевой опыт подлежал забвению.

Военно-морское превосходство Англии исчезло в дыму этих боев, как оказалось, только для того, чтобы как всегда, возродится несколько лет спустя в еще большем могуществе. Последовавший эффект лучше всего передан словами лондонской «Таймс», которая сообщала: «Принимая во внимание, что мы имели способных к немедленным действиям сто сорок девять первоклассных военных кораблей, то теперь у нас есть только два, сопоставимых по мощи с "Виргинией". Это "Урриор" и его систер-шип. Адмиралтейство сразу продолжило восстанавливать флот, вычеркнув из списка большинство старых линейных кораблей, и переделав остальные в батарейные или панцирные броненосцы, по типу "Виргинии". То же самое было сделано во Франции, которая имела единственный мореходный броненосец, "Ла Глуар". Император Наполеон поспешно образовал комиссию, чтобы наметить план восстановления своего флота.

И так произошло со всем морскими державами. Наряду с высокобортными батарейными броненосцами, строились низкобортные казематные батареи-тараны по образцу "Виргинии". Но, как показал опыт последующих войн между Австрией и Италией, Францией и Пруссией, а также конфликтов в Южной Америке, этот тип боевого корабля не всегда отвечал условиям морских театров. Форма судовых корпусов вернулась к более традиционной, избавившись только от прежнего пышного парусного рангоута. После полутора десятилетних экспериментов с разными конструкциями орудийных казематов, конструкторы снова вернулись к опытам с поворотными установками, которые пытались ввести в своих проектах еще Кольз и Эриксон. Возможно, если бы не пожар на Бруклинской верфи, в котором погиб броненосец "Монитор"…"

 

"…в котором погиб броненосец "Монитор"…"

Я поднял глаза. И вспомнил Серегу, с хитрым видом втирающего Эриксону что-то о недостатках корабельной вентиляции. И репризу с фамильными часами. Этот урод сделал что-то такое, после чего на корабле произошел пожар! Но зачем!?

Ответ у меня имелся - но этот ответ был диким. Не решаясь делать окончательных выводов, я стал читать снова

"…если бы не пожар…"

 

"…если бы не пожар на Бруклинской верфи, в котором погиб броненосец "Монитор", этот поворот в броненосном судостроении был бы совершен на несколько лет раньше.

Этот пожар, окончательно похоронил кораблестроительную карьеру инженера Джона Эриксона, поправившуюся было после катастрофы с фрегатом "Принстон". Больше никто не желал иметь дела с неудачником, и хотя после этого Эриксон запатентовал несколько изобретений в области тяжелой металлургии, для моряков он остался человеком, имя которого связывается только с несчастьями и катастрофами. Было забыто даже то, что те федеральные фрегаты, которые в течение десятилетия строились для федерального флота, и которые вызвали подражания а Европе, были выстроены по образцу "Принстона".

А между тем, как подтвердил позднейший опыт, проект Эриксона был не только удачен, но он и во многом опередил свое время. За поворотными башнями было будущее морской артиллерии. Изобретателю просто не повезло.

Зато повезло нам, морякам "Виргинии" и Конфедерации Южных Штатов. Если бы выйдя на Хемптонский рейд, мы вместо деревянных фрегатов встретили броненосец Эриксона, сражение могло бы оказаться вовсе не таким триумфальным, несмотря на видимое неравенство в размерах броненосных судов и наше превосходство в количестве пушек. Не исключено, что "Виргиния" не смог бы помочь армии во взятии форта Монро. Я считаю, что без решительного триумфа "Виргинии" армия вообще не смогла бы даже приступить к осаде форта. И тогда наша победа была бы очень оттянута.

Но что гадать о том, что могло бы случится? В реальности же, выйдя на Хемптонский рейд, "Виргиния" одержала победу, тем более блистательную, что она была одержана одним кораблем, и положила конец длившейся несколько месяцев подряд череде поражений конфедеративного оружия.

Автор этих строк ступил на палубу еще строящегося броненосца в январе 1862-го года, и сошел с нее в начале мая одним из последних, под звук пушек, которые были салютом конфедеративной победе, но для "Виргинии" оказались похоронным салютом. В то время сами опыты с бронированием судов имели характер новизны. Напомню, что единственным опытом использования бронированных судов была бомбардировка русской крепости Кинбурн, которая выкинула белый флаг, будучи не в силах принести какой-либо вред безнаказанно бомбардирующим ее французским броненосным батареям. Но даже в 1860-м году британский генерал Дуглас категорически возражал простив широкого строительства мореходных броненосцев, считая закрытые броней суда кораблями, которые годятся только для специальных целей. Опровергнуть или подтвердить подобное утверждение могла только война.

А пока такого опыта не было, соперничающие взаимно державы не сколько строили броненосный флот, сколько просто экспериментировали, и вяло отвечали на шаги друг друга. Совершенно неожиданно пионером нового образа ведения войны оказалась Конфедерация Южных Штатов, а основой нового судна стал обгоревший корпус парового фрегата "Мерримак" оставленный унионистами при эвакуации Норфолкского адмиралтейства.

Почему Норфолк был так поспешно оставлен унионистами, мне так и не довелось узнать. Несколько рот пехоты и артиллерии одного фрегата хватило бы, чтобы удержать адмиралтейство от любого натиска неорганизованной виргинской милиции. Между тем, не попытавшись удержать адмиралтейство…"

 

Я прервал чтение - прозвенел телефонный звонок. Моя рука остановилась на полпути к трубке, замерла, коснулась ее, вернулась на прежнее место... Звонили мне, но не этому "мне", который сидел сейчас в этом кресле, а тому мне, который должен был здесь жить… в результате полутора столетий истории... пошедшей по другому пути, после того как броненосец "Монитор" по невыясненным причинам сгорел у достроечной стенки...

Я вспомнил о Сереге, о присланном мне, но так и недочитанном тексте, обо всех его намеках и недомолвках, о клоунаде в доме по Френклин-стрит девяносто пять, об осмотре «Монитора» и странном серегином падении, и обо всем прочем… Что этот сукин сын такое сделал, вопросил я себя. И решительно снял трубку. И не прогадал.

- Ало! - послышалось испуганное. - Э... Николая Нестерова можно позвать?

Я-то Серегин голос узнал сразу. И ответил:

- Это я!

Кажется, Серега перевел дыхание.

- Ты как? - спросил он, не найдя для начала вопроса получше.

- Относительно, - ответил я. - Ты понял, что случилось?

Следующий вопрос, который я для него заготовил, был: "И зачем ты это сделал, урод?"

- Не совсем, - сказал Серега. - Одно из двух: или параллельных потоков времени на самом деле нет... - он запнулся. - То есть не возникает. Но такого быть не… - он ненадолго запнулся. - Или, скорее всего, я что-то напортачил и направил машину не туда.

- А точно? - спросил я. - Точно узнать можешь?

- Сейчас нет, - ответил он. - То есть... то есть, машинку надо сначала запустить. Понимаешь, если все это начало хреновничать, то я уже не уверен, что смогу запросто в наш срез времени вернуться. Ты понимаешь?

До меня кое-что дошло.

- То есть, я рискую остаться здесь?

- Да, - подтвердил Серега. - Мы рискуем. Я тебя дождусь.

- Я сейчас буду! – решительно сказал я.

- Не торопись! - остановил меня он. - Сейчас четыре часа. А здесь мосты сводятся в шесть тридцать. И лучше выходи на улицу не сразу, а когда народу больше будет. Я тебе позвоню. А то здесь копы знаешь какие?

- Откуда ты знаешь какие здесь "копы"? – уточнил я.

- Знаю! - с натиском ответил он.

Не став это уточнять, я задал другой вопрос.

- Серега, я так понимаю, история тут пошла по другому пути? После того как "Монитор" не пришел...

- Ну да! - перебил он меня. - Тогда "Мерримак" не встретился с ним на Хемптонском рейде…

- Подожди! - с натиском оборвал я. - Я не о том. Если даже война у них кончилась по-другому, история пошла по-другому, и у нас в том числе, все изменилось, то как вышло, что я вхожу в комнату, где живет чел, такой же... ну, почти такой же, как я. И даже ключ подошел.

Я замолчал. Серега не торопился с ответом.

- И даже телефонный номер, - добавил я, дождавшись ответа. - И если...

Я хотел добавить: "и если даже войны и революции пошли по-другому, то как это все могло совпасть?"

- Ты помнишь "Конец Вечности"? - быстро спросил Серега.

- Какой вечности? - не понял я.

И мудрено было не понять.

- "Конец Вечности", - повторил Серега. – Книжку Клиффорда Саймака. Ну, там, где существует Вечность... - он запнулся. - Где живут бессмертные... так называемые "бессмертные", которые изменяют реальность... там еще главный герой техник Харлайн, который из-за любви к девушке эту Вечность уничтожил...

Тут я вспомнил. Нет, сам роман я когда-то читал, читал до конца, и даже не один раз. Просто, не так легко связать когда-то читанный фантастический текст с бредовыми событиями последних дней... дней моей жизни.

- Вспомнил, вспомнил! - перебил я Серегу. - Ну и?

- Помнишь там были "вилки времени"? Если реальность изменена вмешательством со стороны, то поток времени все равно стремится вернуться в прежнее русло. Если есть хоть какая-то логическая возможность для этого.

- Ну, и? - поторопил я его.

- Войны и революции здесь пошли по-другому, - продолжил Серега. - Но время стремится вернуть реальность в основное русло. Ты знаешь, если бы не эти ключи и телефонные номера, я бы об этом сразу и не подумал. С точки зрения единственной реальности... да нет, блин! - перебил он самого себя. - Или... да неважно. В общем, поток времени, как бы мы его не свернули, хочет войти в прежнее русло. То есть через тысячу, или две, или три тысячи лет, или через миллион, все должно сложится так, как если бы мы с тобой ничего не сделали в девятнадцатом веке.

- А учебники истории? - спросил я. - А книги? А...

Я не сразу сообразил, что можно назвать за этим следующим "а..." Серега перебил меня.

- Откуда я знаю!? - сказал он. - Я могу только предполагать. И то, что сказал, я говорю предположительно. Если бы не квартиры, телефоны и ключи... А учебники... Может быть, реальность вернется окончательно в свое русло тогда, когда человечество уже не будет существовать. Или тогда, когда от нынешней человеческой культуры ничего не останется. Откуда я знаю? - он помолчал и продолжил совершенно другим голосом. - Слушай, а это идея... - Он помолчал снова. - Только вот летать на такой срок просто так я не рискну. Вдруг изменились физические условия и все такое. Угодишь в озеро лавы и каюк. Или...

Что там должно было следовать "или", мне в тот раз узнать не довелось. В трубке раздались гудки. Я лихорадочно жамкнул по рычагу телефона, набрал серегин номер и услышал гудок. Снова щелкнув по рычагу, я набрал первые три цифры, после чего положил трубку и произнес вслух:

- Подождем!

И протянул руку к попавшейся на глаза бутылке. Все это надо было запить - и иную временную реальность, и "вилку времени", и альтернативного самого себя, которого я не застал... Уже делая глоток, я чуть не задохнулся от этой мысли. Отставляя бутылку трясущейся рукой, я потянулся за огрызком колбасы. А что если, пришла следующая мысль, этот второй «я» сейчас зазвенит ключами на площадке, откроет дверь и войдет в прихожую.

Кажется, меня прошиб пот. Мои человечки тоже не скучали. Среди общего невнятного гула слово взял длинноволосый карлик в обтягивающем комбинезоне. "Техник Харлайн! - начал он, обращаясь к плохо видимому собеседнику. - Наше общее Великое Дело находится под страшной угрозой. Более того, изменения, совершенные этим времянином в первобытной истории, угрожают самому существованию Вечности".

"Ну и пускай этот «я» заходит", вдруг сказал я себе. Неужели не найду язык с самим собой? Допьем ром... сгоняем за еще... я расскажу как сюда попал... он о том, как дошел до жизни такой... Какой именно, кстати говоря?

Телефон зазвонил.

- Алло! - сказал я, подняв трубку.

- Это я, - глухо сказал Серега. - Тут мне в дверь стучали. Не хотел открывать.

- Ага! - подтвердил я. - Тут у меня как раз мысль была: а вдруг в комнату зайдет мой двойник.

- Вряд ли, - сказал Серега. - Очень сомневаюсь.

- Почему? - спросил я.

- Хотя бы потому, что он должен сейчас быть вместе с моим двойником. А мой двойник сейчас тоже путешествует во времени. Тут я среди его инструментария полазил... Ну, однако же, здесь и электроника! Представь, до сих пор используют вакуумные лампы.

- Да... - сказал я, чтобы хоть «что-то» сказать. И озарился. - Слушай, я тут нашел распечатку. И книгу. Про "Мерримак". Воспоминания генерал Вуда. О том, как он был на "Мерримаке". То есть, на "Виргинии". И все такое.

- Я тоже это понял, - непонятно сказал Серега. Наверное, последние мои фразы он просто прослушал. - Ладно, Коль, слушай меня внимательно. Сиди тут, я тебе позвоню, если что. То есть, когда надо будет выходить. Без меня не подрывайся. Не позвонив.

- Ага! - сказал я. - Только не факт, что мне тут дадут высидеть.

- А что? - быстро спросил он.

- Да пока ничего, - ответил я. - Но мало ли что. Вот что, Серый, у тебя какой телефон? В смысле, номер.

- Не знаю, - сказал он. В трубке зашуршало. - Наверное, должен быть тот же самый. Не знаю... Давай проверишь. Я сейчас положу трубку, а ты перезвони.

Я не успел ничего сказать - в трубке прозвучали гудки. Уже без прежнего бешеного биения сердца я набрал номер, и переждав два звонка, услышал серегино "алло!"

- Все нормально! - сказал я ему.

- Вот и ладушки, - ответил Серега. Прозвучало это рассеянно. - Слушай, Николя, ты пока меня не трогай, тут надо кое-что обдумать. И проверить.

- Ладно, - согласился я. И тут же это обещание нарушил. - Подожди! Слушай, скажи мне одно. А что ты собирался делать дальше, со своей машиной?

- В смысле? - переспросил он.

- Ну, в смысле... - повторил я. - С человечеством делиться ты своими открытиями не собирался. Ну, и как ты собирался жить дальше? После того, как мы вернулись бы к себе, в свое время?

- Да это уже и неважно... - еще более рассеянно сказал он. - Я ведь думал, что меняя прошлое, я создаю еще одну ветвь реальности… Слушай, Коль, дай мне время. Все нормально, просто я перезвоню.

И положил трубку. С небольшим запозданием я сделал то же самое, размышляя над серегиной фразой. Зная Серегу, я мог быть уверен, что он действительно был чем-то занят. И уже в силу своей поглощенности темой, он сказал именно то, что думал. То есть, надо было ли понимать, что он узнал что-то такое, из-за чего все прежние перспективы потеряли для него значение. Кстати, а что именно это были за перспективы?

Как не странно, но всерьез и обстоятельно я задал себе этот вопрос только теперь. Раньше было не до того, сначала я страдал неверием, а потом помешали идущие непрерывным потоком события, нерешенные вопросы личной жизни и более-менее регулярное пьянство.

Мои веселые человечки с энтузиазмом ухватились за недоразвитую тему. Начал уже упоминавшийся бодрый сухой старик в треуголке и гусарском ментике. «Итак милостивые государи, в первой части своих правдивейших воспоминаний я поведал вам о том, как путешествовал и воевал, - произнес он, покручивая длинный ус. - Я летал на диких утках, я сразился с крокодилом и львом, я похитил сокровища султана, я летал на пушечном ядре, я плавал к полюсу и даже дважды побывал на Луне. Но все, что я прежде делал, совершалось на одном отрезке временной протяженности. И вот теперь, приступив ко второй книге моих правдивейших воспоминаний, я поведаю вам о том, как заполучив машину времени, я отправился странствовать по временам прошлым и будущим, испытав множество приключений и совершив массу дивных деяний…»

Его никто не слушал. Если и во время прошлых конференций случалось, что человечки больше говорили сами, чем слушали других, то теперь момент обратной связи отсутствовал абсолютно. Говорили все, слушал никто.

Мне почему-то бросился в глаза тот невысокий и черноволосый, в берете с маленькой звездой. "И заполучив эту машину, мы уже не стали возится с Батистами и Пиночетами. Закупив у янки партию автоматов и базук, мы отправились прямо в шестнадцатый век. Разгромив вторую экспедицию Кортеса, мы вернулись в Теночтитлан, и основали временное правительство Коммунистической Ацтекской республики. Мы провели религиозную реформу и отменили человеческие жертвы, мы…" "Мы с товарищами из Политбюро посовещались, и решили, что нам, в свете открывшихся перспектив, надо встретится с товарищем Лениным, - сообщил добряк с родимым пятном на лысине. - Придя к консенсусу, мы с товарищем Лениным решили вывести товарища Сталина из ЦК ВКП(б), потому что он груб. Потом мы образовали объединенный орган из ЦК КПСС и ЦК ВКП(б). Посоветовавшись с товарищем Лениным, мы решили отстаивать общую линию, проводя политику гласности, кооперации и…" "Перебросив в 1917-й год дивизии "Мертвая голова" и "Великая Германия", мы опрокинули Западный фронт! - вещал мрачный тип с маленькими черными усиками, челкой и пронзительным взглядом. - Мы сбросили остатки британских войск в море, а с Францией подписали мирный договор, проведя новую границу по Луаре, и вернув Нормандию в исконное лоно Великой Германии. Потом мы заставили подписать русских мирный договор. Мы присоединили к Германии территории Польши, Прибалтики, и Украины, вернули престол царю Николаю, дав ему взамен императорского титул Князя Московского. Потом, прибыв в ликующий Берлин, я побеседовал к императором Вильгельмом, и он, поняв правоту моих принципов, подал заявление о принятии в нацистскую партию, и сложил с себя императорскую власть в пользу Нацисткой Партии Германии, с благодарностью приняв взамен пост начальника Берлинского военного округа…"

На фоне всех этих зловещих людей подлинным ангелом казалась та самая черноволосая девушка с длинной шеей. "А потом я вернулась в Тару, и сказала Эшли, что все это я сделала из любви к нему. И Эшли сказал, что не может не уступить любви женщины, которая спасла Юг. Мы венчались, объединили наши плантации, накупили негров, каждую неделю устраивали барбекю, и никогда, никогда…"

 

Все это было здорово. Даже замечательно. Я рывком поднялся на ноги.

Я был уверен, что Серега перезвонит, и не исчезнет из этой реальности, бросив меня на произвол судьбы. Так что, имелось время на размышления. И на попытки что-нибудь узнать о мире, в котором я нахожусь - и о своем двойнике. Я осмотрелся вокруг. Если мой двойник жил в этой квартире долго - я был в этом уверен - он не мог не оставить каких-нибудь документов, писем, фотографий… Будь в этой комнате компьютер, я немедленно бы его включил. Но компьютера не было. Я подошел к столу и отодвинул нижний ящик.

Первым предметом, в нем увиденным, была раскрытая пачка презервативов. Только с неизвестным фирменным знаком, и рисунком, на котором стройный танцор в строгом черном вел в танце стройную женщину, одетую в невесомое и полупрозрачное. Я задумчиво задержал пакет в руке. Как бы это объяснить? Дело было даже не в сюжете, а в художественной подаче сюжета - ей-ей, не думал, что такой рисунок можно оттиснуть на пакетике одеваемых на пенис резиновых изделий.

 

Как это не странно звучит, но минут сорок спустя после начала поисков документальных свидетельств  о самом себе, я снова сидел в кресле и читал отложив брюшуру Джона Тейлора Вуда.

Нет, перед этим я сделал почти все, чтобы узнать, кем был мой двойник. Я перечитал все записки и письма, которые нашел в ящике и столе. Времени на это ушло немного, минут десять от силы.

Больше его ушло на фотографии. Не без потрясения я понял, что человек, который жил в этой комнате, был не совсем я. Нет слов, он был очень похож на меня. Страшно похож. Но все-таки, была между нами какая-то разница, и как мне показалось - я так думаю до сих пор - у нас были разные отцы. Или мы считали отцами разных людей. Во всяком случае, тот мужчина, который на нескольких фотографиях держал спеленатого годовалого младенца, моим отцом не был. А вот мою мать невозможно было не узнать. А она, безусловно, была женой этого человека.

Фотографии я нашел в старом, потертом альбоме со страницами из толстого серого картона. Фотографии в него не вставляли, их намертво вклеивали, причем не как-нибудь по углам, а смазывая всю поверхность солидным слоем клея, вроде ПВА. А вот добавленные позже снимки просто вкладывались между страниц. Вообще, первый год "моей" жизни был довольно богато задокументирован.

Дальше шли фотографии детсадиковского возраста: детская площадка, утренник, столовая и все такое прочее. Кого-то из своих погодков я узнал, кого-то моя память отказывалась узнавать наотрез. И уж точно, я не узнавал крупного ребенка "кавказкой" наружности, который сидел за одним со мной столиком и с отвращением смотрел в тарелку с манной кашей.

Еще было несколько фотографий первых школьных лет, а потом зазиял пробел, почти до выпускного класса. Глядя на групповую фотографию молодых людей, я узнал почти всех. Только стоявшая почти в центре темноволосая девушка была мне определенно незнакома. А вот ее бы я запомнил.

Из того, что можно было понять по остальным фотографиям, мой двойник продолжил где-то учиться, время от времени выбираясь в компании за город. И все. Если у моего двойника была какая-то женщина, с которой он жил, и тем более если он был женат, то фотографии об этом ничего не говорили. Впрочем, после двадцати с небольшим лет их почти и не было. А по тем, которые имелись, можно было только сказать, что приблизительно в том же возрасте, что и я, мой двойник переехал в Питер, жил в нем, имел каких-то друзей-приятелей, работал где-то... по-видимому...

И при всем том, я не знал самого главного. Да, он был очень похож на меня. Но чего он добивался в жизни? Чего хотел? О чем мечтал? Кого любил, кого ненавидел? Я этого так и не понял. Поэтому через сорок минут после начала моих поисков я снова сидел в кресле, и читал брошюру "На борту броненосца «Виргиния».

Конечно, это не было спокойное чтение. Я очень бегло пробежал рассказ о том, как броненосец проектировался, строился, комплектовался командой и готовился к первому бою. Так же бегло я прочитал изложение того, что творилось 7 марта 1862-го года на Хемптонском рейде, как был потоплен "Кумберленд", и подожжен "Конгресс".

"Видя невозможность завладеть своим трофеем…"

Где-то с этого места я стал читать медленней и внимательней…

"Видя невозможность завладеть своим трофеем, коммодор приказал сжечь "Конгресс", использовав каленые ядра, и в короткое время фрегат уже был охвачен пламенем, от носа до кормы. Во время этого дела коммодор Бьюкенен и его флаг-офицер Минор получили тяжелые ранения. Командование кораблем перешло к лейтенанту Кетсби Джонсу.

Было пять часов вечера и оставалось почти два часа дневного света, чтобы заняться "Миннесотой". Она сидела на мели, в положении беспомощном. Но лоцманы заявили, что не берутся пройти фарватер при отливе, в преддверии ночи. Тогда мы вернулись в устье Элизабет, и стали на якорь, рассчитывая найти "Миннесоту" утром на том же месте.

Наша потери убитыми и раненными составляли двадцать один человек. Броня была почти цела, хотя какое-то время наше судно находилось под сосредоточенным огнем почти ста пушек, корабельных и береговых. Два орудия были повреждено, таран остался в корпусе "Кумберленда". Один из якорей, дымовая труба, и паровые трубы были сбиты, так же, как и шлюпбалки, стойки тентов и леерные ограждения. Коммодор Бьюкенен и остальные раненные были отправлены в морской госпиталь, и после приготовлений к следующему дню, мы легли спать возле наших орудий.

Утром, глядя сквозь рассеивающийся туман, мы увидели, что "Миннесота" находится на прежнем месте. Позже, мы узнали от пленных, что капитан Ван Брюнт пытался снять корабль с мели, перекатывая пушки. В другой ситуации этот способ мог дать неплохие результаты, но в той гуще вязкого ила, в которой завязла "Миннесота" это приводило к тому, что корабль все сильнее увязал в нем.

Мы подняли якорь в 8 часов утра. Довольно много времени было потерянно из-за того, что лоцманы не были уверенны в своей способности безопасно провести "Виргинию" южным фарватером. Наконец, соизмерившись с началом прилива, "Виргиния" двинулась к "Миннесоте".

Первым открыло бой носовое орудие "Виргинии", "Миннесота ответила" ей огнем поворотного орудия. Этот обмен выстрелами состоялся на предельной дистанции, больше мили. А потом, по мере нашего приближения, в канонаду включились…"

 

На этом месте чтение перебил телефонный звонок. На этот раз я сорвал трубку, не колеблясь:

- Да!

И ошибся. Это оказался вовсе не Серега.

- Николя? - прозвучал в трубке молодой, и даже довольно приятный женский голос.

- Да, - автоматически подтвердил я.

- Ты дома?

Вопрос сам по себе напрашивался на стеб. Дома ли я? И все ли у меня дома? И дом ли это мой? Но пока я открывал рот, в трубке щелкнуло и раздались гудки. С некоторым опозданием сообразив, что звонившая была не совсем трезва, я положил трубку. И вернулся к чтению…

"…по мере нашего приближения, в канонаду включились…"

 

"…в канонаду включились остальные орудия "Миннесоты". Почти час, медленно продвигаясь по фарватеру, броненосец мог обстреливать противника только из носового орудия, получая взамен залпы всем лагом. Наши пароходы держались позади. Лейтенант Джонс отдал приказ поднять сигнал "Предлагаю вам сдаться". Шест, на котором был поднят сигнал, очень скоро сбило снарядом, и как мы узнали потом, на "Миннесоте" его почти никто не успел заметить.

"Виргиния" уже начала разворачиваться бортом к противнику, когда ударившее в носовой порт ядро сбило с лафета носовое орудие. Осколками было убито и смертельно ранено пять человек, в том числе лейтенант Симмс.

Развернув "Виргинию" всем бортом, лейтенант Джонс приказал открыть огонь, использовав каленые ядра. Через двадцать минут "Миннесота" уже пылала, от носа до кормы. В двенадцать часов дня дело уже закончилось. Когда стало ясно, что потушить пожар будет уже невозможно,  лейтенант Джонс приказал прекратить огонь, дав экипажу фрегата спастись.

Все это время федеральные корабли, стоявшие у форта Монро, почти не пытались помочь "Миннесоте". Правда, один из фрегатов, на буксире двух маленьких пароходов, нерешительно приблизился, открыв огонь из нарезного поворотного орудия, и я отвечал ему из своей кормовой пушки, но потом он быстро удалился, вернувшись на прежнюю позицию, под защиту пушек форта Монро.

Лейтенант Джонс приказал бросить якорь. Около часа "Виргиния" простояла на месте боя. Команда поднялась на спардек, наблюдать за тем, как горит "Миннесота", а лейтенант Джонс созвал офицеров корабля на совещание. Чтобы вступить в бой с другими кораблями янки, следовало войти в зону огня пушек форта Монро, и следовательно, вступить в сражение и с ним. Джонс сомневался, что риск оправдает себя, особенно, учитывая, что два наших орудия выведены из строя и таран отломан. Большинство офицеров высказались за то, что "Виргинии" следует вернуться в адмиралтейство, и исправить повреждения. Окончательно с сомнениями было покончено, когда инженер Рамсей сообщил, что "Виргиния" почти лишилась остатков трубы, и ему с огромным трудом удается поддерживать давление в котлах.

После нашего возвращения в Норфолк, коммодор Бьюкенен послал за мной. Я нашел его в Морском госпитале, тяжело раненного и тяжело страдающего. Он продиктовал короткое донесение г. Меллори, Морскому Секретарю, кратко описав ход двухдневного сражения. Мне он приказал отправляться в Ричмонд, с этим донесением и флагом "Конгресса", устно доложив о том, что не вошло в рапорт.

Утренним поездом я отправился в Ричмонд. Новости опережали меня, и…"

 

Телефон зазвонил опять.

- Алло!? - осторожно отозвался я, подняв трубку

На этот раз это был Серега.

- Ты знаешь, Коля, как я сейчас все это понимаю? - начал он. - Ну, мы все читали фантастику и все такое прочее, насчет того что нарушение закона причинности вызывает парадокс времени. В общем, ты понял?

- Надеюсь, что да, - осторожно сказал я.

- Так вот, - не очень внятным голосом продолжил Серега. - Мне это всегда казалось бредом. Хотя бы потому...

Он прервался. А ведь мой друг Серега сейчас должен чувствовать не лучше моего, подумал я вдруг. Пусть он, подобно мне, и не квасил три дня напролет, но он предыдущие дни работал и теперь утомление и похмелье сказывались одновременно.

- Так вот, - изрек Серега. - Если ты напрямую закоротишь электрическую цепь, то ты не отменишь законы физики, а просто сожжешь пробки. Я все время думал, что изменения в ходе прошлого просто создает новую ветвь реальности.

Ну, так вот почему, сказал я себе. Я-то думал, что он просто пакостничает во времени, а он, оказывается, ощущал себя не пакостником, не хулиганом межвременного масштаба, а творцом, демиургом, творящим новые ветви реальностей…

- На самом деле все, как я теперь понимаю, намного сложнее, - говорил он. - Так что, скорее всего, теперь мы знаем, почему путешествия по времени не становятся распространенным явлением.

- Кто "мы"? - уточнил я. - Я нет, например. Не знаю.

- Скорее всего, - продолжил Серега, будто не услышав моей реплики, - тех, кто некорректно ведет себя со временем, просто выносит за пределы... Ну, как бы это назвать? За пределы вообще действия пространственно-временных законов. Ну, я не физик... Ну, ты меня понял?

Понял ли я его или нет?

- Видимо да, - сказал я. - Но ты уже и до меня летал, и со мной летал, и тебя ничего, не вынесло. Не так ли?

- Так, - сказал Серега. – Летал. То есть перемещался. Но я теперь так понимаю, что мне очень повезло… - он помолчал. - Ты знаешь, я думал что это будет очень круто: летаешь туда, летаешь сюда, там взял того, там того, там откололся, там отчудил, - последовала новая пауза. - А оказалось что это экстрим покруче, чем плавание на плоту через океан. Без рации, - добавил он. - И даже не успеешь понять, что утонул.

Я подумал надо всем этим.

- И что теперь?

- А вот теперь не знаю, - ответил Серега. - Сейчас, Коль, я так понимаю, что у нас стоит вопрос - или рискнуть вернуться в свое ответвление реальности, или остаться здесь.

- Здесь!? - спросил я.

Серега уловил интонацию.

- Здесь, - подтвердил он. - А что думаешь, не приживешься?

- Как бы тебе сказать... - произнес я, немного подумав. - Тут, вроде бы, выясняется что я это не совсем я. Хотя и похож. И жизнь у него не совсем моя. И знакомые, наверное, не все мои.

- Ну, ведь он похож? - уточнил Серега.

- Похож, - подтвердил я. - Спутать можно. На фотографии.

- Ну вот, - сказал Серега. – И голову на отсечение кладу, половину знакомых двойника ты тоже признаешь. А вторую половину... Может быть, жизнь здесь тебе больше понравится, чем та, которая у тебя там была.

- Думаешь? - спросил я.

- Откуда я знаю? - ответил Серега, опять меня правильно поняв. - А тебе самому не интересно?

Я задал себе тот же самый вопрос.

- А после того,  как меня разоблачат? - поинтересовался я у Сереги.

- Кто? - спросил он тоном, уличающим в наивности. - Я тебя уверяю! Только в первое время надо будет осторожней быть, а потом никто особых перемен в тебе даже не заметит.

Я и сам уже понял, что он прав. Что такое друзья-знакомые в этом огромном Питере, где один человек может толком не видеть другого месяцами и больше? Встречи на улицах, полупьяных тусовках, звонки по телефону, когда мучительно не можешь вспомнить голос. Или человек, которого ты уже привык видеть изо дня в день, вдруг исчезает из поля зрения, и тебе не до него, потому что у тебя есть или возникают другие приятели, и работа пожирает время и заедает быт. И ты сталкиваешься с ним через много месяцев, и тебе кажется, что это не тот твой прежний знакомый, а совсем другой человек...

- А вернутся в свое... ну, ответвление… - припомнил я. - Ты говоришь, риск?

- Риск, - подтвердил Серега.

- Сколько? - быстро спросил я. – Сколько риска? В процентах?

- Ну, ты требуешь! - ответил Серега. - Откуда я знаю?!

- Ну, давай так, от потолка, - посоветовал я.

- Если от потолка, то процентов риска десять, - неуверенно сказал Серега. - Или пятнадцать.

- Или двадцать, - сказал я.

- Или двадцать, - подтвердил Серега. - Или тридцать.

- Или пятьдесят.

Он не ответил.

- Ясно, - сказал я. - Русская рулетка. Плата за вход.

- Гильотина, - сказал Серега. - Суешь голову и ждешь: отрубит, не отрубит.

Мы помолчали.

- Мосты уже свели? - спросил я.

- Еще нет, - ответил Серега. - Да подожди ты! Успеешь... Чем занимаешься?

- Читаю, - ответил я.

- Молодец, - мрачно похвалил Серега. - Что именно?

- Распечатку здесь нашел. Немного похожую на тот текст, который ты мне намылил. А еще нашел воспоминания Джона Тейлора Вуда, - добавил я, бросив взгляд на обложку.

- Какого Вуда!? – переспросил Серега.

Он не понял!

- Того самого, который федеральные корабли на Потомаке обстреливал, - объяснил я. - Забыл? А потом на "Мерримаке" служил. То бишь, на "Виргинии".

Серега вспоминал несколько секунд.

- Ну да?! - сказал он, сообразив. - А где?

- На столе нашел, - ответил я. - Дореволюционное издание. Тыща восемьсот восемьдесят девятого года. Вышла в типографии Семенова и Полетики. Имей в виду

Судя по тишине, Серега слушал внимательно. Или не слушал вообще.

- Ты слышишь? - спросил я.

- Слышу… - подтвердил он. - Вот так вот, значит... Слушай, а у тебя по более новой истории ничего нет?

- Нет, кажется, - сказал я. - Впрочем, я как следует и не искал.

И посмотрел на книжные полки. Мне бросился в глаза томик Булгакова, который я уже успел заметить, но не более того. А теперь, если бы меня не связывала трубка со шнуром, я бы обязательно встал, снял бы книгу с полки, и посмотрел бы, есть ли в этом томе "Белая гвардия". И если есть, то отличается она от той, с которой я знаком. И вообще, тот ли этот Булгаков, о котором я думаю.

А еще мне вспомнился вдруг техник Харлайн, как он бродит по музею Вечности, сравнивая сочинения одного и того же классика, написанные в разных изменениях времени. Я импульсивно дернулся, и чуть было не снес на пол телефонный аппарат.

- Ты  чего? - спросил меня Серега.

- Да ничего, - ответил я. – Телефон чуть не уронил.

- А! - ответил он. - А я тут нашел, понимаешь, книгу. «Унесенные ветром». Второй том. Просмотрел немного. Оказывается, тут эту книжку тоже написали. Только Скарлетт, оказывается, в ней уже не главная героиня.

- А кто главная? – спросил я.

- Мелани и Эшли, - ответил Серега. – В общем, тут, оказывается, когда Эшли возвращается домой с победной войны, эта подлая и коварная Скарлетт пытается придумать, как отбить его у Мелани. А тут начинается экономический спад, и междоусобные конфликты между штатами Конфедерации. И нажившийся на войне Ретт Батлер приезжает в Атланту. Только, не очень понятно, что ему надо, потому что он наживается на торговле оружием и рабами. Вроде как, к Эшли у него никаких претензий нет…

Тот он замолчал.

- А ну, прочти немного! - попросил я.

- Да ты что, офигел? - уточнил Серега. - Я что тебе, дама-чтица?

- Ну да ладно! - сказал я. - Первый абзац, хотя бы!

Серега буркнул что-то невнятное.

- Обойдешься, - сказал он потом. – Встретимся, я тебе эту книжку просто подарю. А пока, я тебя попрошу, не делай ничего рискового. Просто сиди дома. Я тебе позвоню. А чтобы зря не поднимать трубку, когда не надо, условимся насчет пароля. Я даю два звонка, потом кладу трубку, и звоню снова. О кей?

- О кей! – подтвердил я.

И услышал гудки. Положив трубку, я откинулся в кресло, закрыл глаза, прислушался к ощущениям и даже попытался немного поразмышлять. По идее, мне сейчас надо было с выпученными глазами шарить по квартире, поминутно делая открытия, и произнося восторженные фразы «Ух ты!» и «Вот это да!» Ничего подобного я не испытывал. Скорее, мне хотелось просто улечься, заснуть и увидеть какой-нибудь безмятежный бытовой сон. А если не заснуть, то оказаться у себя дома – только именно у себя, а не в гостях у альтернативного двойника. Там моя жизнь, плоха она или нет, была более-менее понятна. А здесь, говоря словами поэта, я «очутился в сумрачном лесу».

Поймите меня правильно - мне не надоели приключения. Если бы мы с Серегой вернулись именно туда, откуда отправились, и если бы я отдохнул-отоспался, пришелся с мыслями, то мне непременно снова захотелось бы попутешествовать по времени. Увидеть первобытные леса. Услышать рев динозавров и посмотреть, какого же они были цвета. Окунуться в древнее море, не засранное промышленными отходами. Пройти по улицам средневекового Парижа. Увидеть, чем же по настоящему была Древняя Русь. Побывать в пушкинском Петербурге. Может быть, даже посмотреть, как именно горела Москва, во время нашествия Тохтамыша, и при Иване Грозном, и при Наполеоне…

Но тот оборот событий, с которым пришлось иметь дело, мне вовсе не понравился. Напуганный невнятными серегиными инсинуациями - «сиди дома… будь осторожен… жди… не выходи…» - я сидел в квартире своего двойника, чувствуя себя персонажем какой-то похабной кинокомедии. Сколько фильмов снято на сюжеты о двойниках, которых приняли за других и втянули в чужие приключения. А вот мне подобные сюжеты не нравятся. И мне не хотелось быть их героем. Сидеть в своей, но не своей квартире, ждать серегиного звонка, и вздрагивать от звуков, похожих на звуки отпираемого замка...

При мысли о замке я открыл глаза. В этом месте моих воспоминаний зиял пробел. Я мог вспомнить, как я шел по улице, удивляясь каким-то несообразностям, как переходил мост, уже почти ничему не поражаясь - но кусок времени, в который я поднялся на лестнице, открыл дверь и завалился на койку, из моего сознания вылетел. А это должно было быть. Если, конечно, отбросить варианты фантастические. Типа того, что меня доставил в эту комнату благожелательный Карлсон, или какой-нибудь крылатый добрый фей… Закрыл ли я дверь на замок?

Мысль о двери и замке подвигла меня на действия. Я встал и прошел в коридор. Самое время, кстати говоря, было посмотреть, чем он отличался от моего. Удивительное дело, но я почти не заметил отличий. С той только разницей, что у меня в углу, возле телефонного столика, должны были стоять лыжи, «россиньолы», которые три недели назад презентовал мне один отъезжающий в Испанию друг юности. Тут их не было.

Дверь оказалась заперта. Я осторожно открыл замок, приотворил дверь, заглянул в коридор, убедился что тот практически не отличается от того, каким я его помнил, закрыл дверь снова и задумался. Если я открывал дверь ключом, то где он может оказаться сейчас? Я ощупал карманы, обнаружив в них кошелек с тремя сотнями рублей, паспорт и пластиковую карточку на метро. В карманах ключа не было, и следовательно, я или забыл его в замке снаружи, или куда-то положил, войдя в квартиру. Я включил верхний свет. На полочке ключа не было. На крюках вешалки тоже. Значит, следовало вернуться и посмотреть в комнате…

Кольцо с ключами нашлось на письменном столе. Оказалось, я накрыл его листами распечатки. Той самой, предположительно вышедшей из под матричного принтера, и начинавшейся словами: «Бытует мнение, что причиной гражданской войны в Северной Америке было…»

Положив ключи в карман, я взял эти листы в руки, снова опустился в кресло, и задумался над зеркальностью ситуации. В «нашей» временной реальности аналогичный текст был не отпечатан на бумаге, а переправлен мне через интернет в электронном виде. Наверное, по видимому, и даже очевидно, это тоже было последствием того, что в конце февраля одна тысяча восемьсот шестьдесят второго года броненосец «Монитор» сгорел у достроечной стенки. Если бы он не сгорел, то на этом столе стоял бы компьютер, подключенный к сети "Интернет", и не было бы необходимости печатать текст на бумаге… Рассеянно отслеживая эти и подобные мысли, я пробегал глазами строчки.

«По мнению Лиддела-Гарта…»

 

 

По мнению Лиддела-Гарта именно падение форта Монро стало переломным событием так называемой Освободительной войны Южных Штатов. Именно энергичные действия генералов Джо Джонстона и Роберта Ли свели на нет стратегию "Плана Анаконда", который в первые месяцы войны последовательно и довольно успешно осуществляло правительство Северных Штатов. Неоднократно, и тогда, и позже, высказывалось мнение, что блокада побережья такой протяженности нереальна, но опыт более поздних войн, в частности Первой мировой войны, доказывает, что владеющая морем сторона может подорвать экономику противника морской блокадой, особенно, если та сочетается с военным истощением, вызванным активными сухопутными операциями.

Оппоненты могут сказать, что ни в Первой Мировой, ни в других войнах никогда не блокировалось побережье такой огромной протяженности, но они забывают, что блокирующие эскадры имели дело не с "побережьем", как таковым, а с портами, которых было немного, и к которым, ввиду неразвитости путей сообщения, была привязана вся морская торговля Южных Штатов. Если бы удалось надежно заблокировать каждый из этих портов, то война была бы Северными Штатами наполовину выиграна. Можно вспомнить, что в первой половине 1862-го года  успешный прорыв того или иного транспорта с оружием и военными материалами оказывал непосредственное влияние на ход военных действий. Так было и раньше - например, еще в ноябре 1861-го года, когда успешный прорыв в Саванну парохода "Фингал" дал возможность генералу Ли вооружить составленные из новобранцев подразделения новыми английскими ружьями. Можно вспомнить и историю с несколькими тоннами пороха для вооружения той же "Виргинии", которые удалось получить только после многодневной активной переписки с Ричмондом.

И Северные штаты последовательно проводили "план Анаконда" в жизнь. Осуществление блокады того или иного ключевого порта зависело от конкретных географических условий. Если Новый Орлеан был надежно заблокирован как только в дельту реки вошло четыре корабля, а блокада устья реки Джеймс надежно обеспечивалось владением фортом Монро, то гавань Чарльстона, Королевские острова или Пенсаколу блокировать было проблематично, даже имея в распоряжении большое количество кораблей. И, надо отдать должное командованию Северных Штатов, осознав этот факт, оно сумело сделать верный вывод. Точки побережья, которые, ввиду географических факторов, плохо поддавались блокаде, должны были быть заняты и удержаны сухопутными войсками.

Эту стратегию федеральное командование последовательно воплощало в жизнь, начиная с сентября 1861-го года - и эта нарастающая последовательность не может удивить в связи с тем, что правительство Линкольна все остальные действия, как политические, так и военные, строило в расчете на то, что война будет закончена в ближайшие месяцы прямым военным наступлением.

Сначала были взяты форты пролива Гаттерас, затем, в начале ноября, захвачены Королевские острова. В феврале 1862-го года экспедиция генерала Бернсайда взяла остров Роанок, являвшийся стратегическим ключом ко внутреннему морю Северной Каролины. Следующими портами, которые планировалось захватить, были Новый Орлеан, и Чарльстон. Что касается Пенсаколы, то она сама падала в руки федеральной армии, ввиду необходимости переброски флоридских гарнизонов на помощь армии Джо Джонстона - еще одно подтверждение эффективности стратегии непрямых действий.

Захват Нового Орлеана должен был быть не сколько морской, сколько сухопутной частью "плана Анаконда" - овладения всем протяжением реки Миссисипи. Но он не состоялся после победы южан на Виргинском полуострове, когда находившееся в панике вашингтонское правительство отозвало в северные воды корабли своих ударных эскадр.

Таким образом, неожиданный захват форта Монро переломил течение всей войны, заставив северное правительство делать то, что в предыдущие месяцы делали его оппоненты - заниматься перебрасыванием сил в попытках закрыть возникающие бреши. Инициатива была утрачена, и благодаря открытию Хемптонского рейда и ослаблению блокады других портов Конфедерация получила необходимые ей поставки военных материалов и укрепила свой престиж в Европе. Последствием была блестящая "компания второго Манассаса" и "компания Долины", поставившие Вашингтон в положение полуосады.

И здесь мы переходим к фактору влияния неожиданные военных новшеств на ход войны. Хотя некоторые военные авторитеты считают, что броненосец "Виргиния" не сыграл ключевой роли в "кампании Полуострова", мы настаиваем на том, что именно появление этого броненосца и сделало возможными прославленные стратегические ходы Джо Джексона и Роберта Ли. Если бы не уничтожение "Виргинией" федеральной эскадры у форта Монро…"

 

"…федеральной эскадры у форта Монро…"

Но тут, конечно же, зазвонил телефон, непременный и лучший друг современного человека. Зазвонил он не просто, а как было уговорено: два звонка, пауза, и уже беспрерывная череда новых звонков. Прекратившихся после того, как я поднял трубку:

- Да?

Послышался голос Сереги:

- В общем, наверное, все выглядит именно так, как я говорил, - сообщил он. – Будем исходить из того, что полная картина пространственно-временного механизма Вселенной непостижимо сложна. А если и постижимо, то не для нас и не сейчас. Главное то, что есть Вселенная, есть Большой Взрыв, есть Великий Коллапс, и есть то, что между ними. Пространство и время есть частные случаи более общих законов… ну и так далее, - он сделал паузу, что-то соображая. – Ты слышал, Коль, что нашим астрономам доступна для наблюдения только часть Вселенной?

- Гм… - сказал я. – Ну да, конечно. А к чему ты это рассказываешь? Прости, не понял. Ты не перепутал? Это не урок физики для пятого класса?

- Нет! - сказал Серега. – Наверное, к тому, чтобы… в общем, это образ. Образ сложности. Поэтому, Коль, давай я резюмирую, как я понимаю законы строения времени применительно к нашей ситуации.

- Да, хорошо бы, - подтвердил я. – А то ты уже сколько вокруг да…

Он опять меня перебил:

- Резюме: путешествовать по времени очень опасно, в силу того, что передвигающиеся поперек оси времени тела… гм…

И он замолчал.

- Серега, ты как? – спросил я. – В смысле, как состояние?

- Похабно, - ответил он. – Не перебивай. Я все к тому, что до сих пор мне везло. Все изменения временной ткани, которые я вольно или невольно создавал, компенсировались временно-пространственной вилкой. Но может выйти так, что я натворю что-то такое, что «вилкой» скомпенсировано быть не может. То есть, раньше мы меняли какие-то варианты событий, но нам удавалось не встать в разрез с физическими законами. А такое может случиться. Вселенная, конечно, от этого не погибнет. Погибнем мы. То есть, не мы вообще, а нынешние ипостаси нас. Ипостаси сознания, в которых мы с тобой сейчас себя ощущаем. Ты меня понимаешь?

Понимал ли я его? У меня было ощущение что Серега сам себя плохо понимал. Поэтому, имело смысл не пытаться прояснить какую-то общую картину действия законов природы, Скорее всего, Серега сам ее не представлял, а если представлял, то неправильно. Но какую-то картинку, которая станет руководством к действию, иметь в уме требовалось.

- То есть, ты хочешь сказать, - попытался резюмировать я, - что попытаться вернуться в наш вариант современности чреват крупными неприятностями?

- Чреват, - подтвердил Серега. – Очень чреват. Никаких гарантий дать не могу, - это прозвучало мрачно и чуть ли не виновато. – Пускай гарантии тебе дает госстрах. Так что решай. Время у тебя есть. Я еще часа два кое о чем поразмышляю-прикину, а потом созвонимся

- О кей! – сказал я. – Я тоже подумаю. Поразмышляю… Слушай, а каким образом нарушение причинности… то есть, почему…

Я не успел договорить. В прихожей вдруг запищал звонок.

Звук был непривычным и совершенно отвратительным. В моей реальности в прихожей висел музыкальный звонок, издававший - когда на него жамкали один раз - бодрую вариацию на мотив “Там где пехота не пройдет, и бронепоезд не промчится...” А тут прозвучал какой-то унылый визг.

- Что там? - спросил Серега, тоже этот душераздирающий звук услышав.

- В дверь звонит кто-то, - ответил я. - Я перезвоню.

- О кей! - ответил Серега.

Положив трубку, я услышал повторение кошмарного звука. Подойти что ли, мелькнуло у меня в голове и посмотреть в глазок? Хотя у меня в двери нет глазка... Вернее, глазок не установлен там, в моей родной реальности. Но может быть, он есть тут? Тем более, у себя я собирался вставить глазок, все собирался, но как-то не нашел момента. Но не зря же я о нем не с того, ни с сего подумал?

Один из моих маленьких человечков, живущий в районе, ведающим здравым смыслом, начал нашептывать мне, что к двери в любом случае подходить незачем. Разве что из чистого любопытства - с учетом того, что чистое любопытство, эта штука, которая не всегда окупается.

Я уже не слушал здравый смысл. Может, дело было в бразильском роме? Я вдруг обнаружил, что нахожусь на ногах, и эти ноги более-менее уверенно двигают мое тело в сторону прихожей. “Собственно говоря, ничего страшного в этом нет, - невпопад заговорили другие веселые человечки. – Даже если ты откроешь дверь и обнаружишь за ней кого-то из знакомых параллельного себя. Кто бы он ни был, увидев что ты пьян, он все странности твоего поведения спишет на последствия опьянения”.

“Лишь бы не белой горячки!” - невпопад вставил один из них. В отражении стенного зеркала - кстати, висевшего не там, где оно у меня всегда висело - я успел мимоходом увидеть основательно измученного пьянством и недосыпанием субъекта лет тридцати. Кроме того, этот субъект был основательно взвинчен.

А что, если звонящий в дверь окажется моему двойнику вовсе не каким-нибудь случайным знакомцем, вдруг подумалось мне, когда я уже взялся за ручку. А, к примеру, каким-нибудь очень близким человеком. Например, женой. Ну, а если и не женой - вряд ли у него была жена, судя по тому что я нашел в комнате - то подругой. Сиречь женщиной, с которой мой двойник проводит часть своего свободного времени, время от времени вступая в половые отношения…

Будь я чуть в другом настроении, пикантность нарисованной ситуации могла заставить меня дать задний ход. Но, во-первых, бразильский ром частично парализовал области мозга, отвечающие за тонкие движения души, а во-вторых - черт возьми! - мне вдруг очень стало интересно, какая же такая женщина может заглянуть к моему такому непохожему двойнику, и в такой несветски ранний час.

Звонок повторился в третий раз. Я тихо снял тапочки и прошел в прихожую. В дверь, действительно, был вмонтирован глазок. Я уже собрался аккуратно отодвинуть висюльку, заслонявшую окуляр, но меня остановила мысль, что невидимый звонильщик может заметить открытие глазка. И после этого уже не отвяжется.

Звонок завопил в четвертый раз. А потом превратился в непрерывную кошмарную трель. Кто бы ни был стоявший по ту сторону, он был крепким парнем и не собирался просто так сдаваться. Или он был заведомо уверен, что я дома.

Я мысленно заметался. На поверхность моего сознания, неуклюже расталкивая друг друга локтями и коленками, подпрыгивая, волоча хвостики и похлопывая крыльями, снова выползали кошмары. По ту сторону двери стоял кто-то, и этому кому-то было от меня чего-то надо. Скорее всего, этого «кого-то» я не знал, но случайно он мог оказаться знакомым по моей временной реальности. Трудно сказать, какой из вариантов был хуже. Я, наконец, предоставил голос здравому смыслу, и тот посоветовал мне спокойно подождать. Кто бы он ни был, этот неизвестный, но у него или откажет терпение, или заболит палец.

Я не учел еще и соседей по лестничной клетке. Когда смолк очередной визг звонка, в наступившей тиши прозвучал приглушенный мужской монолог на вечную тему "мать вашу, вы знаете который час!?"

Я услышал ответ. И понял, что в мою мысленную картинку опять вкралась ошибка. Воображенный мной крепкий парень - который был готов звонить в дверь, пока не онемеют пальцы или пока не набросится с кулаками отец двух детей, которому в шесть часов утра уходить на смену - оказался женщиной. Голос был женским, хрипловатым и чуть сорванным, так что мое воображение тут же внесло коррективы, нарисовав вместо крепкого парня дородную и мордатую подвыпившую тетеньку бальзаковского возраста. Следующим был вопрос: какого же, извините, хрена, ей нужно у дверей моей квартиры в полшестого утра?!

Вернее, не моей, тут же напомнил я себе, а моего двойника. Все тот же здравый смысл советовал мне сесть в осадное сидение, не отзываться и терпеливо ждать развязки. Беда состояла в том, что я уже не очень слушал здравый смысл. Тем более, события двух последних суток - считая от момента, когда “боинги” раздолбали Торговый центр - никак в его рамки не укладывались. И вообще, я находился в подозрении, что этот, так называемый, здравый смысл, не более чем еще одна ложная культурная фикция. Кроме того, у меня сдали нервы. Я осторожно отодвинул закрывавшую глазок висюльку и...

- Да здесь он! - услышал я голос незнакомки. - Просто проснуться не может. Коля!!

Я содрогнулся. Над моей головой снова прозвучал душераздирающий электрический визг. Кто бы ни была эта дама, но она находилась в твердой уверенности, что мой двойник дома. Я осторожно прильнул к глазку. Видимость была хреновая, но судя по тому что я увидел, тетенька действительно была дородной и мордатой.

Я осторожно закрыл глазок. Воображение быстро набросало следующую картинку: сосед продолжает возмущаться, это исчадие продолжает буйствовать, следует вызов милиции, милиция приезжает, а дама, которая не так пьяна, как это сейчас кажется, выкладывает аргументы, заставляющие милицию проявить интерес к запертой и вроде бы пустой квартире. Квартиру вскрывают как раковину, меня обнаруживают, и какой-нибудь майор Нехилый начинает колоть меня по поводу соответствия моей личности, меня быстренько раскалывают, и...

Дальше могли следовать варианты. Вплоть до забрызганной кровью комнаты, в которой мордовороты с дубинками дадут мне установку на поиск пятого угла. Потом из меня, опустошенного и выпотрошенного, как жертву инквизиции, вытягивают информацию о машине времени, разумеется, ей не верят, и отметелив меня еще раз до полусмерти, решают все-таки наведаться на серегин адрес и...

Я приглушил полет фантазии. На лестнице завязалась дисскурсия по поводу неотъемлемого права каждого человека звонить в дверь своим знакомым в любое время суток. Предполагаемый отец двух детей отвечал женщине в том смысле, что упомянутое право не подразумевает собой права будить в пять часов утра всех соседей этого знакомого. Я осторожно заглянул в глазок еще раз. Мордастая дама была длинной в юбке и каком-то бесформенном свитере, а ее голову украшал по-пиратски повязанный пестрый платок. Оптика глазка искажала перспективу безбожно, но я понял-таки, что ошибся с возрастом. Она была моложе, чем я подумал в первый раз. Лет тридцать, не больше. Просто толщина двери глушила голос, а линза глазка искажала пропорции. Дама опять протянула руку к звонку, и кошмарный визг повторился.

Бог знает, почему я все-таки решился ее впустить. Может, мне показалось, будет менее стремно все-таки запустить это исчадие в квартиру, чем сидя под дверью дождаться, пока ее удалят. Может быть, у меня просто сдали нервы. Дрогнувшей рукой я открыл замок, и потянул на себя дверь.

Гипотетический отец двух детей оказался классическим плешивым пузаном, а что касается мордастой тетеньки...

- Проходи, - сказал я ей.

 

На самом деле это была еще относительно молодая девушка. Лет двадцати пяти, не больше. Просто у нее от природы лицо было широкое, округлое, как раз такое, которое оптика дверного глазка запросто превращает в немыслимую харю. А так она была в принципе еще ничего... ничего...

- Привет! - сказала незнакомка. - Ты чего, будто не узнал?

“Не узнал”, чуть было не брякнул я. Но вовремя промолчал. Девушка выжидательно смотрела на меня, чуть выдвинув вперед нижнюю челюсть.

- Ты меня пропустишь? - спросила она, не дождавшись ответа. - Или мы будем стоять так, в прихожей?

- Проходи, - снова сказал я.

Наверное, у меня оставались еще варианты. Например, разыграть приступ душевной сложности и выставить ее на лестницу. Но не было гарантии, что она не станет там снова буйствовать, накликая вариант с милицией, которая всех нас бережет... По крайней мере, запустив ее в квартиру, мне было легче держать события под контролем, успокоил себя я.

Проходя в комнату следом за ней, я лихорадочно прикидывал, кем была она "мне". Женой? Нет, конечно!! Подругой? Тут уверенности не было. Вообще-то дама была совсем не в моем вкусе. Но насчет своего двойника я не мог ничего утверждать.

Предмет одежды, который я через глазок принял за свитер, оказался чем-то вроде толстой шали. Которую она скинула с плеч, проходя в комнату. Плечики у нее были полные, мясистые. Задница тоже не худая. На одном плече была нашлепнута неразборчивая цветная "татуировка". По непринужденности, с которой гостья завалилась в кресло, в котором только что сидел я, можно было понять, что здесь она не впервые.

- Ты что? – спросила она. - Так спал? Или перепил?

- Что-то наподобие…- неопределенно ответил я. - Работы было много.

Она не спросила, какой такой работы, и я поторопился сменить тему. Бутылка с ромом оказалась под рукой удачно.

- Хочешь? - спросил я.

Все-таки, было во мне что-то «не того». Несмотря на внешнее сходство. Может быть, для начала девушку стоило поцеловать? А может и нет. Она озадаченно смотрела на меня, снова выпятив нижнюю челюсть. В сочетании с выпученными глазами, это придавало ее лицу почти жабье выражение.

- Ого! – сказала она, приняв у меня бутылку и разглядывая этикетку. – Ну, давай!

Девушка тоже была не слишком трезва. По крайней мере, от нее уж точно пахло пивом.

- О кей! - ответил я.

И озадаченно оглянулся. На привычном мне месте не было ни рюмок, ни стаканов, ни бокалов. Надо полагать, искать их следовало в кухне.

- Сейчас! - сказал я.

Проходя через прихожую, я попытался понять, как действовать дальше. Возможно, гостью стоило подпоить. Но, с учетом моего собственного состояния, имелся риск окосеть одновременно с ней, если не раньше. Хорошо бы знать, для чего это существо все-таки явилось, мысленно вопросил я, отыскивая стаканы в отсвете первых утренних лучей. Если у нее было в порядке вещей приходить сюда в пять часов утра на стакан рома, и отношения моего двойника с ней были чисто дружескими, то еще раз напрашивался вопрос, что же он из себя вообще представлял.

Стаканчики случайно нашлись на кухонном столе, под брошенным поверх полотенцем. Отмывая их от чего-то засохшего темно-липкого, я услышал из комнаты ее голос. Мое ухо выделяло обрывки неразборчивых фраз: "Нет, ты подумай...", "и тогда я сказала...", "и он после этого..."

«Ну, так-так…», сказал я себе. Оставшись одна, девушка тут же схватилась за трубку, стремясь кому-то что-то поведать. Кому именно, интересно знать? Еще одной полуночнице, которая шляется по городу в пять часов утра, и будит своих непутевых знакомых? Вроде меня. Почему вроде меня? Наверное, потому, что только к непутевым людям звонят в дверь подобные гости, и в подобное время.

Входя в комнату, я узнал если ее не имя, то хотя бы прозвище. Она уже успела набрать другой номер, дождаться, пока абонент поднимет трубку, сказать "алло!", что-то услышать и ответить "Как, кто?! Это я, Некий Лукас".

"Некий" как я понял дальше, следовало воспринимать как произнесенное с большой буквы - как половинку имени собственного. Поставив стаканы на стол, я взял бутылку. Кто-то из моих веселых человечков вдруг подал голос. "Пятнадцать человек на сундук мертвеца! - взревел он. - И-и-и-хо-хо, и бутылка рому!" Наполняя стаканы, я снова глянул ей в лицо. Нет, ей могло быть и двадцать пять, и двадцать один год. И даже двадцать семь. Она явно не сидела на диетах, не тратила время в спортзалах и злоупотребляла пивом. Сейчас, кроме того, ее очень старили круги под глазами - из тех, что возникают после бессонной ночи.

Последний абонент оказался не таким терпимым, как я. Услышав  про Лукаса,  он не стал уточнять, какого хрена этой Лукасу понадобилось от него в пять утра. И, надо понимать, швырнул трубку.

- Ну, за что? - спросила она, беря стакан.

- За мертвеца, - не задумываясь ответил я.

- Какого еще мертвеца? - переспросила она.

- У которого сундук, - невпопад ответил я.

Она даже засмеялась, но как-то не очень уверенно. Глаза ее оставались удивленными. Оно смотрела на меня, что-то соображая или пытаясь понять. Все-таки, я вел себя как-то не так. Но я до сих пор не знаю, как вести себя с женщиной, которая явилась в твой дом на исходе ночи, и о которой ты не знаешь, то ли она твоя подруга, то ли так, с бардачка знакомая, то ли вообще больная, зашла наобум, а потом за ней приедут братья в белых халатах и всем будет очень стыдно...

Я поторопился чокнуться, влил себя иностранное пойло и с усилием подавил спазм. Нет, наверное, это был очень неплохой ром. Но пробовать его надо было не после того, как периодически трезвея, я поглощал в течение трех дней калейдоскопический ассортимент напитков, от столетнего вина до пива "Разин специальное".

- А твои как дела? - спросил я, чтобы что-то вообще спросить.

В ее глазах, уже который раз по счету, мелькнуло удивление. К счастью или нет, как следует смешаться я не успел. Она вдруг заговорила, причем довольно бойко. Речь пошла о каких-то ее, а может быть и наших общих знакомых, имевших клички странные, наподобие: Ронас, Арканоид, Ексель, Шевалье. Кто-то из них начал с кем-то встречаться, кто-то поссорился, кто-то перестал тусоваться на "Гончарке", и так далее.

Последняя доза рома подействовала на меня не сразу, но когда подействовала, мало не показалось. Меня резко замутило, и я пропустил часть ее болтовни. Наверное, если бы ее присутствие меня не сковывало, я просто сбегал бы в туалет, сунул палец в рот и попробовал бы проблеваться. Но эта девушка была тут, передо мной, и поэтому, борясь с приступом тошноты, пришлось выслушать что «подруга Катька» опять встречалась с каким-то "гринго" не из их тусовки, и почему-то скрывала этот факт от нее, от Некоего Лукаса. Но этот «гринго» у «подруги Катьки» так, временный вариант, потому что у такого мальчика никогда не будет ни приличной работы, ни приличных денег, а вообще, она, Некий Лукас, узнала из каких-то своих приватных источников, что «подруга Катька» вела переписку через «сеть» (тут я почему-то вздрогнул) на предмет брака с каким-то стареньким «латином» из Испании.

Совершенно мимоходом  я задал себе вопрос, почему эта полноватая девушка, имеющая все задатки к превращению в упитанную щекастую матрешку, носит прозвище, которое больше подошла бы шаловливому мальчику. Надо было понимать, к режиссеру Лукасу отношения оно не имело. К художнику тоже. Не факт, что она даже знала о таком режиссере, и таком художнике… Я ощутил непреодолимое желание как-то прервать этот поток слов. Желание это не было разумным - ибо, пока она говорила, я имел возможность непринужденно молчать.

- Чай будешь? – спросил я, вопроса получше не придумав.

- Чай? - переспросила она, с выражением удивления.

А между тем, мне казалось, вопрос был более чем естественным.

- Ну, да, чай, - подтвердил я, справившись со следующим спазмом. – Или кофе.

Наверное, со временем ей предстало избавиться от неприятной привычки выдвигать вперед челюсть, но это время еще не наступило.

- А пойдем! – резко сказала она, что-то решив. – Давай кофе!

Она подхватила бутылку с остатками рома и мы переместились на кухню. Я зажег чайник найденными у плиты спичками, непривычно длинными и толстыми. Они лежали как раз на том же месте, где я имел обыкновение их оставлять. И чайник был совсем-совсем похож на мой.

А вот чая я отыскать не смог. Зато кофе нашлось сразу, большая металлическая банка с пластмассовой крышкой, похожая на привычное "Нескафе". Только с каким-то другим названием. На ее лакированном боку скалила зубы физиономия до неприличия счастливого негра. Теперь следовало определить, было ли это кофе растворимым. Я не стал изучать испаноязычную надпись, а решил рискнуть, сразу насыпав по паре ложек в каждую чашку и залив их кипятком. И риск себя оправдал.

Пока я зажигал огонь и возился с кофе, девушка по прозвищу Некий Лукас извлекла сигареты и зажигалку. Когда я выдвинул табурет и уселся напротив нее, она уже успела выкурить сигарету на треть. Я протянул руку к ее пачке. Курить мне не хотелось, но сигарета в руке давала возможность, в случае чего, создать непринужденную паузу.

- Спасибо, - сказал я ей, возвращая зажигалку.

И в который раз мог полюбоваться выдвинутой вперед челюстью. Может быть, попросту, сигареты и зажигалка были мои.

Быстро докурив сигарету еще на треть, она снова заговорила. На этот раз героем новостей был некто Шевалье. У нее с ним, оказывается, какое-то время была целая большая любовь, но Шевалье порвал с ней и ушел к... оказалось что не ушел, а ушла. То есть, Шевалье была женщиной. И не какой-нибудь, а точной копией Миледи из "Трех мушкетеров".

- Дама сердца моего, - томно произнесла Некий Лукас грудным голосом.

По-моему, она переигрывала. Так-так, еще сказал я себе. Если эта девушка была лесбиянкой, то, надо понимать, отношения моего аналога с ней были в самом деле чисто дружескими... Но, однако же, и друзья у него!

Вспомнив о Сереге, я поторопился посмотреть, не закрыл ли я дверь в комнату. Было бы жутко, если бы из-за ее словоизвержений я не расслышал звонка. Нет все в порядке, дверь оставалась открытой. Телефонная трубка тоже лежала плотно, это я проверил перед тем, как перейти в кухню. Значит, оставалось только ждать. И, следовательно, слушать.

Чем больше я наблюдал за этой девушкой, тем больше она напоминала мне забавный маленький пароходик, из числа тех, которых гоняли по реке Миссисипи лоцманы эпохи Марка Твена. Пароходик, у которого хватало пара или гудеть, или вращать гребными колесами. Может быть, в обычном состоянии она не была такой, но сейчас девушка одновременно могла как следует делать одно из двух - или говорить, или думать. Но зато уж говорила она как примороженная, изрыгая поток слов с невероятной скоростью.

Сейчас она была пьяна, утомлена после суматошного дня и бессонной ночи, предельно взведена кофе, алкоголем, сигаретами, и какими-то волнительными событиями личной жизни. В общем, девушка находилась на той грани, незаметно перейдя которую, человек может сорваться в истерику, или наоборот, вознестись в состояние эйфории. Той эйфории, глядя на которую со стороны, наблюдатель, который не в курсе, начинает вспоминать о братьях в белых халатах.

В последующие минуты, я узнал об этой девушка массу вещей. Оказывается, лесбиянкой она вовсе не была. Ей нравились мужчины. И с ним связанные ощущения. Она даже не была бисексуалкой. Ни в одном глазу. И зачем ей было изображать себя влюбленной в другую женщину, пока можно было догадываться. Кроме того, в последнее время у нее начались успехи в жизни. Она нашла новую, хорошую работу, («…а не то что раньше, в каталоге стройматериалов на полторы тысячи рублей…») в какой-то организации с длинным составным названием, что-то наподобие «петроводкаканала» или «горлектросбыта»: («…представляешь, там все девушки на этих должностях такие, с ногами до шеи, а я такая одна…»)

В ее речи продолжали мелькать разные Карлосы, Евы, Мартинесы, Султаны, Селлерсы. Я уже не пытался угадать, кто из них женщина, кто мужчина, кто извращенец и кто натурал, кто сексуальный партнер, кто закадычный друг, кто случайный знакомый, кто душка, а кто урод. В общем, я и не старался особенно угадывать. Моя голова была занята другим. Например, я снова пытался представить себе своего, похожего и непохожего двойника… обитающего в этой квартире… в этом доме, возведенном еще до революции…

Последний фрагмент мысли вдруг породил целую сверхновую. А ведь и здесь, наверное, была революция, подумалось мне. Уж наверняка. Целых три. Не найдя соответствующих учебников и книг, пока можно было только гадать впустую, проезжал ли Ленин по территории Германии в пломбированном вагоне, состоялся ли штурм Зимнего по известному нам сценарию, и получил ли пулю в лоб монарх по имени Николай Второй. Но если прав был Серега, то раздвоившийся поток времени пытался снова сомкнуться. Может быть, это должно было случиться еще через сто лет, может быть через двести, а может, полная адекватность должна наступить, только когда начнет гаснуть Солнце. Но так или иначе, загадочные силы природы продолжали действовать, и на пути к восстановлению адекватности в этой квартире также должен был поселиться человек, похожий на меня, и загадочные кармические законы должны были превращать его жизнь в по возможности полную копию моей. По возможности, но далеко не совсем…

Видимо, завороженный этим взрывом мыслей и образов, я что-то пропустил. Она снова молча смотрела на меня.

- Еще кофе будешь? - спросил я ее, не найдя вопроса получше.

- Нет, - ответила она. - Глаза скоро от него лопнут.

- А я вот буду, - сказал я.

Эта Некий… или некая… Лукас вдруг стала мне понятней. Как бы это лучше выразится… понятней не по жизненной конкретике, а по ощущениям.

Можно было даже забыть про альтернативность развилки времен, в которой я оказался. Сути это совсем не меняло. Передо мной была девушка, зашедшая по пути с какой-то очень затянувшейся вечеринки. Девушка общительная, с большим количеством знакомых, и в то же время внутренне довольно одинокая, что вовсе не редкость в этом городе, где так много людей периодически разговаривают сами с собой. Лет ей около двадцати трех, красотой она не одаренна, особыми талантами тоже. В свободное время она тусуется в какой-то второразрядной тусовке, где друг друга принято называть странно звучащими псевдонимами, где и сами люди какие-то второразрядные, на десять процентов состоящие из воды и на девяносто из выпендрежа и понтов... Знакомо, очень знакомо…

Кофе я сделать не успел. Телефон звякнул, звякнул повторно, замолчал, и затрезвонил опять.

- Ага! – сказал я.

И устремился в комнату.

- Ну, как ты? - подпольным полушепотом спросил Серега.

- Спасибо! - сказал я. - Хреново.

- Я хотел узнать, чем занимаешься, - уточнил Серега.

Я прислушался к происходящему в кухне, ничего не услышал и ответил:

- Гостья тут у меня.

- Кто? – спросил Серега, зачем-то понизив голос.

Я кашлянул.

- Не знаю, - почему-то у меня было сильное подозрение, что эта девушка не просто дожидается конца разговора, а стоит сейчас у двери в кухню и подслушивает. – В общем, ты понял.

- Не знаю, чего я такое понял, - ответил Серега. – А какого хрена ты ее впустил?

- Это было зло, меньшее из возможного, - туманно ответил я. – Во всяком случае, оно безвредное.

- Я-асно… - протянул Серега. – Ладно… Значит так, Коля. Засеки полтора часа. После этого выходи. Дверь закрой на ключ, и в общем, по возможности сделай так, как было до тебя. Хотя… В общем, это не принципиально. Совершенно.

- Через полтора? – переспросил я, поглядев на часы.

На них, между прочим, было уже шесть.

- Да! – сказал Серега. – Через полтора. Старайся идти по улице незаметно… в смысле, не привлекая к себе внимания. Я буду ждать. Позвонишь в мою дверь так: два раза подряд, потом пауза, и снова два раза.

Я хотел, было съязвить насчет того, что как же, разумеется, я буду всячески привлекать к себе внимание на улицах, вести себя неприлично, идти поперек проезжей части, и все такое прочее. Но вовремя понял, что Серега, как и я, предельно взвинчен и основательно не в себе. Шутить с ним в таком состоянии не стоило.

- О кей! – с чувством сказал я. – Через полтора часа. Все остальное я тоже запомнил, можешь не повторять.

- Тогда все, - сказал Серега. – Жду.

И положил трубку. Сделав то же самое, я рассеянно оглянулся, собираясь с мыслями, Итак, мне предстояло переждать полтора часа, что-то при этом делая с незваной гостьей, борясь с похмельем и усталостью, будучи наготове к новым неожиданностям, а потом подорваться, и с соблюдением массы конспиративных предосторожностей двинуться к Сереге.

- Бред! – сказал я вслух.

И направился в кухню. Моя гостья по прозвищу… как ее... Некий Лукас, сидела на табуретке, закинув ногу на ногу, и курила.

- С кем это ты говорил? – спросила она.

Спрошено это было тоном совершенного равнодушия, но у меня, почему-то, не осталось сомнения, что весь разговор она внимательнейшим образом подслушивала.

- С одним путешественником по времени, - ответил я, не видя смысла врать в ситуации, в которой вообще ничего не имело смысла.

Она засмеялась, но как-то не очень уверенно, открыла рот, как бы собираясь что-то сказать, но так и не сказав. Колеса ее мыслительного пароходика вовсю вращали лопастями, но совершали это практически вхолостую, потому что под ними вдруг не оказалось той понятной плоской поверхности, по которой пароходик привык плавать. В сущности, вдруг понял я, она довольно рассудочный человек. Рассудочный человек, по своему характеру склонный расставлять все вещи по своим полочкам, высчитывать, не доверяя эмоциям, выбирать варианты. И которому, по условиям биографии и среды, приходится играть роль, разыгрывая эмоции, ему несвойственные, чувства, совершенно ему не типичные, бездонную глубину внутренней сложности, которая, на самом деле, равна глубине чайного блюдца…

 

Все это промелькнуло в моей голове совершенно мимолетно. Меня отвлекли мои веселые человечки.

«За эти полтора часа, волей случая затертые между судьбоносными мгновениями бытия, я предлагаю вам, друзья мои, вновь обсудить тайный смысл человеческой жизни!» провозгласил один из них, потирая голову. Наверное, я припомнил бы его, будь он в своем нормальном прикиде. Сейчас человечек был одет в истертую от многочисленных перестирываний больничную пижаму, первоначальный цвет которой поглотило время. И не он один. Все выпрыгнувшие из своих щелей обитатели серой коры щеголяли теперь в халатах с больничным клеймами, пижамами, а некоторые даже находились в смирительных рубашках. Исключением оказался только парализованный дистрофик в инвалидной коляске. Он по-прежнему был одет в защитный френч с привинченным к груди орденом Ленина и нарукавными нашивками полкового комиссара.

Он, этот комиссар, попытался повторить уже известную тираду насчет того, как надо прожить жизнь, чтобы потом не было больно и стыдно, но его слабый голос был заглушен целым взрывом альтернативных высказываний. "А вот давайте, милостивый государь, проверим ваше утверждение, взяв для примера вас самого! - заявил некий господин в пенсне. - Принято считать вас образцом силы человеческого духа. Согласен! Вы сильный человек! Но посмотрим, что на самом деле было источником этой силы. Став инвалидом в двадцать лет, и зная, что в дальнейшем, в считанные годы, вам предстоит стать полным паралитиком, вы сумели создать из себя звезду нарождающейся советской литературы. Вы можете утверждать, что вами двигала любовь к делу партии, и все такое прочее. А вот заявлю - как это не оскорбительно - что ваш духовный подвиг вызван страхом сдохнуть на куче собственных испражнений, оказавшись никому не нужным окостеневшим паралитиком. И пусть вы даже сами не отдавали в этом себе отчета. И вы добились поставленной цели, попутно получив от партии все, что только мог получить обласканный властью писатель. Правда, к тому времени вам уже почти ничего не было нужно, кроме того, что нужно обычному паралитику. Вы мало чем могли воспользоваться из подаренных благ, а ваша предыдущая жизнь состояла из болезней, лишений и нищеты, вы даже, наверное, не знали радостей, которую дает мужчине обычная женская любовь. И чтобы, оглядываясь назад, вам самому не было стыдно и больно, вы еще больше лгали самому себе, и тем, кто читал вашу книгу…"

Меня отвлекла Некий Лукас. Не спрашивая моего мнения, она взяла бутылку и налила по краюшек, себе и мне. Присоединясь к невысказанному предложению, я послушно поднял стакан. И выпил. Наверное, я это правильно сделал, потому что мой увязающий в похмельных видениях разум, как ярким светом, вдруг озарился вспышкой энергии. В конце концов, если отрешится от неясных страхов, ужастей и тревог, то все, что мне предстояло, это дойти до серегиного дома – не зацапают же меня менты, черт подери… вернее, не должны зацапать – позвонить в его дверь два раза, потом еще два раза, войти, выслушать несколько серегиных сентенций, влезть в железный ящик, и расслабится. Что должно было произойти потом, Бог весть, но, скорее всего, учитывая то, что я от Сереги услышал, если произойдет плохое, об этом я просто не узнаю.

То есть, предстояли мне действия вполне и вполне бытовые. Разве что пройти по улицам без паспорта, но в конце концов, сколько народу в Питере годами живет, не имея ни паспорта, ни российского гражданства, и ничего, живет, добра наживает… А пока, в качестве предварительного искуса, предстояло мне как-то утилизовать жабообразную, пьяную, и не очень контролирующую крышу знакомую моего альтернативного двойника.

В самом крайнем случае, ее можно было просто связать, заткнуть рот походящей тряпкой, и бережно уложить на коврике, вдруг подумалось мне. Если бы вдруг возникла такая необходимость. Может быть, это стоило сделать и не дожидаясь необходимости. Например, на тот случай, если в дверь начнет стучать еще какая-нибудь полупьяная личность, желающая вкусить радость общения со мной ни свет ни заря…

За те секунды, пока в моей голове мелькали эти мысли, она тоже время не теряла. Хлопнув рому, девушка снова затарахтела. В ее речи по прежнему мелькали прозвища и имена, какие-то события, временные ссылки и тому подобное. Будь я причастен к ее тусовке, я, наверное, извлек бы из ее речей массу интересного. Но не будучи приобщен, я мог только догадываться, какое количество битов информации содержится в сообщении о том, что некая Изабель, за глаза называемая Слонопотамой, продолжает вертеться вокруг Екселей. На днях сказавшись больной, она даже зависла у них в комнате два дня, но это все напрасно, потому что Екселю она не нужна, он у нее жил, когда у него денег не было, и подходящей вписки тоже, и его брат еще не приехал…

В принципе, затыкать ей уста было совершенно незачем. Девушка настолько увлеклась собственным потоком сознания, что могла бы просто не обратить внимания на дверные звонки. А если бы и заметила, я бы уж нашел предлог, объяснив, почему не желаю подходить к двери. Так что, оставалось только расслабится, и, по возможности, постараться получить удовольствие.

Как не странно, мне это почти удалось. Дело было в той самой кристальной ясности сознания, которая, подобно буддийскому просветлению, иногда расцветает между очередными дозами алкогольного опьянения. Эта девушка вдруг стала мне понятна. Кроме того, я вдруг поймал ту невидимую ось-линию-вектор, вокруг которой вертелся поток извергаемой ею информации. Сколько бы не прозвучало имен, кличек, названий, ссылок, по сути, она все время говорила только о самой себе.

 

Прошлой зимой у нее был кризис. Которого почти никто не заметил. Почти никто из того человеческого круговорота, в котором она проводила свою жизнь. Все было по-прежнему, она работала в строительном каталоге, получая зарплату в полторы тысячи рублей, тусовалась в своем обычном кругу, вечером, если не оставалась где-то ночевать, приходила домой, садилась за компьютер с бутылкой пива в руке, и…

У нее не было никаких увлечений, в которые можно было бы уйти с головой, избавившись от ощущения собственной неполноценности. Впрочем, она тусовалась в каких-то творческих тусовках. Жизненный опыт, накопленный ею, при своей ограниченности, был довольно солиден. Она была узкоспециализированным человеческим существом, и эти тусовки стали ее средой обитания, ее человеческими джунглями. Кишечные паразиты тоже являются узкоспециализированными существами - но по способности к выживанию они оставят позади большинство высокоорганизованных организмов.

За двадцать три года она накопила солидный катехизис жизненных наблюдений и правил. Она училась на журналистском факультете, но потом бросила, потому что поняла, что диплом сам по себе не дает реальных шансов на хорошую работу. И к тому же были нужны хоть какие-то деньги и время, чтобы тусоваться, что бы "жить"…

Она вращалась среди молодых людей в какой-то окололитературной тусовке, и узнала что дорогу к публикации открывает не талант пишущего, а связи: «не протусуешься, не издаешься». Она бывала в поэтических тусовках, и некоторое время встречалась с одним поэтом, ушедшим от жены человеком среднего возраста, который снимал комнату в коммуналке с видом на Невский, и узнала что в этой коммуналке узкая ванна и что большинство людей дураки. С одним прыщавым пареньком, занимавшимся айки-до, фехтованием и дзю-дзюцу, она тоже провела несколько ночей, и узнала, что и в мире боевых искусств есть своя мафия, и если ты не поладишь с кем надо, можешь вылететь из федерации, и также поняла, один раз сходив в фехтовальный зал, что ей это совершенно не нравится. Все это тоже способы зарабатывания денег, сказал как-то он, а все остальное, разговоры о духовном совершенствовании, Пути и прочее – словесная проституция.

Какое-то время она жила с тридцатичетырехлетней женщиной, имевшей много полезных знакомых, и лишний раз убедилась, что никогда не надо рассчитывать на надежность людей. Она с месяца полтора провела на чужой даче, сожительствуя с "подругой Катькой" и каким-то пареньком, и очередной раз поняла, что ей не дано быть женщиной, с которой живут потому, что хотят жить именно с ней. Прошлой осенью, год назад, она вернулась в родительскую квартиру и в очередной раз поняла, что это и есть ее жизнь. Жизнь, в которой ты живешь с родителями, которые раздражают, в комнате, где с полок шкафа на тебя глядят десятки глаз игрушечных жаб: стеклянных, плассмасовых, керамических и плюшевых. Жизнь, в которой ты никому по настоящему не нужна, в которой надо искать работу, которая даст больше, чем полторы тысячи, жизнь, в которой твои мужчины будут провожать тебя к метро за двадцать минут до закрытия переходов. Жизнь, в которой ты пьяная, приходишь вечером домой, садишься "на телефон" или за компьютер. Жизнь, в которой приобретенные тобой связи вдруг оказываются ненадежными, в которой ты не чувствуешь уважения даже к самой себе…

Надо отдать ей должное, она сумела все это себе сказать, сумела понять свою ущербность. У нее были нервные срывы, были истерики, но покончить жизнь самоубийством она никогда не думала. Напротив, она хотела жить, и жить как можно лучше. Другое дело, что все ее попытки подняться повыше пока казались бултыханьем в мутной проруби. Она была слишком беспринципна даже для своей среды, с ней самое большее считались, но ее совершенно не уважали. Она была готова на все, но готовность совершить любую гадость, подтереть, подписать, подлизать и отсосать еще не гарантия успеха, слишком уж широко представлен этот товар на ярмарке жизни. Требовался случай, за который надо ухватится, когда он представится. Наверное, она и жила, рассчитывая на такой случай, а пока жила, как привыкла жить, работая за полторы тысячи рублей, тусуясь, почти каждый вечер накачиваясь пивом, сидя после двенадцати за компьютером и читая послания из сети…

Той зимой ей показалось, будто ее тусовка распадается. На самом деле все шло своим чередом, просто она ощутила вокруг себя пустоту. Или в себе - суть не меняется, но как сказать лучше?

Так вот, той зимой она особенно остро ощутила пустоту. Шевалье нашла другую подругу, и после того, как она отдалилась, положение Лукас в тусовке пошатнулось. Подруга Катька собиралась поменять холодный Питер на город в более теплой и благополучной стране – готовила паспорта, без особого успеха пыталась учить испанский язык и прочее. Немолодой и известный только в узких кругах поэт, снимавший комнату в коммуналке, в которой была узкая ванна, резко утрачивал интерес к общению, когда она намекала на то, что их отношения могут быть регулярней и ближе. Еще двое ее друзей, найдя других подруг, резко отдалились от нее. Разумеется, она постаралась сохранить с ними хорошие отношения. Она была очень социальным существом, и не могла позволить себе роскошь быть оскорбленной, даже когда у нее возникало ощущение, что об нее просто вытирают ноги. Она научилась улыбаться, когда щемило сердце, смеяться болезненным шуткам, взяв одним из псевдонимов "Жаба Меди", и уставив полки своего шкафа коллекцией игрушечных лягушек.

Ей было уже двадцать три, она относилась к типу женщин, которые довольно рано начинают "обабиваться". Она уже успела себе усвоить, что жить с ней - именно жить, а не дарить свободные ночи-вечера - мало-мальски нормальный мужчина будет, только если она привяжет его к себе - жильем ли, деньгами, или еще чем-то... Ей нечего было предложить. Она получала мизерную зарплату, жила в двухкомнатной квартире с родителями, и…

Как-то раз, говоря о ней, и думая, что она не слышит, кто-то сказал с усмешкой: "кошелка". Может быть, этой зимой у нее было что-то вроде прозрения. Просто она как-то неожиданно остро поняла, что в ее жизни сказки не будет. Не «может быть, не будет", а не будет точно. Не будет не неожиданных чудес, ни принца, ни упавшего с небес капитала. Не будет сказки, а будет то, что есть, и эта слякоть за окном, и лужи, в которых отражается хмурое небо, и родители, которые раздражают даже тогда, когда не лезут в твою жизнь, и кокетливая девичья комната с аквариумными рыбками, кошкой Алисой, с компьютером на столе, с парой пустых пивных бутылок в углу, с застекленным шкафом, на полке которого выстроилась целая коллекция игрушечных жаб. Пластмассовых, стеклянных, керамических, резиновых, веселых, грустных, натуралистичных и сказочных…

Последний "мальчик", моложавый паренек тридцати лет, с которым она последние пару месяцев провела больше всего времени, научил ее фразе, что "он не из тех, кто женится". Он считал себя творческим человеком, работал от случая к случаю, предпочитая жить за счет своего брата или какой-нибудь подруги, неизбалованной мужским вниманием. С ней он долго был внимателен - "мальчик" был приезжим, и она сама дала ему немало ценных знакомых. Но теперь он все меньше от нее зависел, и все шло к тому, что ей самой придется серьезно считаться с ним, вплоть до зависимости. Тогда-то и прозвучала фраза, что он никогда не женится.

Кроме того, у него часто не было денег. Даже на сигареты и презервативы. Может быть, поэтому, он чаще всего обходился без "резинок", давая понять ей, что все нормально, и он достаточно опытен, и "всегда успеет". Может, он и был опытен, но на этот раз, видимо, не успел. Она "залетела".

Раньше с ней такого не случалось. Она не собиралась иметь ребенка. То есть, может быть, когда-нибудь - но не сейчас, когда она даже не знала точно, от кого "залет". Требовались деньги на аборт, и она не знала, где их можно достать. Речи быть не могло о том, чтобы попросить деньги у близнеца. Во-первых, у него просто не было их. Во-вторых… Даже не попадая раньше в такую ситуацию, она чувствовала, что настаивать нельзя. Непонимающее лицо, взгляды общих знакомых, которые вдруг станут проскальзывать сквозь нее, холодные отсутствующие ноты в быстро сворачиваемом разговоре…

Другая женщина впала бы в продолжительную истерику. Она не могла позволить себе такую роскошь. Особенно теперь, когда ее позиции пошатнулись и она почувствовала что-то вроде невидимой, но страшной пропасти под ногами. Деньги надо было достать самой. Или, по крайней мере, без помощи "друзей".

И она сумела это сделать. Кажется, ей оставалось два дня до аборта, когда, сидя за компьютером она за два вечера накатала странный очерк-рассказ-исповедь от первого лица, в котором ложь, произносимая во имя самооправдания, так дивно смешалась с откровенно произносимой неприятной правдой. От имени девушки, которая идет по улице. Идет прямо по лужам, мимо тающих сугробов снега, разглядывая окружающие дома. Которая думает о том, что ей так хотелось бы быть хозяйкой одного из этих домов. Где будут собираться ее друзья, жить ее мужчины. Нет, она совершенно не хочет замуж. Она не из тех, кто выходит замуж. Пусть другие выходят замуж. И уж точно другие рожают детей. Потому что дети - это сначала отказ от развлечений и ночных тусовок, бессонница, младенческий плач, мокрые пеленки вначале, а потом учебники, задачники, и обертки от презерватива среди страниц подросткового журнала. Ей это не нужно. А нужны ей деньги, что совсем не оригинально, ибо всем нужны деньги. Она идет выяснять перспективы устраиваться на новую работу. Где больше платят. Потому что нужны деньги. В частности для того, чтобы сделать аборт. Она не хочет рожать. Не хочет рожать сейчас, и не хочет рожать вообще. Пусть лучше ее стерилизуют! Мужики козлы! Раз, не одел презерватива, два, не вовремя вытащил член, и - надо же! - через девять месяцев оттуда же, из того же мокрого физиологического отверстия, вытаскивают ребенка…

 

Мои веселые человечки продолжали резвиться. «Итак, милостивые государи, - воззвал смутно знакомый мне истощенный неврастеник, - во имя «Шинели», из которой мы все вышли, я предлагаю обсудить проблему маленького человека на примере этой вот девушки. Посмотрите на нее, поздней ночью, сидящую за компьютером, одинокую, растерянную…» «И предположительно беременную!» вставил кто-то, лишенный особых примет. «И собирающуюся убить своего зачатого во грехе ребенка!» пророкотал некто, похожий на Великого Инквизитора.

Все, как и раньше, были почти сплошь облачены в казенные пижамы и халаты. "А я тоже считаю, - гнусаво заявил один, - что аборт сам по себе является убийством!" Истощенный неврастеник стучал кулаками о невидимый стол. «Милостивые государи! – воззвал он. – Напомню вам, что темой нашей дисскурсии является вовсе не проблема правомерности и гуманности абортов, а тема маленького человека, применительно к современному миру, и к конкретному человеку по имени…» Его перебил еще один носитель смирительной рубашки. На этот раз ее рукава не были завязаны, а волочились по земле как рукава Пьеро. «Что касается меня, - заявил он,– то я полагаю, что тема не стоит времени, а конкретный человек так вообще ничего не стоит. По сущей справедливости, самое лучшее, что с ней можно сделать, это сослать ее за пределы цивилизации. Ну, а если гуманность мешает это сделать, то хотя бы стерилизовать, как это ей самой хочется. А если вам угодно услышать мое личное мнение, то я считаю, что этой, так сказать девушке, вообще незачем жить на свете!» И произнеся эту тираду, он порывисто скрестил руки на груди. Учитывая длину рукавов, вышло это здорово - рукава, взмахнув подобно неким белым крыльям, хлопнули в воздухе, попутно задев физиономии участников дисскурсии. «Поосторожнее, молодой человек, - с ноткой раздражения заметил один из них. – Что касается моего мнения, то, скажу вам, слезинка невинного ребенка не стоит…" Я не расслышал, чего там она не стоит, эта слезинка. "Замечу я вам, сударь, - вставил еще кто-то, - что эта девушка вовсе не ребенок, а что касается невинности, то применительно к ней даже странно слышать звучание подобного слова. Потому что…"

 

Суета веселых человечков не мешала мне следить за потоком сознания Некоего Лукаса. Это был самый настоящий поток неосознанных откровений, долгое время сдерживаемый, и теперь прорвавшийся, как гнойник. Эта девушка была основательно обозлена на жизнь. У нее были на то причины. Много причин.

Плохо, когда тебе двадцать лет, а твоя физиономия, когда ты не следишь за ее выражением, начинает смахивать на физиономию жабы. Плохо, когда твоя фигура даже отдаленно не вписывается ни в один из восьми дюреровских стандартов, а ты, к тому же, не имеешь желания каждый день потеть, чтобы держать в норме хотя бы вес. Плохо, когда раздевшись, ты знаешь, что окидывающий твою фигуру мужчина замечает ранние признаки целлюлита, и ты чувствуешь его взгляд, со скрытым отвращением пробегающий по твоим неэстетичным складкам жира. Плохо, когда сознавая свою неполноценность, каждый день видишь стройных красавиц с ногами, растущими "от шеи". Их сажают в крутые иномарки, возят в кабаки и номера отелей, за ними охотятся в ночных клубах, и если у таких девушек если хоть какие-то мозги, нужно просто эти ноги вовремя распахнуть, и в образовавшийся промежуток со временем вывалится самые разные блага жизни.

А ты можешь рассчитывать только на то, чтобы сложив зонтик, войти в квартиру к какому-нибудь «другу», угостится кофе или пивом, получить пятнадцать минут небрежного секса, а потом он проводит тебя на метро, и скажет на прощанье «пока». Плохо… плохо…

Мои веселые человечки резвились вовсю. «Вот, судари мои, тема, достойная нашей великой литературы! - провозгласил один из них, высокий как жердь, худой, почти истощенный, сутулящийся, с большими усами и неврастенически резкими движениями. – Мы рассматривали проблему маленького человека, проблему униженных и оскорбленных, бедных и голодных, раздетых и разутых, и мы показали…» Мне смутно показалось, что я его видел, неоднократно, и много раз. Может, я и теперь бы узнал его - если бы не больничный халат. Наверное, этот худой сказал бы что-то важное для понимания, но его перебили. «А вот когда придет наш день, этой проблемы больше не будет! – звонким голосом заявила какая-то симпатичная, коротко стриженая девушка в полосатом халате. – Униженные и оскорбленные - это достояние вашего исторического общества, и когда наступит новая эпоха…» По всей видимости, имелась в виду эпоха бородатых социалистов и аллюминевых табуретов. «Э-э-э, сударыня! – ответствовал ей какой-то пришибленный человек  в роскошном бархатном халате. – Вам бы только отнять и поделить! Чистый Стенька Разин, прости Господи! А вот что вы будете делать в вашем обществе будущего с лентяями и тунеядцами?» «А их не будет! – задорно отвечала стриженная. – Лентяи – это изобретение вашего хваленого исторического общества! Они отомрут, как динозавры». Обладатель бархатного халата иронически развел руками, но тут в тему вклинился неопределенный человечек в очках и почему-то безрукий. «Да будет вам известно, дорогой товарищ, - заявил он, - что между эпохой светлого будущего и проклятым прошлым существует переходный период. В этот период и будет покончено с проклятым наследием. Тунеядцев, отказников, диссидентов, диверсантов, оппортунистов и пособников мы будем перевоспитывать с помощью лагерей и ласковых слов товарища Маузера…» Стриженная и носитель бархатного халата посмотрели на него одинаковым взглядом, как будто перед ними предстал пришелец из царства мертвых, но очкастый их проигнорировал. «На протяжении этого переходного периода будет ликвидирована также разница между городом и деревней, между трудом умственным и физическим, между мужчиной и женщиной…» бойко продолжил он. «Позвольте поинтересоваться, дорогой товарищ, - вмешался вдруг еще один человечек. – Это как же, будем женщинам пришивать, или мужчинам отрезать?» Только теперь всем стало видно что на самом деле у пропагандиста переходного периода руки есть, просто они находятся в туго закрученных вокруг туловища рукавах смирительной рубашки. «Государи мои! – снова воззвал истощенный. – Я позвал вас, вовсе не для того, чтобы обсудить проблемы построения внеклассового общества. Должно сказать, я вообще не знаю, что это такое. В мои времена эти идеи не были популярны, и за время своего пребывания в гробу я немного отстал от веяний времени. Но даже если такое общество и будет построено, и в нем не будет ни голодных, ни… э-э-э... дискриминируемых, и эллин будет как брат иудею, то в этом обществе все равно останется полная девушка с лицом как у жабы. И именно потому, что все в ее мире будут сыты, она тем более будет приходить домой одна, и сидеть у своего э-э-э… эвэ…» «Это сейчас называют компьютером, милостивый государь!» – подсказал кто-то во внезапно наступившей тишине. «Благодарю вас, сударь, - вежливо сказал худой. – Так вот, милостивые государи, она будет приходить домой, садится… в общем, неважно, за что именно она будет садится. Важно то, что если это будет богатый и сытый мир, который нам будет казаться настоящим пиром, эта девушка будет чувствовать себя чужой на этом пиру. Ибо никакая сытость желудка не насытит голод подлинной духовной пустоты…» «Ну, и так что же, вы предлагаете, нам сударь?» спросил кто-то из задних рядов. «Я предлагаю…», начал худой.

 

А девушка продолжала говорить, и ее поток сознания навевал сравнения уже даже не с водопадом, а скорее, со словесным поносом. Оказывается, последние месяцы стали для нее месяцами прорыва, выхода из тупика, началом эпохи жизненных успехов. В общем, она поймала свою удачу. Даже более того, она сумела повернуть события, направленные против нее, в свою пользу. А началось с того, что…

Тут снова замелькали незнакомые мне имена, вперемешку с какими-то странными терминами, имена испаноязычные, франкоязычные, несколько аглоязычных, и даже, почему-то, одно древнеегипетское. Наверное, если бы я, как следует, прислушался, я бы понял больше. А если бы задавал уточняющие вопросы, вообще узнал бы много. Только, их нельзя было задавать. Если она хоть немного придет в себя и опомнится, понял я, она продолжит говорить – язык у нее был подвешен хорошо – но это уже будет не поток сознания, а более-менее удовлетворительно фильтруемое вранье. Поэтому, я просто молчал. И слушал.

Между прочим, в этой квартире мне оставалось провести всего час. Будь у меня выбор, я бы провел эти шестьдесят минут по-другому. Но выбора не было. Так что, оставалось сидеть и слушать.

И принимать решения. А мне было, что решать. Я понимал, что Серега явно колебался. Имелся выбор. Или я буду настаивать на возвращении, подтолкнув его к решению, которое заставит, вместо входной платы, сунуть голову в отверстие гильотины, дернуть за веревочку и ждать, топор ли упадет, или дверка откроется. До сих пор, как я понимаю, нам просто очень везло: лезвие оставалось на месте, а дверка открывалось, пропуская в иную временную реальность, но на этот раз законы пространства-времени возьмут, да и запротестуют, стерев наши с Серегой ипостаси безвозвратно, из любой временной реальности.

Если, конечно, Серега правильно разобрался в ситуации.

Или, имелся другой вариант - остаться тут. Если верить Сереге, результат выбора моего, и моего двойника будет взаимозависим (как именно только, интересно?), и я смогу остаться здесь вместо него, примерив его жизнь, как примеривают чужой костюм, который, вроде бы, и скроен на такую же фигуру, но вот когда его начнешь носить, там будет натирать, там жать, а там чувствительно давить…

"Но что это за жизнь?" еще раз спросил я себя.

Просто оглянувшись вокруг, можно было понять, что мой двойник живет один, он основательный неряха… не меньше моего… Что он тоже, кажется, переводит… С какого языка, кстати говоря? На какой, понятно…

И все. А значит, по сути, я не знал о нем ничего. Что он был за человек на самом деле, чего он хотел, о чем мечтал, с кем дружил, кого ненавидел… Знал только, что в пять часов утра к ему может, уверенно, почти как к себе домой, завалить вот эта одутловатая пьяная девушка, и будучи как следует взведена и взвинчена, вывалить ему свой, далеко не кристальной чистоты, поток сознания, который…

Который еще отнюдь не иссяк. Оказывается, эти события были целой интригой, и своей ролью, в ней сыгранной, эта Некий Лукас очень гордилась. А ведь вначале ее хотели просто использовать, но она сумела повернуть события в свою пользу, сдержаться, выждать… Мне показалось, тут она была не очень внятна. В чем ее собирались использовать? Это не было понятно. Я понял только, что была какая-то странная интрига, в которую ее втянули, от которой она должна была пострадать… Но она не пострадала, а пострадал кто-то другой, кто-то, который много о себе думал, и которому следовало бы знать свое место, и свою цену, и который слишком о себе… И который был мудаком. Этот эпитет она несколько раз повторила с удовольствием…

Конкретных имен она все больше избегала. Даже прозвищ. Я только понял, что этот "кто-то" очень пострадал, и еще больше пострадает. Видимо, этот человек действительно был мудаком. Потому что, он дал ей возможность ударить себе в спину. И она это сделала, когда решила, что это ей выгодно, хладнокровно все просчитав и прикинув…

А кто я сам? - вдруг спросил я себя. Вернее, не совсем я, а этот мой двойник, то есть, в каком-то смысле, и я - если это исчадие могло без приглашения явится к нему (ко мне) в пять утра, и усевшись в кресле изрыгнуть все это? Чтобы потом, облегченная, поговорив еще и попрощавшись, двинуться себе домой… чтобы отоспавшись, продолжить шагать по жизни, делать карьеру, заводить связи, самоутверждаться… как дерьмо и по законам дерьма…

 

На какую-то, пусть небольшую долю секунды, мне захотелось ее ударить. Не отвесить какую-нибудь светскую пощечину, а именно врезать, кулаком, по этим, изрыгающим злые словеса мясистым рабочим губам. Наверное, меня выдало выражение лица. Она вдруг резко замолчала. Ее челюсть озадаченно выдвинулась вперед, выпученные глаза уставились на меня, и в них мелькнул испуг.

- Что такое? - спросила она подсевшим голосом.

- Ничего, - ответил я. - Ничего…

Наверное, мой голос смыслу слов не соответствовал. К счастью, она снова замолчала. Моя ярость не то, чтобы исчезла, она ушла куда-то вглубь. В конце концов, эта поебушка была только мелочью, очень небольшой частью чего-то, что есть одна человеческая жизнь… моя жизнь… вернее то, что станет моей жизнью… если я приму решение остаться здесь…

Уже не глядя на нее, я встал. Уже ясно осознавая, что ухожу, я быстро огляделся. Как помнилось мне, я пришел, не принеся с собой ничего, кроме того, что было в моих карманах. Здесь мне не принадлежало ничего. Или могло принадлежать почти все - опять же, как посмотреть. Я не стал об этом задумываться.

И поэтому, хоть убейте, не знаю, почему прежде чем выйти из комнаты, я взял со стола именно старинную брошюру, отпечатанную в типографии Семенова и Полетики. Ключ торчал в замочной скважине. Только уже открыв дверь, снова ее закрыв, и вставив ключ с обратной стороны, я сообразил, что запираю Некоего Лукаса в стенах своей - то бишь своего двойника - квартиры. Но возвращаться было выше моих сил. В конце концов, ничего с ней не сделается, если взаперти посидит, решил я. Не пропадет. Дерьмо не тонет - а у этой девушки запас плавучести был завидным.

Не знаю почему, но пока я выходил, запирал дверь и спускался вниз по лестнице, она не издала ни звука. Лестница была куда грязнее нашей. А на последнем ее пролете лежал основательно замусоленный пьяница, босой и с подбитой мордой.

Рассеянно засунув брошюру в карман, я вышел из подъезда и подняв голову, невольно прищурился. Небо, видимое в разрезе крыш и промежутке листвы, было ослепительно чистым. Вокруг, в пространстве двора, было почти безлюдно, только на скамейке в противоположном углу сидела какая-то дама с ребенком. Дама как дама, ребенок как ребенок, и никто из них и подумать не мог, что на самом деле они альтернативные, и если бы я с Серегой не накуролесил чего-то там в середине девятнадцатого века, то они бы были другие. Или, не совсем такие, как сейчас. Или, их не было вообще…

Я наполовину прошел двор, когда мне резко поплохело. Это была не похмельная тошнота, а слабость, которая резко обвалилась на меня, как обваливается под собственной тяжестью наросший на карнизе пласт снега. Видимо, это было следствием усталости, накопившейся после всех этих событий, потрясений, бессонницы… Пьянства, в конце концов… А может и физических последствий двукратного перемещения во времени. Покачнувшись, я чуть не грохнулся прямо на асфальт, но у меня хватило сил выстоять. Непривычной формы скамейка стояла в четырех шагах от меня. Преодолевая слабость, я добрался до нее и плюхнулся на странно искривленное сиденье.

Успокойся, сказал я себе. Предстоит то же самое, что и раньше, пройти город, пугающе похожий и пугающе непохожий на тот, который ты знал. Только сделать это надо, ко всему прочему, еще и борясь с неожиданной немощью. Спокойно, повторил я себе, спокойно, только спокойно… На асфальте прыгали воробьи, ребенок что-то тараторил неразборчивое, из окна на втором этаже негромко звучала какая-то латиноамериканская музыка. Я подумал, что остаток дней своих мне предстоит ненавидеть все латиноамериканские мотивы. Только этот остаток надо было еще прожить.

Я откинулся на спинку, дожидаясь пока станет легче. Втиснутая в карман книга надавила мне под ребро. Я вытащил ее, расправил, рассеянно раскрыл. И, как не странно, немного потеребив, снова начал читать, пытаясь воспринимать смысл, а не только водить глазами по строкам.

"Утренним поездом я отправился…"

 

"Утренним поездом я отправился в Ричмонд. Новости опережали меня, на каждой станции меня встречали овациями, и стоя перед толпой, мне приходилось каждый раз пересказывать историю сражения. Достигнув Ричмонда, я отправился в контору г. Мэлори, и с ним отправился к президенту Дэвису, где мы встретились с г. Бенджамином, госсекретарем, г. Седдоном, военным секретарем, генералом Купером, и еще с несколькими людьми. Я рассказал подробно, что произошло в предыдущие два дня, и какой ремонт требуется "Виргинии". Г. Дэвис задал мне много вопросов об осадке корабля, скорости, возможностях и попросил меня постараться, чтобы ремонт корабля был завершен намного быстрее. Беседа продолжалась очень долго, а под конец вечера в помещение внесли флаг "Конгресса". Его развернули, и ко всеобщему удивлению, он в нескольких местах оказался измазан кровью. Его быстро свернули и отправили в Морской департамент, где он оставался в течение всех войны, по окончании которой был передан в только что созданную Морскую Академию Конфедерации.

Новости о нашей победе распространились по всему Югу, и были встречены всеобщим ликованием. После череды военных неудач, испытанных нами на Юге и Западе, это была необыкновенно радостная новость. В тех обстоятельствах от конфедеративного флота ожидалось немногое, и этот успех, в свою очередь, положил основание массе неоправданных надежд. Например что наш корабль, в одиночку, сумеет снять блокаду, сровнять с землей Вашингтон, сжечь Нью-Йорк, и так далее. На Севере также преувеличивали наши возможности - судя по тому, что военный секретарь Стентон на заседании в Белом доме собирался затопить течение Потомака несколькими десятками нагруженных камнями кораблей.

На следующий день я вернулся в Норфолк, и уведомил коммодора Бьюкенена, что он произведен в адмиралы, и, вследствие его ранения, отстранен от командования "Виргинией". Вместо него командующим флотилией реки Джеймс был назначен коммодор Татналл. Биография этого офицера слишком известна, чтобы пересказывать ее.

Коммодор Татналл принял командование 29-ого марта. Все это время "Виргиния" ремонтировалась в сухом доке. Новый, лучше закрепленный и более тяжелый таран был установлен на носовой оконечности. На всякий случай, учитывая слухи о том, что на федеральных верфях заканчивается достройка броненосцев, мы затребовали и получили с завода Тредегара несколько стальных снарядов для нарезных орудий.

Из-за нехватки рабочих этот ремонт был завершен только 28-го марта. Как только "Виргиния" вышел из сухого дока…"

 

На этом месте я прекратил чтение. И поэтому, так не узнал тогда, как появление "Виргинии" у форта Монро задержало развитие осады крепости Йорктаун. И как прорвавшись между фортом Монро и укрепленным островком Рипс-Рапс, броненосец утопил несколько транспортов янки, еще раз наведя панику в Вашингтоне и в штабе Мак-Клеллана. И как…

Просто, я понял, что мне надо спешить. Часов не было, но и так стало ясно, что если я сейчас встану, и двинусь к Сереге со скоростью хорошего мастера спортивной ходьбы, то я не приду слишком рано. Закрыв книжку, я поднялся со скамьи и двинулся к арке.

На улице я почувствовал себя бодрее, во всех смыслах. Не знаю, что изменил в архитектуре тот альтернативный сдвиг истории, который мы с Серегой совершили, но сейчас я шел по старым улицам и улочкам, стиль которых определился до того, как загремели пушки первых броненосцев. И все же, ощущения мои были не слабее испытанных на улицах Нью-Йорка девятнадцатого века. Его-то я другим не видал, а Питер, как-никак, знал много лет. Мой глаз отмечал непривычные конфигурации автомобилей, которых было меньше, чем у нас в этот час, одежду прохожих, более яркую, чем я привык, и в тоже время в чем-то более старомодную. Раза три я встречал дома девятнадцатого века там, где у нас торчали сооружения в стиле сталинского ампира или хрущевского убожества. А потом наоборот, встретил грязный пустырь-проплешину на месте примелькавшегося старинного дома.

Пару раз мне встретились "копы". Как они по настоящему назывались в местном сленге, и как назывались вообще, милиционерами или полицейскими, я так и не узнал. Почему-то оба раза они были пешком, ничего похожего на "бобик" я не приметил. Выглядели эти "копы", и вправду, "не слабо". Форма была непривычной, у каждого из кобуры торчал ствол массивного револьвера, на кистях рук болтались короткие дубинки. Только морды у них, как на подбор, были широкими, как у привычных "ментов".

Я свернул, чтобы пройти квартал там, где у нас находился кинотеатр "Спартак", и вместо него увидел большой двор, в котором неожиданной обнаружил совсем другой архитектуры церквушку или даже часовню. А еще за несколько секунд до этого, еще собираясь свернуть, я услышал музыку, странно похожую на "Ла бониту". Только без голоса Мадонны.

Это оказалась настоящая живая музыка. Несколько подростков стояли в круг, у двух парней были гитары, а еще один, сидевший прямо на мостовой, настукивал на маленьком барабане, наподобие африканского.

Другие хлопали в ладоши, и поравнявшись с ними, я увидел танцевавшую в кругу пару. Это было что-то наподобие ламбады - что тогда, что сейчас, совершенно не разбираюсь в латиноамериканских танцах. Ее танцевали парень и девушка лет шестадцати-семнадцати. Танцевали ярко, артистично, красиво…

Я засмотрелся на них. Дело было даже не в том, что танцевали они, как на сцене. Были они какие-то очень живые, чистые - никакой наркотической пелены во взглядах, уродливого пирсинга, нездоровых теней под глазами. Были они… я не знаю, как это объяснить, как сказать…

 

И еще я не знаю, сколько задержался бы возле них, если бы не "копы". Они прошли мимо, такие же зловещие, в своей темной форме, с револьверами и дубинками. Один из них, повернув голову, задержал на мне взгляд. Взгляд был пристальным, изучающим, в нем мелькнули интерес и удивление…

Потом, будто что-то поняв, он усмехнулся, перевел взгляд и прошел мимо. А эти двое продолжали танцевать. Или это был очень длинный танец, или наблюдая за ним, я утратил чувство времени. Которое утрачивать было нельзя - хотя бы потому, что в эти минуты у Сереги начали сдавать нервы. И все-таки, я еще задержался, глядя на этих двух. Которые оборвали танец на полудвижении, глядя друг на друга, держась за поднятые на уровне груди руки - глаза в глаза, ладонь в ладонь, со сплетенными пальцами…

Почему я так часто вспоминаю о них? Наверное, потому, что однажды, через несколько дней после нашего "возвращения", я проходил по Литейному, мимо круглосуточной аптеки, в которую алкаши заходят за дешевым медицинским спиртом, а наркоманы за одноразовыми шприцами. Впереди меня перешли улицу двое подростков, парень зашел в аптеку, а девушка, что-то ему сказав, осталась у входа. Случайно я встретился с ее взглядом, и сделав еще шаг, замер.

Честное слово, это была та самая девушка! Но у нее был отсутствующий взгляд, неряшливо окрашенные спутанные волосы, висюлька на заплывшем жиром животике… В ее глазах промелькнуло недоумение, и я сделал вид, будто мне что-то нужно в аптеке. Я не разглядел парня, который был с ней. Мне показалось, он тоже похож, но я мог и обмануться.

Почему я так часто вспоминаю этих двух? Просто, если прав теперь Серега, то мы не покинули, а уничтожили то временное отражение человеческого мира. И, если так, то мне всегда предстоит нести вину за тех двух необыкновенно живых и чистых детей, которые, тогда, стоя и держась за руки, смотрели друг другу в глаза.

Но ведь что я мог сделать!? Серега колебался, и решить окончательно, возвращаться или оставаться, предстояло мне. Как было мне решать!? Даже если бы я знал больше... А я немного знал наш мир, и почти ничего не знал об этом.

А если бы и знал лучше!? Огромный человеческий мир, с его миллиардами счастий и горестей - он так же непознаваем и недоступен для измерения, как бесконечность. Одна бесконечность, другая бесконечность - как их можно сравнить?

Но, оправдывая себя, я совершаю следующий небезупречный ход. Человек - отдельный человек - также непознаваем, как бесконечность. Две бесконечности нельзя сравнить - но их можно сопоставить. Я бы остался, если б тем ранним утром в мою дверь вошла не это толстожопое лягушкоподобное чудовище со странным ником, а моя Надин, Надька, Надежда...

Или та женщина, которую я любил, когда был еще глупым мальчишкой. Пусть без заводящих признаков молодости, с усталыми глазами. Просто подошла ко мне, положила ладони на плечи, встретилась взглядом, чуть усмехнулась, будто угадав, что творится со мной, и закрыв глаза, положила голову мне на плече.

2001-2007 гг.