Мятный коктейль

Снаружи здание военного министерства Североамериканских Соединенных Штатов напоминает оштукатуренную пятиэтажную коробку, которую, спохватившись, украсили сначала мраморным бордюром вдоль фундамента, а потом балюстрадой по краю крыши. Изнутри в этот вечерний час оно кажется запущенным и чуть ли не заброшенным. Возможно из-за плохого освещения. Едва не споткнувшись о ступеньку железной лестницы, госсекретарь Сьюарт издает невнятный звук.

- Вы раньше здесь не были? - интересуется идущий следом военный министр Симон Камерон.

- Конечно, был, - с некоторым опозданием Сьюарт снимает с головы цилиндр. - Просто я никак не привыкну...

Камерон не задает вопроса “к чему именно?” Скорее всего к тому, что военное министерство Соединенных Штатов экономит даже на газовом освещении.

На обмен завуалированными колкостями времени не остается. Они уже почти пришли. Квартира генерала Уинфилда Скотта находится здесь, на третьем этаже “Исполнительного офиса”. Линкольн стучит в дверь...

- Сэр?

- Мы к генералу.

- Проходите, сэр. Генерал вас ждет.

- Здравствуйте, генерал!

Действительно ждет. На старике новый мундир, с широким, блестящим позолотой поясом и со всеми положенными атрибутами, за приверженность к которым он когда-то заслужил в армии прозвище “Эполеты и перья”. Но этот мундир теперь составляет грустный контраст с дряхлым видом самого генерала. И еще, почему-то, мерещится запах, который мог остаться от только что вынесенного ночного горшка.

- Здравствуйте, генерал! - произносит Линкольн.

Камерон и Сьюарт тоже произносят приветствия. Воцаряется неловкое молчание. Вроде бы, теперь должны последовать какие-то прочувственные слова, но... Но, в самом деле, что можно сказать человеку, который был истинным джентльменом, смелым солдатом, прославленным полководцем, шумным, веселым любителем бравады, выпивки и общества женщин, а теперь стал немощным стариком, неспособным даже самостоятельно справить нужду?

Скотт медленно переводит взгляд с президента Соединенных Штатов на военного министра, с военного министра на госсекретаря...

- Садитесь, джентльмены, - произносит он.

На календаре тридцатое октября 1861 года. За окном льет проливной дождь. Наклонившись и свесив руку к полу, Скотт с кряхтением нащупывает одно из лежащих у изголовья поленьев. Потом примерившись, он довольно ловко - для прикованного к кушетке обессиленного человека - швыряет полено в горящий камин. Следом летит еще одно. Потом Скотт снова смотрит на гостей. В потолок над его головой вкручено кольцо, в которое продет кожаный ремень. На другом конце ремня, на уровне груди генерала, висит еще одно кольцо. Ухватившись за него, Скотт с неприятным усилием подтягивается, придав своему телу почти вертикальное положение. Его ноги с глухим стуком спускаются на пол.

- Учитывая все эти обстоятельства, я предпочту быть освобожденным от дальнейшей службы своей стране...

- Я старик, - медленно произносит он. - Я честно служил этой стране на протяжении длинной жизни. Я прошел две больших войны, и теперь я участвую в третьей. Номинально я нахожусь во главе армии, но я даже не могу сказать, сколько людей находится в лагерях, как они вооружены и снаряжены, что способны сделать и чего разумно было бы ожидать от них. Мне никто ничего не сообщает, я нахожусь в неведении и не могу составить даже своего мнения. Учитывая все эти обстоятельства, я предпочту быть освобожденным от дальнейшей службы своей стране.

...Четыре дня назад эскадра Дюпона покинула Хемптонский рейд. Тело сенатора Бейкера конфедераты передали под белым флагом перемирия, и он похоронен неделю назад. Вместе с телом и окровавленной шляпой возвращен и залитый кровью клочок бумаги с депешей генерала Стоуна. Сенат и Конгресс Соединенных Штатов постановили образовать Объединенную Комиссию по ведению войны, и эта депеша станет поводом для одного из первых ее расследований. Приказ об отстранении генерала Фремонта от должности командующего Западным департаментом не только подписан, но и уже доставлен в Сент-Луис. Прорвавшиеся через блокаду на “Теодоре” эмиссары Конфедерации уже несколько дней находятся в Гаване. Им остается только сесть на английский пароход, на котором они безопасно отправятся в Европу. Их миссию не стоит недооценивать - полномочные посланники Конфедерации должны убедить европейские правительства, в первую очередь Великобританию и Францию, признать независимость и оказать поддержку рабовладельческим штатам. Отозванный из Западной Виргинии генерал Ли только что сошел с поезда на вокзале Ричмонда. Нью-йоркский завод "Холдан и К" отковал первую броневую плиту для будущего броненосца, спроектированного Джоном Эриксоном. Цельнолитые ядра для орудий Дальгрена доставлены на шлюп "Кумберленд". Запущенны маховики событий, которые неявно сделают эту неделю одной из самых судьбоносных недель великой войны. А пока...

Вокруг брошенных в очаг поленьев расцветают лепестки огня. Кажется, Линкольн нашел какие-то слова.

- Генерал. Мы....

 

 

- Ой, как здорово! А у нас, в Ричмонде, уже не делают мятных коктейлей. Из-за проклятых янки невозможно достать льда.

Девушка искренне радуется всему: и коктейлю, и льду, и новым впечатлениям. Мистер Джеймс, английский консул в Гаване и, по совместительству, агент британской Королевской почтовой компании, переглядывается с Джоном Слайделом.

- Здесь, в Гаване, это не проблема, - мистер Джеймс протягивает руку за своим стаканом. - В этом году лед еще больше подешевел по сравнению с прошлым..

Джон Слайделл, полномочный представитель Конфедерации Южных Штатов, кивает.

- Еще бы! Ведь Конфедерация больше не закупает льда в Новой Англии!

- Еще бы! - произносит он. - Ведь Конфедерация больше не закупает льда в Новой Англии! К сожалению, дело не только в коктейлях, - продолжает он, поглядев сначала на дочь, потом на миссис Слайделл. - Льда не достать даже для лазаретов. Невозможно сказать, сколько людей умирает в госпиталях только из-за того, что нельзя вовремя сбить жар. Янки объявили медикаменты военной контрабандой. А сами бросают своих раненных на попечение наших госпиталей!

Мистер Джеймс сочувственно кивает.

- Да, это очень грустно.

Все трое сидят, развалившись в плетеных креслах, в тени пальм, растущих во внутреннем дворике старинного дома, напоминающего старые дома Луизианы.

- Вам доставили ваши билеты, мистер Слайделл?

- Да, благодарю вас.

- Кстати, вчера в порт вошел военный пароход янки. Вы знаете об этом? - Слайделл подтверждает что знает. - Говорят он вылеживает “Самтер”, но если бы “Теодора” встретилась с ним в море, янки не упустили бы случай проверить судовые документы.

- Не сомневаюсь. А нам пришлось бы узнать, что такое тюрьмы янки.

Мистер Джеймс снова смотрит на девушку.

- А вы, мисс Слайделл, боялись попасть в руки янки?

Девушка подтверждает, что да, боялась и...

- ...я испугалась, когда в темноте вспыхнул огонь, Потом янки выстрелили из пушки, но наш капитан сказал что это парусник, который ни за что не сможет догнать наш пароход. А на случай, если бы нам встретился пароход янки, он велел подтащить к люкам несколько тюков хлопка, чтобы кидать их в топку, когда потребуется быстро поднять пары.

Слайделл кивает.

- На самом деле мы выбрали очень подходящее время, чтобы прорваться из Чарльстона, - добавляет он. - Янки собирают в Нью-Йорке и Филадельфии большую эскадру для действий против наших берегов. Наверное, для этого им пришлось отозвать часть кораблей своих блокадных эскадр. Никто не знает, куда направится эскадра, но янки выбрали для своей экспедиции не самое удачное время. В начале ноября вдоль океанского побережья бушуют ураганы, которые называют "ударом мертвецов". Во всех домах Юга молятся о том, чтобы Бог утопил флот янки в море, как войско фараона.

Не зная, что по этому поводу лучше сказать, мистер Джеймс ограничивается неопределенным кивком головы. Ситуация выглядела бы забавней, знай он, что первый вздох мистера Слайделла прозвучал на Нью-Йорк-Сити. Что же касается пришедшего вчера в Гавану “парохода янки”…

Ах, да!

 

Если вы не уроженец южных штатов, вы можете просто не знать, что такое мятный коктейль. Грубо говоря, это смесь воды, мяты, сахара и виски сорта "бурбон". В той же степени верное утверждение, как и то, что чай - это сок из прокипяченных чайных листьев, и что водка - хлебный спирт, разбавленный водой в пропорции четыре к десяти.

На самом деле, мятный коктейль это культовый напиток. Приготовить который еще проще, чем высечь из куска мрамора статую Афродиты - просто отсекаете все лишнее, а оставшееся и будет статуей. Если вы на это способны, то вам ничего объяснять и не надо. А если нет…

Хотя, вроде бы, все просто. Идите к роднику, к самому истоку, где бьющая из-под земли пузырящаяся кристально чистая вода размыла заросли папоротника. Следуйте за потоком, который пробил себе путь сквозь пласты зеленого мха и заросли диких цветов, пока не придете к месту, где вода пробивает себе путь густые заросли мяты. Очень важно, чтобы мята росла на открытом месте, продуваемом ветерком. Аккуратно наберите чистой воды и осторожно, не взбалтывая, принесите ее домой. Из буфета извлеките графин хорошего кентукийского бурбона, выстоявшегося, но не выдохшегося. Под рукой у вас должна быть семейная сахарница, несколько серебряных кубков, несколько ложечек, и некоторое количество льда, в холщовом мешочке. Этого льда, на всякий случай, надо запасти враза в два больше, чем кажется необходимым. А потом…

Впрочем, все это бесполезно. Мятный коктейль - вовсе не результат применения формулы. Это тонкое искусство, обряд, который нельзя поручить ни новичку, ни слуге, ни янки. Это квинтэссенция Старого Юга, нектар богов, символ совершенства, путь гармонии, способ взаимопонимания, доступный только благородным душам, напиток доблестных мужчин и прекрасных женщин. Его содержание вовсе не сводится к смеси воды, "бурбона", сахара и мяты.

Что-нибудь стало понятней?

Где-то в далеком пасмурном Вашингтоне идет дождь, и оставшийся один старик в генеральском мундире с тоской смотрит в огонь. Где-то в устье реки Джеймс матросы флота "дяди Сэма", с натугой перегружают на борт своего корабля цельнолитые железные ядра. Наступит день, и заряженные этими ядрами пушки откроют огонь, а через двадцать минут их корабль, получивший огромную пробоину ниже ватерлинии, осядет в воду по палубу, и пушки прогремят в последний раз, когда вода дойдет до колен артиллеристам. А потом корабль опустится в воду, почти до вершины мачты, на которой по-прежнему будет развеваться прибитый гвоздями флаг со звездами и тринадцатью бело-красными полосами. Верите ли, или нет, но число и цвет этих полос имеет некоторое сакральное отношение к тому, что флаг будет прибит к мачте. И к тому, что сейчас на борт шлюпа "Кумберленд" перегружаются цельнолитые ядра. И к тому, что корабли под этим флагом блокируют порты двухтысячимильного побережья. И к тому, что…

 

Не задумываясь об этих сложных взаимосвязях, семья одного из двух эмиссаров Конфедерации продолжает наслаждаться гостеприимством британского консула.

- Как вам Гавана, мисс Слайделл?

Девушка подтверждает, что Гавана...

- ...замечательный, прекрасный город, мистер Джеймс! Почти такой же замечательный, как и Бофор.

Оказывается, как это не удивительно, мистер Джеймс не может припомнить, где именно находится Бофор.

- Разве вы не знаете? - не без лукавства спрашивает Слайделл. - На одном из Королевских островов у берега Южной Каролины. Чудное место.

- Настоящий земной рай! - вставляет девушка.

- Правда, лето там суровое, - продолжает Слайделл, - и пережидать его лучше где-нибудь в другом месте. Но зима удивительно мягкая, и провести ее на морских островах Южной Каролины собирается цвет лучших фамилий штата. Если будет случай, не упустите возможности побывать в тех местах. Не сейчас, конечно, а после того как закончится эта проклятая война.

Мистер Джеймс выражает общее желание при случае увидеть подобие земного рая. Может быть, он усмехается про себя. Если бы миссис Слайделл происходила из Виргинии, она бы, несомненно, считала бы прообразом рая долину Шенандоа.

- Кстати, мистер Слайделл, как вас принял генерал-капитан Кубы?

Слайделл хмурится, но старается не выдавать своих чувств.

- Он был очень любезен и выражал общее сочувствие Делу Юга. Но он связан инструкциями своего правительства. Вот поэтому-то мы и едем в Европу. Нам нужно доказать ей, что мы не какие-нибудь мятежники, а представители новой нации, сражающейся за свою независимость и свои права. Теперь, надеюсь, вы можете понять, почему мы так торопимся скорее попасть в Европу.

 

Часов двенадцать спустя слово "Бофор" произносится на восьмьюсот миль северо-восточнее, и в несколько другом контексте. Два дня назад небо являло признаки улучшения погоды, но утром первого ноября экипажи эскадры, огибающей мыс Гаттерас, видят густо затянутое тучами свинцовое небо, После полудня приближение бури становится очевидным, а к наступлению темноты от стройного ордера эскадры остаются только воспоминания.

Разбушевавшаяся стихия будто пытается воплотить дух и букву истовых молитв, возносимые приверженцами "Дела Юга". В половину третьего ночи над флагманским фрегатом "Уэбеш" взлетает комбинация разноцветных ракет. Это приказ не держаться строя, а следовать, заботясь только о себе. Впрочем, с доброй половины кораблей раскиданной ураганом эскдры его просто не могут заметить.

На большинстве из них вовсю задействованы помпы. Особенно достается транспортам, по палубам которых перекатываются океанские волны. Этой ночью с "Айзека Смита" будут выброшены в море почти все пушки, а на "Говерноре" и "Пирлессе" откроются такие течи, что команде и морским пехотинцам к утру останется только спустить шлюпки. "Белвелед", "Унион" и "Оцеола" лягут на обратный курс, что касается парохода "Уинфилд Скотт", то хотя он и идет на юг, но есть основания предполагать, что в случае неудачи экспедиции своим ходом в северные порты корабль уже не вернется.

В три часа ночи капитан Парсифаль Дрейтон, командир вооруженного парохода "Покахонтас", видит выросшую на западном горизонте сияющую дугу.

- Спустить грот! - командует он.

- Есть, сэр!

Когда уходящая из-под днища волна обнажает колесо, хорошо слышна дрожь работающих вхолостую машин. Некоторое время спустя корпус парохода сотрясает сначала порывом шквального ветра, а потом ударом огромной волны. Минут через двадцать дрожь механизмов неуловимо меняет тембр. Откуда-то из машинного отделения раздается глухой удар, как будто оторвалась и рухнула на дно трюма массивная железная болванка.

Из того, что удается понять от выбежавшего наверх ученика кочегара, Дрейтону становится ясно, что паровая машина надолго вышла из строя. Теперь пароходу приходится выдерживать бурю, держась по ветру с помощью штормовых лиселей.

На рассвете, разглядывая густо затянутый пеленой горизонт, Парсифаль Дрейтон видит только какой-то далекий парусник, также борющийся с непогодой ближе к уже невидимому американскому побережью. Убедившись, что других кораблей эскадры не видно, он спускается вниз. В кают-компании, освещенной качающейся под потолком лампой, сбросив на пол промокший прорезиненный плащ, Дрейтон запускает руку в карман кителя. На свет извлекается пакет, полученный на Хемптонском рейде.

Минуту спустя, когда печати уже сломаны, в кают-компанию спускается второй помощник.

- Итак, Джон, - сообщает ему Дрейтон, пряча в карман конверт, - мы идем к Порт-Ройалу! Местом встречи эскадры назначены воды в виду Саванны.

Второй помощник встречает это сообщение довольно спокойно. К Порт-Ройалу, так к Порт-Ройалу. Дрейтон бросает на него немного странный взгляд.

- А вы там бывали когда-нибудь, лейтенант?

- Нет, сэр.

- Ну, теперь, наверное, побываете. Может быть, вы даже увидите Бофор.

Следует пауза. Поглядев на Дрейтона, лейтенант видит пятидесятилетнего измученного человека с мокрой спутанной бородой и запавшими от усталости глазами.

- Это французское название, не так ли, сэр? - спрашивает он, чтобы вообще что-нибудь спросить.

- Да. Его когда-то дали сбежавшие из Франции гугеноты. Но это было давно. Сейчас французов на острове не больше, чем в других местах.

Ведущая из коридора дверь открывается, и в ее проеме возникает стюард, с немыслимой ловкостью ухитряющийся удерживать в одной руке поднос с чашками.

- Кофе, сэр?

- Спасибо, Джеймс, - капитан Парсифаль Дрейтон берет чашку и шипит, обжегшись выплеснувшимися на руку каплями. - Это то, о чем я сейчас мечтал... Вот что! - произносит он через полминуты. - Я немного подремаю. Минут двадцать. Самое большее полчаса. Когда пройдет полчаса, можете меня разбудить. Можете меня разбудить и раньше, если вам покажется что это нужно. По любому поводу. Вы меня поняли?

 

- Прочитай эту телеграмму. Она пришла ночью.

Бригадному генералу Томасу Фенвику Дрейтону около пятидесяти лет, у него спокойные движения, грубые, но правильные черты лица, обрамленного коротко стриженой бородой.

Переглянувшись с братом, полковник Уильям Сейбруг Дрейтон пробегает написанный на листке текст из трех строчек. На протяжении последних недель южная печать пережевывала толки северных газет насчет назначения собирающейся в Нью-Йорке эскадры. В качестве возможных пунктов, по которым янки собираются нанести удар, назывались Фернандина, залив Буль, залив Святой Елены, Порт-Ройал… Теперь вопрос проясняется. Телеграмма отправлена из Ричмонда и подписана военным секретарем Джудахом Бенджамином. Она извещает, что согласно только что полученной информации, которую военный секретарь считает абсолютно надежной, экспедиция противника нацелена против Порт-Ройала.

Прочитав телеграмму, полковник Уильям Дрейтон поднимает глаза:

- По крайней мере, три дня у нас у нас с тобой осталось?

Этой ночью над Королевскими островами шумел ветер и хлестал тропический ливень. Но сейчас слышен только слабый шелест и покрикивание какой-то ранней птицы. Разговор происходит на крыльце дома, принадлежащему мистеру Поупу, местному плантатору. Над растущими поблизости деревьями возвышается флагшток форта Уокер. Земляных валов форта отсюда не видно, берега тоже, но даже не прислушиваясь, можно отчетливо расслышать рокот океанского прибоя.

- Надеюсь что да, - подтверждает генерал Томас Фенвик Дрейтон. - Поэтому, Вилл, сейчас ты должен отправится в Саванну. Все отпуска отменяются, солдаты должны немедленно вернуться в свои части. Поговори с губернатором Пикенсом и попроси его прислать нам как можно больше подкреплений. И еще... – он делает паузу. - На обратном пути заедь на Остров... - новая пауза. Слово "Остров" звучит именно как имя собственное. - Сам понимаешь, сейчас я не могу сделать этого сам. Поговори с Милли, поговори с Кроксаном и Большим Джимом. Больше никто на плантации об этом не должен знать. Пусть Милли соберет только самое ценное, что можно уложить в одном экипаже. И отправит в Саванну самых неспокойных негров. Под каким-нибудь подходящим предлогом.

- А хлопок?

- Я же сказал, ничего, кроме самого ценного. Хлопок придется оставить там, где он есть.

- Я понял.

Переглянувшись с братом, генерал Томас Дрейтон понимает, что тот действительно все очень хорошо понял.

- Тогда собирайся. Я пока напишу депешу коменданту Саванны и письмо Милли.

- О кей! - произносит полковник Уильям Дрейтон.

И спускается к коновязи. Вернувшись в дом - его штаб занимает половину первого этажа - генерал Дрейтон садится за стол, берет в руки перо, отодвигает карту и...

Если предположить что Господь Бог самолично занимался разбивкой береговой линии американского побережья, то принявшись за берега Южной Каролины, он не стал увлекаться замысловатыми проектами, наподобие "каналов" дельты Миссисипи или "островов-дамб" Северной Каролины. Но, тем не менее, Всевышний постарался вложить в их очертания не меньше изысканной фантазии, чем в других местах. Общая линия берега исправно тянется с юго-запада на северо-восток, но эта "линия" состоит из огромного количества разного размера островов, заливов, рек, бухт, лагун, представляющих собой настоящий лабиринт. Описывать словами бесполезно, лучше посмотреть на карту. А если в двух словах, то Королевские острова находятся на середине линии между Саванной и Чарльстоном, они вымыты течением нескольких рек и речушек, и остров Порт-Ройал, где находится городок Бофор, самый большой из них. Чтобы открыть себе путь к “земному раю”, эскадре янки предстоит войти в четырехмильный пролив, простреливаемый пушками фортов Уокер и Борегар.

 

 

- Лейтенант Моррис! - голос капитана Ретфорда звучит внушительно. - Прикажите сыграть учебную тревогу!

- Есть, сэр! Боцман! Учебная тревога!

Если в Вашингтоне по-прежнему идет дождь, то в ста двадцати милях, в окрестностях Хемптонского рейда, где два назад подняли якоря корабли эскадры Дюпона, небо моросит лишь редкими брызгами. На палубе шлюпа “Кумберленд” идет артиллерийское учение. Корабль по-прежнему стоит на якоре у мыса Ньюс-Пойнт, и каждую ночь дежурные расчеты находятся возле орудий, заряженных на случай внезапной атаки. По крайней мере раз в неделю вверх по течению реки Джеймс можно увидеть дымы вооруженных конфедератами пароходов, все так же готовых прорваться в океан.

Оставшийся в кают-компании второй лейтенант Сельфридж слышит над своей головой трель боцманских дудок и множественный топот ног. Вообще-то он тоже должен быть наверху - по боевому расписанию он командует носовым дивизионом девятидюймовых орудий - но два дня назад второй лейтенант схватил жестокую простуду, и теперь выздоравливает на диване, с полного одобрения судового хирурга.

- ...Орудия левого борта приготовить к бою!

- Первый дивизион!

- Второй дивизион!

Топот ног и гул голосов. Рассеянно слушая эти звуки, Сельфридж берет со стола книгу в потрепанной и покоробленной обложке. На столе можно увидеть также несколько газет, но они доставлены на корабль три дня назад и самая свежая из них помечена двадцать третьим октября. А сегодня уже первое ноября. Сельфридж открывает книгу, перелистывает первые страницы...

“Это случилось на восточном берегу Верхнего Делавэра, среди спокойного пейзажа, созданного...”

 

“Это произошло на восточном побережье Верхнего Делавэра, в окружении идиллического пейзажа, между скалистых холмов и берегами каменистой реки, преображенной наемным трудом поденщиков, ниспосланных нам европейскими беспорядками и несправедливостью. Таким - хотя горе и ждет угнетателя! - порой бывает благое охвостье зла.

На улице было холодное утро, которое делал еще тоскливей падающий с небес осеннего, редкий и сразу тающий снег. В сравнению с недавними летними днями это утро казалась просто отвратительным. Но, несмотря на гнего, радостное семейное торжество кипело вокруг утреннего стола. Уютная каминная комната примыкала ко столь же удобной кухне, в которой хозяйничала изящная и молодая, хорошо одетая ирландская девушка, со славным и преданным характером.

Она была одной из тех, кто выжил в утрамбованном грузе эмигрантов, доставленных из почти опустошенного Коннахта, дочерью народа, который постоянно изгоняют из его собственной страны.

Людьми, для которых она накрыла стол был хозяин дома, его жена, сестра, две молодые дочери и Доктор - всеми любимый и привечаемый гостя. Он был старым старым другом хозяина, они испытали вместе немало тягот и опасностей жарких песков и глубоких болот дальнем Юге, в те времена, когда эти опасности были частью обычной жизни и не ушли в область преданий...”

- Заряжать сплошными ядрами! Полуторный заряд!

- Есть, сэр!

Сельфридж узнает голос лейтенанта Морриса. Сплошные ядра к орудиям Дальгрена доставили только вчера и перегрузка их стоила команде немалого пота. Сельфридж снова смотрит на строчки:

"...Доктор помог ему. В большой печали он..."

 

"...Доктор разделял его горе и слезы, удачи и радосмти. И, конечно, Доктор чувствовал себя как дома в обители своего друга, на окруженных холмами берегах Делавэра. Поэтому, вполне естественно, что именно он начал следующий

ДИАЛОГ.

Доктор (Вытащив из кармана газету). А вот, леди то, что очень важно, довольно интересно и затрагивает вас непосредственно.

Жена. (В смутной тревоге) Нас? Каким образом, Доктор?

Доктор (читает). Женщинам этой страны, от благородных и простых женщин Англии, - от герцогинь до простых мисс, адресуется эта петиция. Она просит помочь им в благородном труде уничтожения института южного рабства; - или, по крайней мере, для начала, принять в нем участие, чтобы предотвратить “ужасные последствия”.

Сестра Какие ужасные последствия? Негры умирают от голода, подобно беднякам Ирландии и Шотландии? И даже Англии и Германии?

Старшая дочь Или - они изгнаны из их хижин, и за ними ведут охоту вдали от их домов, как наша добрая Пэгги рассказывает про бедных ирландских женщин? Тысячи и тысячи детей которых никогда не смогут вернуться в свои бедные лачуги которые сожгли и сровняли с землей?

Младшая дочь (прослезившись): О! Я надеюсь мои дорогие старые черные друзья, которые были так добры со мной; и дядя Раф, кто всегда приносил мне горячие оладьи в школу, не будут выгнаны страдать страдать на улицу!

Хозяин. Этого не надо опасаться, дочери мои; конечно они довольны и устроены. И в это холодное утро им настолько хорошо, насколько вам бы хотелось. Но Доктор, позвольте нам, все-таки, узнать, чего на самом деле благородные леди Англии хотят от наших женщин нашей республики? И что это за такие ужасы, которые они обнаружили в жизни наших южных рабов?

Доктор Хавинг готовясь торжественно зачитать петицию: "Я должен буду оглдасить все их звания и имена?"

Жена. Конечно, доктор, обязательно позвольте их нам услышать.

Доктор. В таком случае, леди, узнайте их: герцогиня Сутферленд, госпожа Диккенс...

Сестра. И даже госпожа Диккенс? Интересно, читала ли госпожа Диккенс "Оливера Твиста" и "Холодный дом?" Может быть, это заставило бы ее заняться другими проблемами, которык находятся ближе к ее дому, чем наши Южные штаты? Где нет никакого бедного Оливера, “который хотел еще” ни бедного бездомного Джо, который..."

Слушая рокот перекатываемых орудийных станков - если это железные орудийные станки пушек Дальгрена, то их звук трудно с чем-то перепутать - Сельфридж рассеянно перелистывает пару страниц.

На палубе "Кумберленда" стоят двадцать два девятидюймовых орудия системы капитана Дальгрена. Плюс два поворотных орудия, одно из которых десятидюймовое гладкоствольное, а другое нарезная семидесятифунтовка системы все того же капитана Дальгрена. Когда-то орудий было в почти в два раза больше, они стояли на двух палубах, но пять лет назад корабль перевооружили. Переделка сделала судно на порядок сильнее, и одновременно низвела в более низкий ранг. Так что бывший фрегат – пара удачных залпов которого теперь способна превратить в пылающий факел любой из линкоров Нельсона - вдруг оказался шлюпом. Впрочем, для поджога деревянных линкоров нужны разрывные снаряды, но сегодня артиллерийские расчеты ведут тренировку с цельнолитыми ядрами.

“….Доктор. Да, несомненно; и таким образом английские женщины все более утверждаются в пагубном заблуждении относительно ужасов нашего южного рабства. Разве не было бы добрым и полезным делом отрезвить их?

Хозяин. Это, действительно, было бы хорошо и полезно - если это возможно. Но, как можно это сделать?

Доктор. Вы могли бы написать книгу, в которой дадите понять, как хорошо Вы знаете положение рабов; и что, таким образом, представления женщин Англии просто нелепы. Да, сэр! Пишите книгу, и объясните и обобщите, чем удобно и выгодно положение южных негров, которые находятся в так называемом рабстве. И ясно покажите, насколько лучше они устроены, по сравнению с их африканскими родственниками и свободными чернокожими любой страны, а. на самом деле, даже по сравнению с нищенствующими белыми чернорабочими Европы; или даже чем с десятками тысяч их в нашей собственной стране.

Младшая дочь (с восторгом) O, да, папа, напишите книгу!

Старшая дочь (спокойно) Я желаю, чтобы Вы писали книгу, которая бы поведала добрым английским леди, как сильно они ошибаются, думая, что рабам..."

Перевернув книгу, Сельфридж узнает, что на ее обложке стоит имя некоего Дэвида Брауна и название: "Плантатор или тридцать лет на Юге" с подзаголовком "Северный человек". На титульном листке обозначено, что она отпечатана в 1853 году, в городе Филадельфии, в типографии некоего Х. Хукера, находившейся на перекрестке Чеснут-стрит и восьмой авеню.

С палубы "Кумберленда" снова слышен голос лейтенанта Морриса:

- Почему сбросили куртку?

- Мне стало жарко, сэр!

- Если во время сражения вы сбросите штаны, я сумею это не заметить. Но во время учений будьте добры оставаться в полной форме!

- Есть, сэр!

Сельфридж снова перелистывает страницу...

“…Старшая дочь. Дорогой отец, пишите книгу! И поведайте английским леди и всем, всем остальным, о прекрасных храмах, построенных для рабов, которых мы видели на юге и юго-западе, о воскресных школах, в которых рабы постигают свет истины; и как счастливо и красиво пели они прекрасные гимны, которые милая мама и тетушка помогали им заучивать наизусть. Творите, рождайте, пишите книгу! Она осчастливит добрых английских леди, когда они будут знать жизнь южных рабов так же хорошо, как ее мы. Пожалуйста, дорогой отец, напишите книгу”…

Если рокот передвигаемых орудий Дальгрена трудно с чем-то спутать, то звук перекатываемых по палубе цельнолитых ядер тоже достаточно характерен. Другое дело, что он сначала надоедает, а потом на него просто перестаешь обращать внимание.

“...допустим, доктор, что после надлежащего размышления…”

“...допустим, доктор, что после надлежащего размышления, работа над предложенной вами книгой начнется. И как я ее начну? Пожалуйста, набросайте для меня нечто вроде схемы.

Доктор. Хорошо! Давайте всместе на эту тему поразмыслим. Как бы это можно сделать? В первую очередь, следовало бы продемострировать, что южные рабы физически, социально, и нравственно - или духовно, если угодно, хотя, по-моему, это одно и те же - находятся в намного лучших условиях, чем негритянская раса где-либо еще. Это вы сможете достаточно легко сделать. Во-вторых; надо сказать о том, что результаты эмансипации оказались бы, в общем, страшно жестокими - даже убийственными - выбросив эти бедные существа на арену постепенного вымирания. И в третьих, твердо установив эти факты, и достаточно обосновав вашу защиту при помощи фактов, которыми мир переполнен в изобилии, можно будет, так сказать, перенести войну в Африку. Напомните английским аристократам, что сердобольным людям следовало бы на забыватьчто "Джон Буль" куда более властный и жестокий рабовладелец.

Хозяин. Вы думаете, доктор. это заявление прозвучит не слишком сильно?

Доктор. Да; но это заявление должно прозвучать, если вы хотите сделать что-то полезное делу Божьего Провидения и человеческого прогресса. Вы должны отстаивать эту позицию твердо и бесстрашно. Божье Провидение...”

 

 

Книга, строчки которой рассеянно пробегает глазами Сельфридж, написана восемь лет назад. Уже был принят компромисс сенатора Клея, ратифицирован закон о беглых рабах, вышла “Хижина дяди Тома”, но еще не был принят билль о Канзасе и Небраске. И тем более, не пролилась кровь “малой гражданской войны” на Среднем Западе. На самом деле, задавшись целью объяснить, как, почему, и зачем была написана книга “северного человека”, можно написать еще одно, и довольно толстое произведение.

В нем пришлось бы рассказать, каким образом рабство укоренилось в стране, “отцы-основатели” которой провозгласили первым и неотъемлемым правом человека право на свободу. В результате каких причин, осуждаемое, и вроде бы отмиравшее, оно за пару десятилетий вдруг стало “особым институтом” и экономической основой североамериканского Юга. О том, как этот “особый институт” нашел себе апологетов и противников. О том, как за десятилетия до того, как загремели пушки, заговорили перья и печатные станки. О “подземной железной дороге”, переправлявшей беглых рабов в северные штаты и Канаду. И о маленькой женщине, написавшей книгу, которая стала бестселлером. Она, эта книга, была переведена на европейские языки, поставлена в театрах и вызвавала бурю полемики. И в ответ ей были написаны десятки других - в том числе, книга Дэвида Брауна, отпечатанная в 1853-м году, в Филадельфии, в типографии мистера Хукера, что на перекрестке Чеснут-стрит и восьмой авеню…

...Утихающая у мыса Гаттерас буря продолжает вести счет потерям федеральной эскадры. Парусный фрегат “Сабина” и пароход “Янг Ровер” сейчас принимают на борт команду и батальон морских пехотинцев с тонущего “Говернора”. Семеро из них погибнут, а выжившие навсегда запомнят ощущения, с которыми связана пересадка на корабль со шлюпки, которую океанская волна то подкидывает выше фальшборта, то опускает вровень с днищем...

 

Не имея обо всем этом понятия, лейтенант Сельфридж перелистывает страницу.

"...сильной рукой и твердым сердцем…”

"...сильной рукой и твердым сердцем; без которого никакая гавань не будет достигнута в такой шторм. Попытки отменить или вмешаться в дела наших учреждений являются всего лишь сравнительно маленьким рычагом огромного движения, предназначенного разрушить все старые консервативные учреждения. Как показал опыт других государств, он способен превращать престолы в обломки и снова создавать их на крови и костях. И на нашей собственной земле он показал свою способность будоражить массы, и подобно землетрясению, пошатнуть даже скалу Союза.

Хозяин. Доктор, Вы действительно, предчувствуете такую опасность для социального порядка, как это следует из ваших слов?

Доктор. Опасность? Да, сэр! Я вижу и чувствую ее. Доктор Торнвелл выразительно сказал об этом - противники в этом конфликте не только аболиционисты и рабовладельцы. Это атеисты, социалисты, коммунисты, красные республиканцы, с одной стороны, и друзья порядка и контролируемой свободы на другой. Одним словом, мир это поле битвы, а христианство и атеизм ее воюющие стороны, и прогресс человечества в ней ставка. Я верю ему. И предчувствую опасность страшных бедствий для миллионов людей, которые могут привести к длительному мучительном распаду Христианской цивилизации.

Хозяин. Доктор, вы считаете. это движение сердобольны английских леди может оказаться предвестием подобных ужасов?

Доктор. Да, сэр! Мы иногда говорим об этом; газеты спорят с этим; люди недалекого ума смеются над этим. Но на самом деле, как я считаю, это явление представляет собой страшный симптом.

Хозяин. Но почему именно, хочется спросить вас, наш добрый Доктор?

Доктор. Это может быть указанием, на какой стороне в этом конфликте может оказаться могущество Великобритании.

Хозяин. По-вашему, есть опасность, что Англия окажется на стороне конфедерации, которую перечислил доктор Торнвелл – с атеизмом и его союзниками?

Доктор. Очень похоже на это. Посмотрите, каков британский парламент, за несколькими исключениями состоящий из массы опрометчивых оппортунистов? В число этих женщин, которые оказались выдвинуты на сцену политической агитации, вошли представители почти всех аристократических семейств Великобритании; и жена наиболее влиятельного простого человека. Возможно, что очень немногие из них понимают, что творят; но на самом деле, если говорить прямо, они заражают целую нацию упадническим духом всеобщей и атеистической революции; подобной которой еще не видел мир. Теперь уже слишком поздно вступать с ними в осторожный спор. Когда универсальные атеистические предрассудки заражают общественное мнение цивилизованного мира, и основания истины оказываются искаженны, слишком поздно быть неторопливыми, поздно изучать приемы и уловки противника, а следует осветить истинное положение вещей. В руках Англии сосредоточена могучая сила, которая, будучи брошенной на одну из чаш весов, может склонить их на свою сторону. Поэтому нельзя позволить ей вскармливать женской лестью нарастающую в нашей стране политическую силу, которая поклялась ниспровергнуть наши общественные институты. Нельзя позволить отвлечь взор остальной части мира от ее собственного ужасного зла, нагнетая ненависть и отвращение на наши институты, которые возбуждают ее зависть.

Хозяин Ее ЗАВИСТЬ, Доктор?

Доктор Да, конечно; ее смертельную зависть.

Хозяин. Боюсь что сейчас я не могу вас толком понять, доктор.

Доктор Она отдала столько столько жертв и сил, чтобы создать систему, при которой многие десятки тысячь людей стали никем, и только пополнили собой огромную массу нищего населения…”

Отложив книгу, Сельфридж откидывается на подушку дивана. Через какие-то минуты он уже сладко дремлет, уже не слыша доносящиеся с палубы крики команд и рокот железных ядер. Час спустя, спустившись в кают-компанию, первый лейтенант Моррис застает приятеля все в той же дремоте. Он берет со стола книгу, бросает взгляд на название, усмехается, смотрит на Сельфриджа…

Оказывается, тот уже не спит.

- Забавные вещи иногда можно узнать из книг, - Моррис возвращает книгу на прежнее место.

- Вы о чем, Джордж? – потягиваясь, интересуется Сельфридж.

- Просто вспомнилось. Не попадись мне эта книжка, я мог бы и не узнать, что у нашего знакомого капитана Дрейтона есть свой собственный остров.

- В самом деле? У него?

- Ну, не у него одного, конечно. Это родовая плантация его семьи.

- Здесь о ней написано?

- Да.

- А где?

- Посмотри сам. Кажется, глава так и называется: "Остров Дрейтона".

В то самое время, когда происходит этот разговор, где-то в четырех сотнях миль к югу, выйдя на квартердек “Уэбеша” коммодор Дюпон в очередной раз осматривает горизонт. Итог неутешителен, пока удается увидеть только один небольшой пароход. Как и флагман, тот тоже борется с волнами. Мысль, которая еще минимум сутки останется жутким кошмаром: экспедиция, в которую вложено столько средств и сил, и от которой так много ждет страна, позорно провалилась.

 

- Вам передали мою записку? – генерал Дрейтон пожимает руку старику, одетому все в ту же синюю форму, принятую во флоте Соединенных Штатов.

- Да, генерал.

- Стало быть, вы знаете, для чего я вас пригласил.

- Разумеется.

Знакомьтесь его зовут Джосия Таттналл, ему шестьдесят семь лет, из которых сорок девять отданы флоту дяди Сэма. Несмотря на возраст, он выглядит довольно крепким человеком. Борода придает капитану Таттналлу свирепый вид, темные глаза из-под седых бровей смотрят пронзительно.

Над проливом, ведущим к обители “земного рая”, по-прежнему клубятся тучи. Намокший флаг над фортом Уокер выглядит обвисшей красно-сине-белой тряпкой. Последние часы генерал Дрейтон провел, обходя позиции на острове Хилтон-Хилд, но около получаса он просидел в своем штабе, покуривая трубку и поглядывая на карту. Ни от того, ни от другого легче ему не стало.

- Что вы думаете о нынешнем положении дел, коммодор?

Разговор происходит на берегу, между фортом Уокер, и деревянной пристанью. Прежде чем ответить, старик пристально смотрит в лицо Томаса Дрейтона.

- Наверное, то же что и вы, - взгляд Таттналла пробегает по валам форта, над которыми, на фоне сумеречного неба, проглядываются силуэты нескольких пушек. – Если эскадра янки выдержит бурю, послезавтра, или около того, мы увидим ее корабли возле берегов. Хилтон-Хилд является ключом к Порт-Ройалу. Если мы проиграем сражение, то через несколько дней янки будут в Бофоре.

- Если мы проиграем сражение, то через несколько дней янки будут в Бофоре..

Подобно своему коллеге капитану Линчу, с началом сецесии Татналл вышел в отставку, чтобы вступить во флот родного штата Джорджия. В результате этого патриотического поступка он оказался во главе еще одной “москитной” флотилии. Четыре ее пароходика – “Саванна”, “Резолют”, “Самсон” и “Леди Дэвис” – сейчас стоят на якорях в глубине бухты, раскачиваемые крупной зыбью.

- А что вы скажете о соотношении сил?

- Если оценивать его по числу пушек, то наше положение безнадежно, - спокойно отвечает Татналл. - Сколько у вас на валах пушек, генерал?

Не сговариваясь, генерал и командующий “москитной флотилией” оглядываются на земляные валы форта Уокер. Сейчас на них довольно людно. Несмотря на непогоду и накрапывающий дождь, расчеты суетятся у орудий, а рота девятого полка Северной Каролины спешно заканчивает сооружать блиндированные прикрытия.

- Тринадцать орудий в форте Борегар, - отвечает генерал Дрейтон. - Из них только одно нарезное, способное насквозь простреливать фарватер. Форт Уокер сможет использовать двадцать три орудия. Из них одно нарезное.

- Мне говорили о большем числе.

- Для остальных пушек нет лафетов.

- А калибры орудий?

Наверное, сейчас генерал Дрейтон подавляет приступ раздражения.

- У них у всех разный калибр, - отвечает он. - Если точно, то на центральном фасе форта Уокер мы имеем шестидюймовое нарезное орудие, шесть тридцатидвухфунтовых пушек, одну десятидюймовую и одну восьмидюймовую колумбиаду и три семидюймовых гаубицы. На правом фасе у нас стоят…

Можно добавить: все эти разнокалиберные орудия не имеют как следует обученных расчетов, и у доброй их половины ненадежные лафеты. Кроме того, несколько дней назад инженер из Саванны, инспектируя позиции заявил, что самой слабой стороной позиций Хилтон-Хилда является отсутствие орудий на флангах форта. Если на правом, со стороны океана, стоит одна тридцатидвухфунтовая пушка, то на левом фасе, тоже из-за отсутствия лафетов, вообще не установлено ни одного орудия.

- Насколько мне известно, - ровным голосом начинает Татналл, - в состав эскадры противника входит несколько фрегатов и шлюпов. Один только “Уэбеш” имеет на своих деках пятьдесят орудий. Считая формально, каждой пушке, которую мы сможем использовать в деле, янки противопоставят по крайней мере дюжину. Кроме того, учитывая что корабли по своей сути являются подвижными батареями, они могут, маневрируя, сосредоточить огонь поочередно на каждом из наших укреплений. Как это и произошло с гаттерасскими фортами.

Татналл делает паузу.

- Тогда что вы предлагаете, коммодор?

- Вы не получали никаких инструкций от генерала Рипли?

- Нет. Я ожидаю возвращения полковника Дрейтона из Саванны. Он должен вернуться завтра

По лицу командующего “москитной флотилией” трудно понять, о чем он думает. В американском флоте капитан Джосия Таттналл имел репутацию отчаянно смелого человека. Он принимал участие в англо-американской и мексиканской войнах, но прославился инцидентом в китайской реке Пейхо и загадочной фразой “кровь гуще воды”.

Слушая Таттналла, генерал Дрейтон рассеянно снимает шляпу и проводит ладонью по коротко стриженным, тронутым сединой волосам.

- Я постараюсь помешать янки пройти через бар, но не очень надеюсь на успех, - говорит Таттналл. - Если большинство их кораблей выдержат бурю, они легко прогонят мои пароходы. Поэтому, генерал, вашим людям предстоят выдержать тяжелое испытание. Судя по тому, что я видел в Китае, янки не смогут высадится, пока артиллерия их кораблей не подавит огонь фортов. Когда завяжется артиллерийская дуэль, я постараюсь прорваться к их военным транспортам, и нанести им наибольший урон. Если мне это удастся…

В то самое время, как Джосия Татналл объясняет свой план действий на случай, если эскадра янки сумеет собраться у Хилтон-Хилда, поднявшийся на палубу Дюпон снова озирает океанское пространство. Сейчас в окружающих водах можно разглядеть только три корабля. Из них ближе всего к “Уэбешу” находится канонерская лодка “Сенека”, двухмачтовый пароход с парусным вооружением шхуны. Что случилось с остальными судами, можно только строить предположения.

 

 

- Масса Дрейтон говорил: скоро придут янки боболитон... - невнятное шуршание голоса. - Их корабли уже плывут...

Ночью над Королевскими островами опять идет дождь. В то самое время, как командиры разбросанной по океану эскадры Дюпона высматривают в бурлящей мгле сигнальные огни других кораблей, лежащий на тюфяке старый негр слышит голоса за стеной. Хижина стоит на отшибе плантации, ее прежние хозяева умерли, и теперь постоянно в ней живет только этот старик, возделывая прилегающий огородик в пол-акра земли. Вторая половина хижины время от времени используется в качестве дома свиданий – как, например, сейчас, когда в ней встретились молодая негритянка и негр с дальней плантации, пробравшийся сюда под покровом ночи и дождя.

Скорее всего, нет смысла пытаться точно передать речь этих двоих. Хотя бы потому, что они говорят на чудовищном диалекте, помеси исковерканного английского и полудюжины африканских языков. Уже несколько дней об этом втихомолку болтают негры чуть ли не всех островных плантаций Северной Каролины: о том, что белые хозяева боятся прихода кораблей “янки боболитон”, для защиты от которых они этой весной заставили негров строить укрепления в проливе, о том, что эти “боболитон” прогонят хозяев и отпустят на свободу их рабов...

- Он сказал... - опять следует невнятный шепот... - увести в Савану беспокойных ниггеров. Они будут скоро... Пять или шесть дней, сказал масса... "Боболитон" придут...

Наверное, слухи о скором приходе эскадры янки взяли начало от неосторожных слов, произнесенных хозяевами в присутствии домашних негров, и от послушанных в городе и отчасти понятых разговоров белых людей. Потом все это было перетолковано и переврано… Старик приподнимает голову от изголовья тюфяка и прислушивается к голосам, но в это самое время в небесах раздается гром. А еще несколько секунд спустя на кровлю хижины обрушивается ливень. Слыша рокот воды, старик-негр опускает голову и закрывает глаза.

Точно такой же шум падающей с небес воды слышит полковник Уильям Сейбруг Дрейтон. Комната, в которой он стоит, освещена мягким светом лампы под шелковым абажуром. Вдоль глухих стен тянутся высокие шкафы, уставленные книжными томами, на добротных корешках которых, среди прочих, можно прочитать имена Шекспира, Байрона, Вальтера Скотта.

- ...На каждую из наших пушек янки ответят по крайней мере десятью. Мы сделаем что сможем, но если янки удастся взять форты, не пройдет и недели, как они могут оказаться здесь. Я не хочу пугать вас, но надо быть готовыми к этому.

Женщина, к которой обращены эти слова, стоит выпрямившись перед ним, скрестив руки под грудью. Скорее всего, если бы Уильям Дрейтон сказал не "десять", а "сто орудий", она не ощутила бы принципиальной разницы. Сейчас миссис Дрейтон переживает те же чувства, что и почти все женщины ее круга, чьи усадьбы находятся на Королевских островах Южной Каролины. Можно подбирать слова, но лучше будет говорить просто об ощущениях: приближение какой-то страшной угрозы, невероятного, еще никогда не бывавшего ужаса, который войдет в их тихие дома, и уничтожит все, что дорого и привычно. Уильям Дрейтон умолкает.

- А Парсифаль? - вдруг спрашивает женщина. - Он... он тоже с ними?

- Не хочу тебя огорчать, но думаю что да. Его пароход еще в Нью-Йорке входил в состав эскадры янки. Так что...

Между прочим, если хорошо поискать, среди стоящих на полках книг можно найти и сочинение "северного человека" Дэвида Брауна. Пролистав до страницы семьдесят девятой, вы прочтете заглавие главы девятой, с удивительным названием: "Прелести рабства", а перелистнув еще девять, найти главу "Остров Дрейтона", о которой упоминал лейтенант Моррис после окончания учений со сплошными снарядами.

- Мы не должны подавать дурного примера соседям. Поэтому, ты должна упаковать только самое ценное. И переправить в Саванну только самых беспокойных ниггеров. Которые могут скрыться в лесу, если начнется...

Ливень за окном стихает. Лежащий в своей хижине старик-негр снова может слышать звучи из-за перегородки. Но сейчас это уже не голоса. Это шорохи, громкое учащенное дыхание и сдавленные стоны. Не каждую ночь, но довольно часто, с соседней плантации к этой девушке пробирается этот парень. Он как раз из числа тех негров, которые называются "беспокойными", и которых нужно будет отправить в глубь страны ввиду приближения эскадры "янки боболитон". Старик перестает прислушиваться. Снова закрыв глаза, он пытается заснуть… а пока не приходит сон, невольно уходит в воспоминания.

Как и все обитатели этого прибрежного архипелага, старик часто видел корабли. Бывавшие в городах негры рассказывали, что где-то за океаном есть страна, в которой вообще нет рабов и чернокожие так же свободны, как и белые, и эта страна зовется “Англия”. Эти сведения они почерпнули из случайных разговоров с белыми людьми, приезжавшими с севера. Землю свободных людей, еще говорили они, можно найти и не пересекая океана. Шепотом назывался город Бостон, достигнув которого, негр становился свободным. Рассказывали, что находились счастливчики, сумевшие добираться туда. Они проникали в трюмы кораблей, и спрятавшись среди тюков хлопка… но это только рассказывали. Да, он точно знает, что были негры, которые бежали, запасшись несколькими долларами, ножом, буравом, бутылкой воды и несколькими кусками хлеба. Чаще всего этих смельчаков ловили вскоре после бегства, и возвращали на хозяйскую плантацию. Чаще всего их ждали побои, плеть, цепь, заключение. Иногда всего этого не было - неудачника просто сажали под засов, а через несколько дней на плантации появлялся торговец черным товаром. Он осматривал негра, пил с хозяином мятный коктейль, а потом проданного уводили. Уводили куда-то далеко, на запад, в Луизиану или Миссисипи, в штаты, названия которых звучали как синонимы ада. И человек исчезал там, навсегда и безвестно, как если бы он умер, и в самом деле попал в ад. Бывало, что побег удавался. И тогда беглец тоже исчезал, так же навсегда и безвестно, как если бы он отправился не в город Бостон, а прямо в рай.

Погрузка невольников на корабль. Клпассическая иллюстрация, кочевавшая из одной энциклопедии в другую.

В небесах снова гремит гром. Утихшее было небо вновь разверзает свои хляби. Прежде чем заснуть, старик вспоминает о единственном в своей жизни путешествии на большом корабле. Не на барке или пароходике, из тех, что курсируют между островами Королевского архипелага, а на большом паруснике. Это было очень давно. Он был еще маленьким мальчишкой, когда очередной человеческий груз загнали в трюмы у берегов Африки. В одни отделения трюма сажали женщин и детей, в другие взрослых мужчин. Когда океан был спокойным, людей партиями “выгуливали” на палубе, в специальной ограде, верх которой был утыкан шипами, а в середине, сквозь узкий порт, торчало дуло пушки. Когда на прогулку вели мужчин, это слышалось по звону цепей. Иногда сверху доносились истошные крики, а потом, в свою очередь выходя на прогулку, пассажиры “женских” отделений видели распятого на палубе человека, с исполосованной спиной и засыпанными солью ранами. Иногда слышались удары молотка – когда с ног умерших снимали цепи, прежде чем швырнуть труп за борт корабля, в кивальтерной струе которого то и дело мелькал плавник акулы…

Все это проходит сознание старика несвязными обрывками воспоминаний: полумрак и духота трюма, звон цепей, ослепительно яркий солнечный свет, покачивающаяся под ногами палуба, человеческие голоса, крики, снова звон железа…

Детские впечатления сильнее и крепче взрослых. Прожив по эту сторону океана шесть десятков лет и поменяв несколько хозяев, старик больше никогда не всходил на борт океанского корабля. Скрип мачт и шорох ветра в распущенных парусах остались для него воспоминанием о переходе из детства во взрослую жизнь. В этой взрослой жизни он был рабом, говорящим и мыслящим имуществом, которое по прихоти белых переходило от одного южнокаролинского плантатора к другому.

Слово “рай” старику доводилось слышать на проповедях. Рай, говорил проповедник – обычно такой же негр, как и другие, бывавший в воскресных школах и что-то там запомнивший – это место, куда человек может попасть после смерти, если будет праведно вести себя при жизни. “Праведно” это означало слушаться хозяев, не воровать, не пытаться бежать, не… не…

Иногда он слышал от других негров, что раем на земле белые люди почему-то называют эти острова, на которых он провел почти всю свою жизнь. Может быть и тот рай на небесах похож на этот, земной, где белые живут в больших домах, полных красивых вещей, спят на мягких кроватях, едят вкусную пищу, проводят время как им вздумается, а негры живут в хижинах, встают на заре по сигналу колокола, и работают на плантации.

А теперь в неведомом огромном мире за пределами “земного рая” начало происходить что-то, и в дома белых хозяев пришел страх. Страх перед таинственными “янки боболитон”, большие корабли которых должны прийти со стороны океана, чтобы…

 

 

Следующим утром, при разводе на работу, негры плантаций Острова Дрейтона узнают, что на завтра назначен большой забой боровов – на месяц раньше, чем обычно. Можно гадать, с чего бы это, но на самом деле этот хитрый ход подсказал миссис Дрейтон старший надсмотрщик. После забоя свиней черномазым выпадает настоящий банкет, с кушаньями из требухи, голов и ног. Предвкушение пиршества должно приглушить брожение, вызванное тревожными слухами, За эти два дня семейные ценности подготовят для отправки в Саванну, а с ними будут отправлены и “беспокойные ниггеры”, имена которых пока известны только миссис Дрейтон, управляющему и надсмотрщику.

Что же касается экипажей федеральных кораблей, то сейчас они видят над собой почти ясное небо. Ветер спал до умеренного бриза, море почти спокойно. Торжествовать победу над стихией мешает неясность ситуации. С квартердека "Уэбеша" пока видно только восемь кораблей, раскиданных в окружающих водах. Это из общего числа семидесяти семи вымпелов, которые насчитывала эскадра, покидая Хемптонский рейд.

Ближе всех держится "Сенека". В девять часов утра на сигнальном фале "Уэбеша" поднимается комбинация флагов, предписывающая командиру "Сенеки" подняться на борт флагмана.

Полчаса спустя, подойдя к фрегату достаточно близко и спустив шлюпку, капитан Аммен поднимается по трапу. Едва ступив на палубу, он замечает коммодора Дюпона.

- Как выдержали бурю, капитан?

- Спасибо, сэр, благополучно.

- В каком состоянии машины?

- В отличном, сэр.

- В таком случае, капитан, я приказываю вам, подняв пары насколько возможно, идти к Чарльстону. Вы должны будете найти фрегат “Саскуэханна” и передать его командиру приказ, который я вручу. В случае, если по каким-то причинам “Саскуэханны” не окажется в виду Чарльстона, вы передадите его следующему по старшинству командиру корабля.

Незапечатанный и даже не вложенный в конверт, листок переходит из рук в руки. Приказ, адресованный командиру фрегата “Саскуэханна” капитану Ларднеру, приказывает ему отправить часть кораблей к Порт-Ройалу, на соединение с ударной эскадрой. Линия блокады не должна быть оставлена до наступления темноты.

 

 

Так что, три часа спустя наблюдатели с форта Самтер замечают приближающийся со стороны океана пароход. Дежурный офицер поднимает бинокль к глазам. Появление блокадопрорывателя сейчас, среди бела дня, на грани вероятности. А значит, надо полагать, корабль принадлежит флоту Соединенных Штатов. Поскольку силуэты блокирующих кораблей давно примелькались, а этот незнаком, приближающийся под парами двухмачтовый пароход может оказаться аванкурьером эскадры. О которой давно слышали, о которой думали с тайным страхом, и которая, как надеялись, все-таки не появится у этих берегов…

Грохот сигнальной пушки слышен в прибрежных кварталах Чарльстона, слышен и на “Сенеке”. Повернув голову, капитан Аммен видит расплывающееся над серой стеной форта облачко порохового дыма.

Потом он смотрит на “Саскуэханну”, Сократив расстояние с канонеркой, фрегат сбрасывает паруса. Можно видеть людей, поднявшихся над фальшбортом и взобравшихся на ванты. Они машут руками. Вторично за день капитан Аммен приказывает спустить катер. И через пятнадцать минут пожимает руку командиру “Саскуэханны”:

- Сэр, это приказ коммодора Дюпона.

Развернув переданный ему листок, капитан Лендер пробегает глазами строчки.

- Джентльмены! – громогласно объявляет он, повернувшись к офицерам. – Мы идем к Хилтон-Хилду на соединение с эскадрой коммодора Дюпона!

Находящиеся поблизости матросы передают новость дальше. Звучат радостные крики, сливающиеся в общий рев. Как можно понять, блокадные обязанности основательно надоели экипажу фрегата.

- Надеюсь, капитан, эскадру не очень потрепала буря? – интересуется Лендер, когда стихают раскаты “ура!”

- Трудно сказать, сэр, - ответствует Аммен. - Корабли раскидало ураганом и сегодня мы видели их не больше десяти. Это из семидесяти с лишним судов, сэр. Думаю, завтра мы будем знать больше, чем сейчас.

 

 

- Все не так просто, как это кажется на Севере.

В то время как разрозненные корабли эскадры продолжают подтягиваться к точке рандеву, чьи координаты они находят в конвертах, розданных на Хемптонском рейде, с ходового мостика "Покахонтас" виден океанский горизонт и далекая полоса американского берега. Самые страшные опасения не сбылись, вода в трюме не пребывает. Машина еще ремонтируется, и выдержавший бурю пароход пытается идти под парусами, держа курс на юго-запад.

- Наверное, вы редко бывали в старых штатах, и не гостили у хозяев плантаций, - продолжает капитан Дрейтон, бросив взгляд на своего первого лейтенанта. - Особенно небольших, где хозяин хорошо знает каждого раба и обходится без белых надсмотрщиков. В таких хозяйствах редко покупают или продают негров. Домашние рабы вообще считают себя членами хозяйской семьи, и ведут себя соответственно. Дети хозяев играют и растут вместе с ними. Черные кормилицы вскармливают хозяйских детей, и привязанность между ними сохраняется до самой смерти. А что касается тех негров, которые работают на плантациях побережья, то многие из них это просто настоящие дикари, почти такие же, каких привозят из Африки, и рабство для них скорее благо, чем проклятие. Представьте, для сравнения, как бы жили они, если бы остались в Африке, о ужасах которой нам всем приходилось читать и слышать.

Дрейтон замолкает. За прошедшие сутки он спал не больше трех часов, но выглядит лучше, чем позапрошлой ночью. Из всех кораблей эскадры Дюпона – из тех, которые не повернули назад, и не пошли ко дну – никто так не отстал от эскадры. Под парусами “Покахонтас” оказывается очень плохим ходоком.

– Вы сделаете большую ошибку, если будете судить о жизни на Юге по книжке миссис Стоу, - продолжает Дрейтон. – Она соответствует живой действительности не более, чем какой-нибудь сборник карикатур. Чего уж стоит то место, в котором хозяин убивает полевого раба! Накануне этой войны хороший полевой раб стоил шестьсот долларов. Это был бы редчайший случай. Если раб вдруг вызовет ненависть хозяина, его просто продают на плантации Среднего Юга…

Дрейтон ненадолго замолкает.

- Думаю, пока нам нечего делать на мостике. Как думаете, Джон?

- Полагаю что да, сэр, - подтверждает свободный от вахты лейтенант.

И они спускаются в кают-компанию.

– А хотите, я расскажу одну романтическую историю, совсем непохожую на те, которые вы читали в книжке миссис Стоу?

- Не откажусь, сэр.

- Эта история случилась в округе Абдевиль. Этот округ находится на границе Северной Каролины с Джорджией. Есть там плантация, которая называется "Бродвей". Это между ручьем Джонстона и ручьем Эбвилл. Ее хозяином был тогда Клинкскалес… Джордж Клинкскалес. Во всех отношениях достойный джентльмен. Он владел плантацией со ста десятью рабами. По меркам Южной Каролины это не слишком много. Среди рабов мистера Клинкскалеса была одна красивая темнокожая девица, которой домогалось двое парней. Такое, сами понимаете, бывает и среди белых, и среди черных. Один из них был простым полевым рабом. Его звали Эссекс. Второй был настоящим негритянским аристократом. Из тех, которые снисходят иметь дело с другими черномазыми, но свысока смотрят на “белую рвань”. Он был надсмотрщиком, лучшим погонщиком мулов во всем округе и неплохим скрипачом. Он не только играл на праздниках неграм своей плантации, но его часто одалживали соседям, чтобы играть на танцах белых. Его звали… Кажется, его звали Гриффин. Чему вы улыбаетесь, Джон?

- Немного странное сочетание, сэр, - объясняет лейтенант, входя следом за ним в кают-компанию. - Надсмотрщик, лучший погонщик мулов и скрипач.

Губы капитана Дрейтона тоже складываются в подобие улыбки.

- Просто, до недавнего времени для каждой плантации в наших местах было хорошим тоном иметь упряжку в шесть мулов. Плантация, которая такой упряжки не имела, даже среди самих негров считалась плантацией низшего сорта… Однажды этот Гриффин навсегда перестал играть на скрипке. Его с упряжкой и грузом мебели отправили на пикник, на котором он должен был играть, По пути его угораздило перевернуться. Колесом фургона негру отрезало ухо. Беднягу нашли на склоне холма, окровавленного и без сознания. Когда он пришел в себя, то заявил, что Бог наказал его за игру на скрипке, - Дрейтон усмехается. – Ну, да, все черномазые заражены бездной предрассудков, и когда что-то подобное им втемяшится в голову, их невозможно переубедить.

- И он больше не играл?

- Никогда. Он позволял себе иногда выпить, выругаться, подраться, но никакая сила не заставила бы его снова взять в руки скрипку. Все это случилось уже после того, как… - капитан Дрейтон оглядывается на вошедшего в кают-компанию стюарда.

- Обед будет через десять минут, сэр, - сообщает тот.

- Спасибо, Джеймс.

Дрейтон на несколько секунд замолкает, глядя куда-то перед собой.

- Однажды вечером мистер Клинкскалес услышал шум в конюшне, - снова продолжает он. - Вбежав в нее, он застал драку. Оба парня были высокими, крепкими, и дрались, не соблюдая правил. Если бы их не разняли, дело кончилось бы плохо. Мистер Клинкскалес появился вовремя. Он потребовал объяснений, и узнал, что негры дерутся из-за девушки, которую каждый считал своей. Девица эта, надо думать, была особой кокетливой. Когда ее привели на место драки, мистер Клинкскалес потребовал от нее дать ответ, кто из этих парней нужен ей на самом деле. Как вы догадываетесь, когда дело дошло до серьезного выбора, девушка избрала себе в мужья не полевого раба…

Бросив взгляд на капитана Дрейтона, лейтенант снова видит того пятидесятилетнего человека с черными, измученными глазами, который только что узнал, что целью эскадры является Порт-Ройал.

- Такое случается везде, и среди белых, и среди черных… На следующее утро, после переклички, мистер Клинкскалес узнал, что негр Эссекс исчез. Клинкскалес, надо отдать ему должное, не стал торопиться с объявлением о побеге. Он понял, что парень, вне себя от горя, убежал в лес. Следовало подождать, пока тот успокоится и вернется. Мистер Клинкскалес всегда очень мягко относился к неграм, у него на плантации был не в чести кнут, и негры повиновались не за страх, а за совесть. Надеясь на здравомыслие беглеца, он несколько недель не подавал объявление о побеге. Но парень не вернулся…

Невольно сделав паузу, капитан Дрейтон оглядывается на входящего с подносом стюарда.

- Несколько недель спустя мистер Клинкскалес, наконец, подал объявление. Как положено, была назначена награда. Через несколько месяцев она была удвоенна. Но никому ее не удалось получить. Парень будто провалился сквозь землю. Первое время негры болтали, что Эссекс сошел с ума, погиб, или был схвачен кем-то из белых и переправлен на Нижний Юг, как обычно поступают с украденными рабами. Многие негры, безвестно исчезнувшие с плантаций старых штатов, нашли себе могилу на сахарных плантациях Луизианы… Но с Эссексом… - Дрейтон кашляет. – С Эссексом вышло совсем другое. В отличие от других негров, пытавшихся бежать на север, спрятавшись в трюмы кораблей, Эссекс остался в Южной Каролине.

 

 

К вечеру этого дня лишь восемь кораблей янки бросят якоря у Порт-Ройала. Крейсирующий у побережья Кубы шлюп “Сан-Джасинто” столкнется с французским бригом, сломав тому бушприт и фор-стеньгу, а североамериканские газеты поставят читателей в известность, что теперь генерал Мак-Клеллан возглавляет все армии Союза, включая департамент Запада.

Само собой, старик-негр, сидящий с удочкой на берегу протоки, об этом не знает. Поплавок его удочки мерно качается в такт зыби, суховатые морщинистые пальцы держат прокуренную догорающую трубку, а сознание осваивается со странными ощущениями, которых он не испытывал с тех пор, когда вместе с прочим "черным грузом" спустился в корабельный трюм.

Докурив трубку, старик закрывает глаза. Все эти годы, по эту сторону океана, его жизнь была поделена звоном сигнального колокола, определявшего, когда чернокожие должны вставать, принимать пищу, выходить на перекличку, работать и отдыхать. Были в этой жизни дни лучшие, дни худшие, были дни рабочие и воскресенья, но никогда не было, чтобы он мог вот так лежать на берегу, покуривая трубку и следя за поплавком, просыпаясь и засыпая когда хочется, и сверяя свою жизнь только с высотой солнца.

А между тем, подобная жизнь всегда была в обманчивой близости, в такой же обманчивой как и небеса, где, по словам проповедников, находится рай. Но, на памяти старика, никто из негров, бежавших с плантаций Южной Каролины, даже не пытался жить в этом островном лабиринте. За одним исключением. Как и большинство негров Южной Каролины и Джорджии, старик тоже слышал историю об Эссексе, “беглом ниггере” с плантации мистера Клинкскалеса.

Эссекс был силен, смел, молод, и хитер, как лесной лис. Великолепный пловец, он уходил и от людей, и от аллигаторов, и от собак, натасканных “на черномазых”. Размеренной жизни плантаций он предпочел свободу, купленную ценой жизни зверя. По ночам он наведывался в курятники и выкапывал картофель с полей. И как зверь, он дремал днем, в дуплах и норах. Собак, его преследовавших, Эссекс часто знал даже по именам. Если они его очень досаждали, он делал шарики из теста, смешанном с мелко толченым стеклом, и подкидывал их собакам, хозяева которых даже не подозревали, как близко от них находится “беглый ниггер”. Обученная охотится на людей тварь умирала мучительной смертью, а ее владелец проклинал “проклятого ниггера”, слава которого ширилась на территории двух граничащих штатов.

Такой жуткой, странной и восхитительной жизнью этот человек прожил три года. Но и ей пришел конец, когда выданный женщиной, раб Эссекс был брошен за тюремную решетку в окружном городе Августа…

Из дремотных воспоминаний старика выводит веселый лай. Открыв глаза и повернув голову, старик видит свою собаку, выскакивающую из зарослей. Молодая дворняга, недавний щенок, она не бежит к нему, а принимается выписывать круг вокруг невидимого центра. Прикрыв рукой глаза, старик видит двоих.

В одеждах из серого сукна , в которое плантаторы Юга одевали своих рабов, и которое по прихоти судьбы теперь им пришлось одеть самим, эти двое медленно идут, ступая по песку подошвами загрубевших ног. Они не видят старика, они смотрят друг на друга, говоря о чем-то… О чем? Старику не слышны их голоса. Может быть, о чем-то, о чем говорили и те двое, ушедшие из рая.

 

Следующим утром, четвертого ноября, когда солнце еще золотит верхушки сосен, наблюдатели с валов Хинтон-Хилда могут насчитать двадцать пять кораблей янки, бросивших якоря за баром. Зрелище, которое предстоит увидеть к полудню, способно не только ввергнуть в уныние, но и навсегда потерять веру в Божье Провидение. Со всех румбов морского горизонта видны дымы и лоскутья далеких парусов. Отбившиеся от эскадры суда подтягиваются к месту, указанному в пакетах, розданных на Хемптонском рейде.

Более того, пять небольших пароходов уже пересекают бар, явно собираясь провести разведку, а может быть, и обвеховать фарватер. Разрывая затянувшуюся тишину, с форта Борегар рявкает единственное способное дотянутся до них нарезное орудие.

А на валу форта Уокер происходит разговор, еще более проясняющий ситуацию. Уильям Дрейтон только что вернулся из своей командировки, доставив задержавшихся в отпуске солдат, несколько новостей, и письмо генерала Рипли. Прочитав это письмо, бригадный генерал Дрейтон убеждается, что его начальник не считает своим долгом лично руководить обороной фортов, построенных по его приказу…

- А как дела на Острове?

- Милли отправила в Саванну ценности и самых строптивых ниггеров. Ты как в воду глядел. Ниггеры шепчутся, что янки отпустят их на волю, а трое черномазых вчера утром просто исчезли.

- Кто именно? – уточняет генерал Дрейтон.

- Как не странно, не те, о ком думали. Одна молодая девка, из тех которых купили совсем недавно… забыл, как ее зовут… И негр с дальней плантации, который без спросу к ней бегал. Кроксан говорил, что давно собирался подстеречь паршивца и отделать как следует.

- А третий?

- Старик, которого, по возрасту, даже не привлекали к полевым работам.

Генерал Дрейтон усмехается половиной лица:

- Почему они?

Его брат пожимает плечами. Взгляды обоих направлены на армаду янки, большинство кораблей которой спокойно стоят на якорях.

- Кроксан пытался выследить их, но они украли лодку и убрались с острова… Что еще нового случилось здесь?

- Ничего хорошего. Я разговаривал с Татналлом. Он понимает, что его канонерки слишком слабы, чтобы причинить серьезный вред военным кораблям янки. Но он собирается, когда начнется серьезное дело, прорваться к их военным транспортам… - Томас Дрейтон делает паузу. – Он, конечно, смелый человек, но… Знаешь, что я скажу тебе, Вильям? Если янки возьмутся за дело всерьез, мы не удержим форты.

 

Ближе к вечеру старик-негр просыпается от далекого грохота пушек. Приподнявшись на локте, он оглядывается. Вокруг все спокойно. Украденная лодка качается среди камышей, его спутников не видно - скорее всего они проводят время на другой стороне островка – собака безмятежно спит, положив морду на лапы и не реагируя на далекий грохот, поплавок удочки, крючок которой давно объеден рыбами, спокойно покачивается в речном течении. А между тем, в этой далекой, то затухающей, то снова нарождающейся канонаде чудится что-то необычное и зловещее.

Между тем, это не более чем предварительная проба сил. Пройдя бар, шесть федеральных канонерок лениво перестреливаются с пароходами Таттналла. До наступления сумерек “москитная флотилия” отступит, убедившись в подавляющем превосходстве противника, а федеральные канонерки и транспорты бросят якоря за баром, больше опасаясь океанского прибоя, чем вылазок “москитной флотилии”.

Ночь опустится в тишине, без батальных звуков, а на рассвете беглецы проснутся. Привязанная к лодке собака, почуяв приближающегося аллигатора, заходится в истеричном лае. Вскочив на ноги, парень хватает багор, но аллигатор проплывает мимо, похожий не на безжалостного хищника, а на влекомое течением бревно.

Если бы их не разбудил лай собаки, они все равно проснулись бы от предутренней сырости. Старик, который должен был следить за костром вторую половину ночи, задремал, и теперь от “очага” осталась только куча влажных тлеющих углей. Удержавшись от упреков, парень достает спички, и убеждается, что те отсырели. Зато в кармане у старика отыскивается мешочек с кремнием и огнивом.

К тому времени, когда снова будет разожжен костер и сварен завтрак, со стороны Хилтон-Хилда опять слышится канонада. События продолжаются. На полном ходу федеральная канонерка “Отава” входит в зону огня фортов. Шлюп “Пауни” и пароход “Айзек Смит” следуют за ней, держась поодаль. Понимая, что канонада береговых батарей - это как раз то, чего и добивается противник, намеревающийся прощупать силу вражеской артиллерии, из глубины залива им навстречу направляются три парохода Таттналла. Еще три федеральных канонерки приходят на помощь “Оттаве”. Вслед за единственным тридцатифунтовым орудием, оставшемся после позавчерашнего шторма на “Айзеке Смите” в канонаду включаются пушки других кораблей. Огонь открывают и орудия форта, но без успеха, потому что дистанция, на которой держаться федеральные канонерки, слишком велика для гладкоствольной артиллерии.

В ответ в сторону фортов тоже летят снаряды. Снова ощутив на себе превосходство противника, пароходы Таттналла ложатся на обратный курс. В форте Борегар раздается сильный взрыв. Это взорвался зарядный ящик одного из орудий. Что же касается федеральных канонерок, то они снова бросают якоря вне досягаемости огня фортов. Людских потерь и серьезных повреждений нет, хотя такелаж местами изорван осколками бомб и пролетевшими насквозь ядрами.

 

 

Вечером, когда на кораблях пробьют семь склянок, а трое беглецов, переплыв на другой островок и найдя место, где можно пристать к берегу, начнут удить рыбу, два “москитных” парохода снова войдут в пролив. Двигаясь на полном ходу, они открывают огонь из нарезных орудий, целясь по ближайшей к ним “Сенеке”.

На ней нет нарезных орудий, но расчет одиннадцатидюймовой поворотной пушки под командованием старшего офицера открывает огонь рикошетом - прием, который через два десятилетия окончательно исчезнет из всех артиллерийских наставлений. Несколько раз отскочив от гладкой воды, как мячик, тяжелый железный снаряд врезается в правый борт “Саванны”, прямо под кормовую надстройку. Но не взрывается. Не дожидаясь следующего выстрела, конфедератские пароходы разворачиваются и ложатся на обратный курс.

Генерал Дрейтон следит за перестрелкой, стоя на валу форта. Еще не зная, что вылазка предпринята командиром “Саванны” по собственной инициативе во время отлучки Татналла, он лишний раз убеждается, насколько слаба “москитная флотилия”.

Оглянувшись, он видит приближающегося гарнизонного хирурга.

- Как ваши дела, мистер Вуст?

До сецессии мистер Вуст проживал в Бофоре, мирно занимаясь своей профессией, и не подозревая о предстоящей ему военной карьере. Теперь ему довелось пополнить свои знания, прочитав невесть откуда нашедшийся учебник полевой хирургии и побеседовав с парой дюжин ветеранов, участвовавших в прошлых войнах, начиная от англо-американской двенадцатого года. Как и большинство гарнизона форта, он провел эти месяцы в надежде, что пушки войны отгремят далеко на севере, а если что-то и прозвучит в проливе Хилтон-Хилд, то какая-нибудь пустяковая перестрелка с блокадным судном янки. Теперь, когда двум возведенным после начала войны фортам (по сути, просто полевым укреплениям) предстоит выдержать огонь флота, равным которому еще не командовал американский офицер, он неожиданно осознал, что еще до конца сражения в лазарете могут кончиться бинты и корпия. Теперь эта опасность устранена, Корпию доставили из Бофора, где она уже два месяца лежала в каком-то складе, а…

- …а на бинты пустили простыни и наволочки из лучших домов Бофора. Так что, когда начнется дело, раненные, которых будут перевязывать, смогут увидеть на своих бинтах монограммы лучших фамилий штата.

Генерал Дрейтон никак не оценивает эту романтическую подробность.

- Где вы будете находится во время сражения, мистер Вуст? - спрашивает он.

- В начале боя я буду в лазарете. А потом там, где смогу лучше исполнить свой долг, сэр.

Лицо генерала Дрейтона выглядит задумчивым, и, как может показаться, чем-то смущенным.

 

 

На следующий день гарнизоны фортов видят, как оставаясь вне дистанции огня, большие корабли янки проходят бар по обвехованному накануне фарватеру. Под килем фрегата “Уэбеш” остается не больше двух футов, но на встречном течении судно хорошо слушается руля, машины работают ровно, и движение эскадры больше похоже на парад.

"Москитная флотилия" даже не пытается помешать. Вчера канонерки янки легко отогнали пароходы Татналла, а теперь им пришлось бы иметь дело с целым флотом. Так что, благополучно миновав подводные опасности, большие корабли бросают якоря в пяти с лишним милях от фортов, к горькому разочарованию ревнителей "Дела Юга". На сигнальном фале “Уэбеша” взлетает сигнал, приказывающий командирам прибыть на борт флагмана. События идут своим чередом. Один за другим весельные катера пристают к борту "Уэбэша", и капитаны проходят в кормовой салон.

Само собой, об этом не узнают ни старый негр, все так же наслаждающийся дремотой на берегу островной протоки, ни те двое, которые предпочитают проводить время в миртовых зарослях, которые так любят культивировать английские садовники, и которые здесь, на Королевских островах, густо растут сами по себе, по милости одного лишь Господа Бога. После канонады, гремевшей в последние дни, наступившая тишина кажется загадочной, и чуть ли не зловещей.

Между тем, последний из командиров кораблей занимает место за столом, и Дюпон открывает военный совет.

- Судя по тем сведениям, которые я имею, форты мятежников вооружены довольно серьезно, - сидящим поодаль его голос кажется усталым и слабым. - Форт Борегар имеет двадцать орудий, в том числе две шестидюймовые нарезные пушки и две колумбиады. Форт Уокер вооружен двадцатью тремя орудиями, в том числе, двумя нарезными и одной колумбиадой. Гаттерасские форты были вооружены куда слабее. А наша эскадра, за исключением "Кумберленда", состояла из паровых судов.

Таким образом, случайно или нет, но "имеющиеся сведения" увеличивают огневые силы фортов приблизительно вдвое. Что характерно, при упоминании фортов Гаттераса имя коммодора Стрингама, не произносится.

- Поэтому, если завтра будет благоприятствовать погода, мы начнем атаку фортов, - подытоживает Дюпон. – Общий план атаки будет следующим. “Уэбеш”, “Саскуэханна”, “Могикан”, “Семинол”, “Пауни” и “Вандалия”, вместе с канонерками “Анадилла”, “Оттава” и “Пембина” составят главный отряд. Парусные суда пойдут на буксире паровых. “Вандалию” возьмет на буксир “Айзек Смит”. “Саскуэханна” пойдет на буксире “Уэбеша”. Второй отряд составят канонерки “Бенвилль”. “Сенека”, “Аугуста”, "Корлу" и "Пингвин". Первый отряд, во главе с "Уэбешем", войдет в пролив, держась к северу, поближе к форту Борегар. Имея на своих деках, в общей сложности, сто двадцать три орудия, эти восемь кораблей будут иметь подавляющее превосходство над каждым из фортов. Миновав форт Борегар, и войдя в залив, колонна развернется, и повернув к югу, двинется в обратном направлении, обрушив огонь на форт Уокер. Пройдя который, колонна снова разворачивается и проходит пролив, держась ближе к форту Борегар.

Таким образом, диспозиция коммодора Дюпона, с поправкой на корабельный состав, практически дублирует действия эскадры Стрингама у фортов Гаттераса. Имя самого Стрингама опять не называется. Павший жертвой столичных интриг офицер уже почти забыт и читателями северных газет.

- Таким образом, двигаясь по эллипсу, мы будем обстреливать форты попеременно, и одновременно постоянно перемещаясь, будем затруднять противнику ведение ответного огня. Что же касается второго отряда, то он займет позицию к северу от форта Уокер. Кроме ведения фланкирующего огня, он должен быть готов вступить в бой с флотилией мятежников, если та попытается атаковать поврежденные корабли или транспорты. Как не слаба эта флотилия, напомню, что ею командует капитан Джосия Татналл.

Вроде бы, это и так общеизвестно. Тем не менее, командиры кораблей переглядываются.

- “Кровь гуще воды”? – произносит кто-то.

 

Утро следующего дня приветствует ураганными порывами ветра. С берега хорошо видно, как раскачиваются мачты стоящих на якорях кораблей.

- Пожалуй, сегодня атака не состоится.

К такому выводу приходит генерал Дрейтон, наблюдающий за эскадрой янки с вала форта Уокер. Если начнется шторм, вновь возникнет искушение связать тактические расчеты с загадочной волей Провидения.

Тот же самый ветер, который сейчас раскачивает мачты кораблей Дюпона, разводит и волны, шипящие под форштевнем парохода “Покахонтас”. Машина отремонтирована, и из длинной трубы валят подхватываемые ветром клубы угольного дыма. Пароход безнадежно отстал от эскадры, в окружающем пространстве не видно ни одного корабля.

- Сэр, помните вы рассказывали мне историю о негре, который сбежал со своей плантации и три года прятался в лесу?

Капитан Парсифаль Дрейтон смотрит на своего помощника:

- Да, конечно.

- А чем она закончилась?

- Разве я не довел ее до конца?

- Нет, сэр. Тогда вас вызвали на мостик.

- Тогда, на чем я прервался?

- Что через три года этого негра поймали. Вы не успели рассказать, как именно.

Дрейтон усмехается.

- Почти так же, как Самсона. Далилой оказалась одна молодая негритянка из Джорджии. К ней Эссекс время от времени наведывался. Она штопала его одежду и пекла кукурузные лепешки, но однажды они поссорились, и девушка выдала его. Парня бросили за решетку окружной тюрьмы в Аугусте. Это в семидесяти пяти милях от дома мистера Клинкскалеса. Узнав об этом, мистер Клинкскалес немедленно отправился в Аугусту, уплатил все расходы, и не слушая тех, кто хотел отомстить негру за загубленных собак, посадил его в свою коляску и отправился домой. На обратном пути мистер Клинкскалес обстоятельно поговорил с негром, благо времени было достаточно. Он спросил его, почему тот бежал. Ведь он был с ним добр, хорошо кормил, никогда не бил. И негр ответил, что бежал от горя, после того, как девушка его отвергла. Он бы вернулся, но оказавшись в лесу, почувствовал вкус свободы.

- Вкус свободы?

- Да, вкус свободы, лейтенант. До сих пор в этой истории все было как в романах, правда? Но продолжение совсем не похоже на истории госпожи Стоу. Эссекс спросил, что сталось с девушкой, и мистер Клинкскалес ответил, что она умерла. Негр долго рыдал, а когда они приехали в усадьбу, Клинкскалес разрезал веревки, которыми он был связан. Он поселил Эссекса в отдельной хижине, через два месяца женил, а еще через какое-то время сделал главным надсмотрщиком. Насколько мне известно, этот негр до сих пор служит семейству Клинкскалесов, и мало в мире найдется слуг, столь же послушных и верных. Вот так вот, лейтенант.

Тот отвечает не сразу. Пусть не такие яркие, но похожие истории можно услышать на пространствах североамериканского Юга, и они будут впечатлять, но в сущности, ничего не доказывать, ибо душа человеческая непостижима, и знатоки ее могли бы немало порассказать о бездне сложных духовных взаимосвязей, возникающих не только между хозяином и рабом, но и между жертвой и палачом.

- Поэтому-то, лейтенант, перспективы освобождения негров - а именно к этому идет дело - вовсе не наполняют мою душу радостью, - голос Парсифаля Дрейтона звучит устало. - Эти люди готовы к свободе не больше, чем маленькие дети к жизни взрослых. Если дать свободу людям, которые до этого жили по ударам колокола, одевали и ели то, что им давали, они просто не сумеют ей воспользоваться. Я предвижу, что Юг наполнится бандами черномазых бездельников, которые готовы будут жить подаянием, попрошайничеством и воровством.

- Тогда, сэр, почему вы здесь, с нами?

- Здесь!? - Дрейтон переводит взгляд на своего лейтенанта.

- Я имею в виду, почему вы сражаетесь вместе с нами, а не против нас. Ведь…

Лейтенант не договаривает. Может быть, он готов был напомнить о земляках, друзьях и даже братьях командира "Покахонтаса", с которыми он вместе рос, играл, учился, охотился, пил мятный коктейль, и с которыми теперь…

- Почему!? - снова переспрашивает Дрейтон.

На его губах мелькает грустная улыбка. Его взгляд, пробежав по палубе "Покахонтаса", поднимается выше, туда, где среди паутины снастей треплется флаг с белыми звездами и тринадцатью бело-красными полосами. Звезд может стать больше или меньше, они могут выстроиться рядами или стать в круг, красных полос может быть больше, чем белых, или наоборот, но их всегда останется тринадцать.

Наивность посылов, заложенная в этой геральдике, может вызывать насмешку или недоверие, но, на самом деле, даже в самые циничные эпохи американской истории, как бы не усиливался дух чистогана и отрицания, они не утратят своей силы. Почему? Ну, хотя бы по тем же причинам, по которым в самые рационалистичные времена не утрачивали обояния легенды о рыцарях без страха и упрёка, выбравшие ради великой и благородной цели жизнь, полную опасностей, трудов и душевных мук.

 

Этим вечером на избирательных участках Конфедерации начинается подсчет бюллетеней, а солдаты гарнизонов Хилтон-Хилда будут вслушиваться в шум ветра, мечтая о буре, которая потрепала бы эскадру янки. Хотя, после того, как та перешла через бар, ей едва ли повредит даже самая сильная буря.

И, самом собой, безумные надежды не сбываются. Ночью ветер стихает, утро седьмого ноября приветствует всех ярким солнечным светом. Водами пролива играет мелкая рябь. Из труб федеральных кораблей валит густеющий дым. На сигнальном фале "Уэбеша" взлетает сигнал: "Поднять якоря".

Генерал Томас Дрейтон переглядывается с полковником Уильямом Дрейтоном:

- Начинается! - произносит он.

- Да, - подтверждает его брат. - Я пойду к своим людям.

Некоторая задержка в формировании кивальтерной колонны происходит из-за "Уэбеша", вокруг винта которого намотался буксирный трос. Наконец, флагманский фрегат дает малый ход. Очертания ударной колонны постепенно вырисовываются: "Уэбеш", ведущий на буксире "Саскуэханну", за ней паровые шлюпы “Могикан”, “Семинол”, “Пауни”…

Над фортом Уокер всплывает облачко порохового дыма. Потом доносится звук выстрела. Бомба шлепается в воду недалеко от "Саскуэханны". Раздаются выстрелы других орудий. Над валами форта расплывается ожерелье пороховых дымов. Вместо ответа рявкает десятидюймовое поворотное орудие "Уэбеша". Затем гремят пушки канонерок, следующих по правому борту от больших кораблей.

Стоящая в глубине залива флотилия Татналла тоже развела пары. Батальный пейзаж достаточно живописен, но пока все обходится шумом и дымом, но не кровью. Главное веселье начнется, когда очертания береговых укреплений вплывут в прорези орудийных портов федеральных фрегатов.

Наконец, это происходит…

- Приготовится! Целься! Огонь!

На несколько секунд на орудийных палубах становится темно от густого дыма.

- Банник!

- Заряд!

Сотни людей суеятся вокруг пушек, как муравьи. В сражение вступают подошедшие из глубины залива пароходы "москитной флотилии". Коммодор Татналл, стоя на ходовом мостике "Саванны", приказывает…

- Трижды приспустить мой вымпел в честь моего однокашника!

Матрос-сигнальщик берется за фал, а бортовые батареи федеральных кораблей разражаются очередным залпом. Их дым ветер относит в сторону форта Уокер, и он оказывается настолько густым, что мешает артиллеристам противника брать прицел. За всем этим дымом, грохотом, и суетой, флажное приветствие, предназначенное для коммодора Дюпона, остается незамеченным.

 

Грохот этого сражения услышат даже в Фернандине, что во Флориде, в семидесяти милях от пролива Хилтон-Хилд. И тем более, услышат его на безымянном островке, где укрываются трое негров, бежавших с плантации Острова Дрейтона.

Стоя на берегу протоки, двое - он и она - вслушиваются в отзвуки невиданной канонады. И что-то говорят друг другу. Говорят на все том же странном языке, замысловатей которого мог быть только язык людей, строивших вавилонскую башню.

Кажется, девушка говорит, что ей страшно. Ведь они бежали из прежней жизни, в которой все было ясно. От колокола, удары которого делят день, от общего кухонного котла, в котором по праздничным дням будет плавать разваренная свиная требуха, от привычной крыши над головой, и… И, можно добавить - бежали к неизвестности, к жутким аллигаторам, которые могут внезапно вынырнуть из прибрежных зарослей, к пугающему ночному шуму, к горящим глазам хищников в темноте, к тысяче неизвестных опасностей, к лаю натасканных на людей собак, который рано или поздно послышится за деревьями…

И, кажется, мужчина находит для нее какие-то ответы. Разве они не сыты, разве они не спят сколько хотят, и не делают что хотят? Разве они не отпугнули от себя хищников? А что до собак… Тут он тоже находит какие-то доводы. И снова звучат слова "янки боболитон".

 

 

Десять часов утра. На фале "Уэбеша" взлетает сигнал "к повороту". Флагманский фрегат, идущая на его буксире “Саскуэханна”, за ней "Могикан", “Семинол”, “Пауни”, “Вандалия” на буксире “Айзека Смита”, все, один за другим, описывают циркуляцию, ложась на обратный курс, который проведет их в семистах пятидесяти метрах от форта Уокер.

Канонерки за ними не следуют. Нарезное орудие идущего впереди "Бенвиля" швыряет снаряд в приближающиеся корабли Татналла, которые отвечают им с предельной, для их орудий, дистанции. Попаданий нет, а через некоторое время они разворачиваются, отходя вглубь залива, в сторону речушки Скилл-Крик. Прославленная храбрость Татналла чудес не совершает - его "флотилии" не прорваться даже мимо федеральных канонерок, а если это и выйдет, то придется пройти под бортовыми залпами ударной колоны, но даже если Бог допустит такое невероятное чудо, то придется иметь дело с военными парусниками, стоящими возле транспортов, и не принимающими участия в сражении.

Когда земляные валы форта Уокер снова оказываются в зоне действия бортовых батарей, для его защитников начинается подлинный кошмар.

После первого залпа кажется, будто на берегу выросла роща огромных тополей. Наверное, пережившие залп конфедераты после подыщут другие сравнения. Воздух наполнен дымом, пылью и песком, который мешает дышать, забивает ноздри и глаза.

Приходится снова поднимать сбитый с флагштока флаг. Орудийный станок десятидюймовой колумбиады разбит после четвертого выстрела, и в сражении она больше не участвует. Вгоняемый в ствол нарезного орудия снаряд заклинило, и теперь оно тоже бесполезно. Тоже самое случилось с одним из орудий Дальгрена, бомбы для которых не были откалиброванны. Доктор Вуст перевязывает шестого раненного, а три человека уже мертвы.

Хотя часть пушек форта продолжают пальбу, ее результаты не очень велики. Как не странно, одной из причин этого является малая дистанция - снаряды слишком высоко прицеленных орудий безвредно пролетают между снастей. Впрочем, одно из ядер врезается в грот-мачту "Уэбеша", которая содрогается, но продолжает стоять.

Валы форта Уокер второй раз выплывают из прорезей орудийных портов, когда вахтенный офицер сообщает Дюпону, что к его эскадре присоединился еще один, пришедший со стороны океана пароход.

- Что за пароход?

- Кажется, это "Покахонтас", сэр!

Это и в самом деле "Покахонтас". Прибывший в разгар битвы, вооруженный пароход пересекает бар, явно собираясь присоединится к сражающимся. Мощный морской бинокль позволяет капитану Дрейтону видеть сквозь разносимые ветром клубы порохового дыма очертания берега, валы форта Уокер, и высящийся над ними высокий флагшток со вновь поднятым знаменем.

- Лево руля!

На время орудийная прислуга конфедератов получает передышку от залпов ударной колонны, но ее продолжают беспокоить огонь двух канонерок, бросивших якорь со стороны северного фаса форта. "Флотилия" Татналла отошла к устью Скилл-Крик, под защиту мелководья, где незнакомые с водами и сидящие глубже противники не рискуют их преследовать.

Парсифаль Дрейтон опускает бинокль.

- Так держать! - командует он.

Не присутствовавший на военном совете, сейчас он сам определяет свои действия. Его пароход движется в сторону южного фаса форта Уокер.

 

 

- Я вообще думаю, что исповедовать теорию, будто все люди созданы свободными и равными, значит вступать в противоречие со всеми фактами биологического и социального порядка.

Этот день на редкость богат историческими событиями. В тот самое время, когда возглавляемая "Уэбешем" ударная колонна входила в пролив, на Среднем Западе, в окрестностях деревушки Бельмонт, начиналась перестрелка. В принципе, это сражение, в ходе которого три тысячи федеральных солдат сначала выбьют своих противников из деревушки, а потом выбитые из нее артиллерийским огнем и атакой оправившихся конфедератов, в свою, очередь обратятся в бегство, никаких стратегических последствий иметь не будет, но примечательно именем затеявшего его командира - Уиллес Грант.

Ничего не зная об этом, Джон Слайделл затягивается сигарой. Пакетбот "Трент" поднял якоря еще в восемь часов утра. Теперь можно глядеть на тающие кубинские берега, наслаждаться хорошей сигарой, беседовать с приятным собеседником, и вообще, наслаждаться жизнью. Даже от прекрасной Гаваны можно устать - особенно, если вас ждут важные дела в Европе.

- Мистер Слайделл, я сочувствую вашей борьбе, - замечает Уильямс, почтовый экспедитор "Трента". - Но, мне кажется, вы слишком уж идеализируете ваш обычай рабства.

Посланник Конфедерации опускает руку с зажатой в пальцах сигарой. Он даже забывает стряхнуть пепел.

- Мистер Уильямс, вы вероятно, судите о наших общественных институтах по писаниям госпожи Стоу?

Мистер Уильямс осторожно сознается, что…

- Да, я немного знаком с этой книгой.

- Редкостная концентрация лжи! - веско заявляет Слайделл. - И очень жаль, что "эта книга", которая, по справедливости, вообще не имеет права на жизнь, получила такую популярность. Мистер Уильямс, иностранцу очень тяжело понять характер этого особого института американского Юга. И именно поэтому он должен осторожно выносить свои суждения.

Под "особым институтом", как вы догадались, имеется в виду рабство.

- Представьте, что приехав в Уэльс или Манчестер - я ведь тоже читаю книги, мистер Уильямс! - где четырнадцатилетним детям приходится работать на фабрике по четырнадцать часов в сутки, или таскать в шахтах вагонетки с углем, какой-нибудь иностранец объявит злом индустриальную систему Англии. Ведь указанный порок свойственен не только Англии, а почти всем европейским странам, - опережая первое из возможных возражений, продолжает полномочный посол Конфедерации. - А уж тем более он свойственен северным штатам. Где не без влияния книжки госпожи Стоу вошло в моду критиковать наши учреждения. Вы знаете, проведя свою молодость на нашем Юге, я не разу не увидел ни одного нищего, но приехав на север, в Нью-Йорк, я видел их тысячами.

- Но ведь тут есть одна разница, мистер Слайделл. Самый последний нищий как и у нас, в Британии, как и в стране янки свободен.

- И? И что же, мистер Уильямс?

Как не странно англичанин не сразу находится с ответом.

- Свобода это абстракция, мистер Уильямс, если человек готов обменять ее на ежедневный кусок хлеба. Аболиционисты любят проклинать ужасы рабства, которые они сами же и выдумали, но почему-то забывают сделать упомянутое мною сравнение. А ведь нашим неграм не приходится подкидывать своих новорожденных детей на церковные паперти из-за того, что они не могут их прокормить, они не знают, что такое нищета или необеспеченная старость. Их не выкинут за ворота завода, когда управляющий решит, что выгодней нанять более молодого рабочего...

Этими аргументами можно бы и ограничится. Но душевный подъем и выпитое за завтраком шампанское невольно настраивают на далеко идущие обобщения.

- Иногда мне приходит в голову, мистер Уильямс, что лучшими своими достижениями род людской обязан именно рабству. В самом деле, вспомните историю человечества! Именно при государственных формах, основанных на рабовладении, построены те замечательные памятники, которыми и поныне гордится европейская культура. И не только европейская. Библейские пророки и цари вовсе не считали рабство чем-то позорным или противоестественным. Рим оставил нам в наследство великие идеалы гражданской доблести и добродетели, Средневековье с его крепостным правом создало идеалы высокой любви и рыцарства. А что дали новые времена с их идеей о равенстве людей? Череду кровавых революций с их безумием и варварством?

Если бы не те самые расслабляющие факторы в виде яркого солнца, свежего ветра, и морского пейзажа, собеседник мог бы вспомнить, что новые времена породили не только революции, но и технический прогресс, и эпоху великих географических открытий, без которых не возникло бы и североамериканского Юга с его "особым" общественным институтом. Они же сделали пережитком прошлого кровавые религиозные войны... Хотя, может быть, с точки зрения Слайделла технический прогресс и географические открытия только случайно не состоялись при древних римлянах или евреях, а религиозные войны он, безусловно, предпочел бы современным революциям.

- Что же касается наших негров, то для тех кто их знает, кажется просто странным говорить о какой-то свободе. Это было бы еще более жестоко, чем прогнать на улицу прижившуюся при доме собаку. Господь, в своей мудрости, не отметил бы людей разными цветами кожи, не имея при этом специальной цели. Не странно ли вам, что и библейские предания, и новейшие европейские научные теории из области естествознания одинаково подводят нас к мысли о неравноценности человеческих рас. Доказательства просто лежат на поверхности. Африка – по прежнему дикий континент. Мы, европейцы, создали всемирную цивилизацию, построили города, мосты, корабли, университеты, а дикари-негры, как и тысячи лет назад, плясали голыми вокруг своих тамтамов. Дикарь неизбежно превращается в раба цивилизованного человека, ибо ни на что иное дикарь не годен. И рабство – благо для негра. Только поступив в услужение к белому человеку, негр приобщается к цивилизации. Я знаю негров, мистер Уильямс! Это настоящие дети, привыкшие к опеке, которые даже не знали бы что делать со свободой, если бы ее им дали.

Если для Слайделла, а также для его близких и друзей все вышепроизнесенное является банальным набором аргументов, то для собеседника это звучит несколько иначе.

- Мистер Слайделл, а случаи жестокости, о которых говорят аболиционисты...

Но он имеет дело не с идеалистом, а с политиком.

- Ложь! Можете отправиться на Юг, и вы нигде не увидите ужасов, наподобие тех, что сочинила миссис Стоу. Вы увидите страну, в которой нет конфликта между трудом и капиталом, который так затрудняет установление и сохранение свободных институтов в Европе. Южные штаты представляют собой совокупность общин, а не отдельных людей. Каждая плантация образует небольшую общину, возглавляемую хозяином, сочетающим в себе объединенные интересы капитала и труда, общим представителем которых он является. Объединение этих небольших общин составляет государство, где труд и капитал находятся в полной гармонии. Уверен, что устав от той череды кровавых революций, которая вот уже столетие потрясает Европу, она рано или поздно присмотрится к порядкам Юга.

Вообще-то, большая часть этой цепи аргументов в готовом виде взята из трудов покойного Джона К. Кэлхуна. В целом, нарисованные послом Конфедерации перспективы действуют потрясающе. Наверно, не менее потрясающе, чем мог бы подействовать следующий бокал шампанского. Оказывается, идеальное общество вовсе не утопия, оно реально существует - и не где-нибудь, а на североамериканском Юге, а институт рабовладения это не его позорный недостаток, а напротив, источник неисчислимых достоинств и благ. Самое время продолжить идею, заявив, что европейские пролетарии были бы счастливее, если бы их раздали "под пожизненную опеку" состоятельных свободных граждан - и надо сказать что публицисты Юга давно сделали это открытие - но Слайделл вдруг понимает, что и так наговорил лишнего. То что хорошо звучит в Виргинии или Миссисипи, может быть не так воспринято в Европе.

- В конце концов, предположим, на всякий случай, что я в чем-то ошибаюсь. Но разве Новый Свет не имеет право на свой мирный эксперимент? Который хоть немного уравновесит собой те кровавые опыты, которые вот уже как восемьдесят лет ставит на себе Европа?

Мистер Уильямс смотрит на собеседника, и видит раскрасневшегося старого человека с мешками под глазами, седые волосы которого ерошит ветер. Который, как и всякий из нас, имеет право на собственное мнение.

И, чтобы замять паузу, мистер Уильямс предлагает выпить еще по бокалу вина. В то время как…

 

бросивший якорь к югу от форта Уокер пароход "Покахонтас" открывает огонь. Первые же выстрелы оказываются на редкость удачными.

После очередного из них та, единственная тридцатидвухфунтовая пушка, которую инженер из Саванны считал недостаточной для прикрытия южного фаса, слетает с лафета. Ее ствол забрызган комками человеческого мозга. Выживший артиллерист ворочается рядом, пытаясь встать, раненный и обожженный.

Отправленный к генералу Дрейтону солдат возвращается через несколько минут с известием, что…

- Генерала Дрейтона нет, сэр!

Воспринять это сообщение сержанту мешает шум.

- Как нет!? Что с ним?

- Его нет в форте.

- А где же он!?

Солдат этого не знает. Как выяснится потом, еще в десять часов утра генерал Дрейтон покинул форт под предлогом поиска подкреплений.

- А полковник Дрейтон?

- Его тоже нигде нет!

Переварив это сообщение - исчезновение старших офицеров в разгар сражения трудно воспринять иначе, как дезертирство - командир орудия реагирует на него смачным плевком.

 

 

Второй раз миновав форт Борегар, коммодор Дюпон отдает сигнал "к повороту". К его удивлению, когда "Уэбеш", описав циркуляцию, ложится на обратный курс, ни один из паровых шлюпов не повторяет его маневра. Вместо них в кивальтер “Саскуэханне” пристраивается "Бенвилль", и так, с канонеркой, вместо четырех шлюпов, ведя “Саскуэханну” на буксире "Уэбеш" начинает третий круг.

Остальные корабли ударного отряда, вместо того, чтобы повторить маневр флагмана, занимают позиции с северу от форта, откуда, не получая ответных выстрелов, безнаказанно бомбардируют форт Уокер с его незащищенного фаса. Дело в пороховом дыме, или еще в чем-то, но никто из командиров этих кораблей не замечает сигналов флагмана. От "научно разработанного" плана сражения ничего не остается, каждый действует в меру разумения.

Впрочем, исход битвы предрешен. Когда флаг Конфедерации в очередной раз слетает с флагштока, никто не поднимает его. Орудия форта умолкают один за другим, что на фоне плотной пальбы федеральных кораблей почти не заметно. Еще полчаса на огонь эскадры продолжает отвечать одно-единственное орудие. Его обслуживают три человека, движимые не сколько долгом солдат, сколько отчаяньем смертников.

Наконец, и это орудие замолкает. В час сорок пять на фалах "Оттавы" взмывает сигнал, сообщающий, что противник покинул форт. Пятнадцать минут спустя такой же сигнал дается с "Пембины". Совершивший очередной поворот "Уэбеш" возвращается вглубь залива, с “Саскуэханной” на буксире, и "Бенвиллем" в хвосте "колонны". Его поворотные орудия швыряют снаряды, подняв перед валами форта еще пару "тополей". Оценив ситуацию, Дюпон распоряжается прекратить огонь. И, когда наступает тишина, приказывает капитану Роджерсу отправится на берег с белым флагом.

Уже можно расслышать, как плюхаются в воду якоря. Шлюпка приближается к берегу. Три человеческие фигурки обманчиво медленно идут к валу форта, потом они исчезают, одна из них возвращается к шлюпке, а еще спустя несколько минут на флагштоке форта неровными рывками поднимается звездно-полосатое полотнище.

Радостные крики на федеральных кораблях сливаются в общий рев. Он настолько громок, что его услышат в форте Борегар по другую сторону пролива. На федеральных кораблях начинается новый этап суеты, скрипят шлюпбалки, стучат ботинки и приклады ружей, называются номера шлюпок и отделений. Одна за другим гребные катера шлепаются в воду, в них спускаются солдаты нью-йоркских полков и морские пехотинцы, и вот армада шлюпок движется к берегу.

Минут через сорок гласис форта наполняется людьми в темно-голубой форме. Большая часть нью-йоркских волонтеров еще не видела "настоящей войны", и теперь, притихнув, они озираются по сторонам. Несколько человек в траурном молчании стоят вокруг двух лежащих навзничь тел, и в их взглядах горечь и стыд. Один из мертвецов немолодой седовласый человек с нашивками полевого хирурга на сером мундире. Его лицо в крови, в застывших пальцах зажата щепотка корпии. Он был убит, когда перевязывал раненного. На куске валяющегося рядом бинта вышита монограмма, принадлежащая одной почтенной семье Южной Каролины.

 

 

Уже наступают сумерки, когда канонерская лодка "Сенека" получает новый приказ - выяснить состояние дел в форте Борегар. Уже в ночной темноте корабль приближается к северному берегу пролива. Расстояние ясно позволяет видеть очертания земляных валов и просветы орудийных амбразур, но, вопреки опасениям капитана Аммена, со стороны форта не доносится ни звука.

Он только собирается скомандовать "Стоп машина!", когда нос "Сенеки" мягко врезается в песчаную отмель. Следует команда, "Полный назад!", но корабль остается на месте. Только после того, как сотня матросов перемещает на корму часть грузов, кораблю удается сойти с отмели.

Этой ночью, убедившись, что южнокаролинские волонтеры не попытаются отбить форты, солдаты-янки отправятся выкапывать в найденных за чертой форта огородах сладкий картофель. Вместо лопат используются ружейные штыки. Кроме картофеля, за чертой валов обнаружено несколько трупов. После наступления сумерек разжигаются костры, а перед рассветом со стороны реки Скилл-Крик возникнет огненное зарево. Это пылают заблокированные в устье Скилл-Крик канонерки коммодора Татналла.

 

 

Исторические события продолжаются. Утром следующего дня пакетбот "Трент" войдет в Багамский пролив. Там его уже пять дней поджидает военный шлюп флота Соединенных Штатов "Сан-Джасинто". В окрестностях форта Уокер стучат лопаты, роющие могилы для мертвых конфедератов, а поселившийся в покинутом штабе Дрейтона генерал Томас Шерман изучает забытый сбежавшим генералом план обороны Королевских островов.

- Судя по всему, мятежники не решатся на что-то серьезное, - сообщает он своим офицерам. - И они уже не попытаются вернуть форты.

Мнение совершенно верное. В это самое время генерал Ли рассылает приказы об эвакуации слабых прибрежных гарнизонов, и сосредоточении наличных сил для обороны реки Саванны, Чарльстона и форта Пулавски.

 

 

Сутки спустя утреннее солнце осветит три федеральные канонерки, которые, выпуская из высоких труб клубы черного дыма, приближаются к городку Бофор. Вид этого утопающего в тропической зелени селения, в самом деле, заставляет припоминать слова "рай", "парадиз", "идиллия" - видны большие крыши высоких домов, украшенные разного рода готическими башенками, мансардами, балюстрадами, верхушками колоннад.

Тем удивительней будет зрелище, открывшееся, когда покажется пристань. Видны сотни людей, и среди них ни одного белого. У причалов стоят десятки шлюпок и черномазые суетятся, перенося и укладывая в них какие-то тюки, мешки, вязанки, корзины, коробки…

Можно догадаться, что белые жители бежали из города, как будто его собираются предать огню и мечу. А "ниггеры", прятавшиеся в окрестностях и просто забытые при поспешном бегстве, овладели брошенным городом, и пользуясь безвластием, хозяйничают в нем, ничем не стесняясь. Вопреки ожиданиям, при приближении федеральных канонерок негры не ударяются в бегство. Суета замедляется, люди останавливаются и ждут. Грохочет якорная цепь. Первая шлюпка с "Сенеки" плюхается на воду. Среди прочих фраз, доносящихся с берега, можно расслышать громко повторяющееся "Янки боболитон!" Впрочем, далеко не все хозяйничающие в городе негры замечают появление янки.

…Старик негр, тот самый, который слушал дождь, сидит в библиотеке покинутого дома Дрейтонов. Прожив шестьдесят лет на этом архипелаге, и сотни раз видя этот дом, старик до сих пор не пересекал его порога. Теперь его взгляд пробегает по книжным корешкам, на которых оттеснены названия, которые он никогда не прочтет. В этом взгляде нет враждебности, в нем непонимание и изумление. Он слышал, что в, заключенных в кожу книгах сокрыта главная мудрость белых. Может, так оно и есть.

Из соседней комнаты доносится шум. Компания "полевых ниггеров" нашла "домашнего раба", раньше работавшего на кухне. Кому-то пришло в голову заставить его сделать мятный коктейль. То, что для приготовления напитка не хватает аксессуаров и составных частей, никого не смущает.

Серебряных кубков в доме уже не найти - но подойдут и глиняные чашки. За родниковой водой бывшего "домашнего ниггера" никто не отпускает, слишком долго, и - чего доброго - он вообще может не вернуться. Подойдет и вода из ведра. Находится и сахар, правда без сахарницы и ложечек. Находится даже бурбон. "А лед?", спрашивает домашний слуга. Льда в этом доме уже давно не найти.

- Значит, делай без льда! - приказывают бывшие полевые ниггеры.

 

Исполняя приказы генерала Ли, гарнизоны приморских батарей грузят пушки и порох на палубы пароходов и речных барж. Оставшееся будет уничтожено. Королевский архипелаг оставлен янки, и их канонерки, не встречая сопротивления, безнаказанно проникают во все узости, бухты и проливы. Время от времени экипажи видят поднимающиеся к небесам клубы черного дыма. Это горит "король-хлопок", экономическая основа Юга, его белое золото, истинный бог этого "земного рая". А теперь эта основа, мерило ценности, демиург, пылает, подожженный, чтобы не достаться "проклятым янки" - но лепестки пламени уже не породят новых ересей. А пока…

Посасывая трубку, и рассеянно стряхивая пепел на ковер, старик смотрит на оплетенные в кожу корешки фолиантов, хранящих мудрость белых людей. В том, что они действительно ее хранят, он уверен. Как и в том, что эта мудрость очень велика, раз для ее сохранения нужно много книг. Вот они, перед ним.

Заблуждение некому развеять, потому что никто из находящихся в доме людей не умеет читать. И некому, проводя пальцем по корешкам, и снимая с полок обрамленные кожей томики, объяснять, что в этом содержится роман о рыцаре, лишенном наследства за то, что он отправился в крестовый поход со своим королем. А в этой повествуется об сироте, который после бездны приключений обретет своих родителей, живых, знатных и богатых. А в этой расказывается о путешественнике, котрый попал на необитаемый остров, где прожил двадцать семь лет. А в этой книжке собранно несколько средневековых поэм. И одна из них повествует о доблестном рыцаре со странным и красивым именем, который отправился на поиски чаши, глаза нашедшего которую никогда не увидят адского огня…

Стоит на этих полках еще одна книга, первыми же строками своими провозглашающая, что она явилась в мир, чтобы рассеять заблуждения, и восстановить истину. Отпечатанная в 1853 году, в Филадельфии, в типографии Х. Хукера, что на перекрестке Чеснут-стрит и Восьмой авеню, эта книга начинается с пышного анонса, упоминающего Божье Провидение и обещающего дать отповедь лжи, которой переполнена современная литература, атеистические учения и речи продажных политиков.

Ее первая глава называется "Вводный застольный разговор", в ней повествуется о том, как в один промозглый осенний день в домике, в штате Делавэр, началась беседа, поводом для которой послужила петиция английских женщин, протестующая против южного рабства. Пролистав книгу дальше, можно найти главы, озаглавленные "Женщинам Англии", "Копнем поглубже", "Свадьба - Рабы-христиане - Рабство - миссионерское учреждение"… Глава номер семь называется "Прелести рабства" и начинается со слов: "Действительно ли это парадокс? Давайте посмотрим".

"Действительно ли это парадокс? Давайте посмотрим.

Миллионам людей Севера покажется парадоксальным говорить о прелестях рабства; и сто пятьдесят тысяч мужчин, и несколько большее количество женщин осудят это утверждение как очень тяжкую нелепость. Давайте посмотрим.

Вы можете отметить факт, что подавляющее большинство, если не все доброжелательные и честные путешественники, и люди, какое-то время жившие в южных районах нашей Республики, рассказывают, что рабы куда более счастливы и довольны своей жизнью, чем другие категории населения. И это факт. То, что некоторые из них убегают - это не более веский аргумент против их удовлетворенности жизнью, чем против удовлетворенности жизнью людей Новой Англии, которые продают и бросают свои уютные дома, чтобы испытать ужасы рейсов вокруг мыса Горн, или сухопутных путешествий в Калифорнию, путь в которую лучше всяких проводников отмечают могилы погибших в пути жертв "золотой лихорадки"…"

И эта книга все докажет. И то, что негры североамериканского Юга счастливы. И что их жизнь - настоящий рай по сравнению с жизнью подданных африканских царьков-людоедов. И что отпущенные на волю, негры будут не в состоянии распорядится своей свободой. И то, что…

Немалая часть этих аргументов будет правдой, ибо не бывает жизнеспособной лжи, не паразитирующей на осколках истин. Которая останется истиной, даже когда из под типографских прессов выйдут другие книги. Мемуары бывших рабов расскажут о том, как на аукционах распродавались целые семьи, разлучая жен и мужей, родителей и детей. О том, как хозяева-палачи заковывали в цепи не угодивших им невольников, и те умирали после того, как загнивало мясо под кандалами. О том, как голодные крысы объедали ороговевшие до полной нечувствительности ноги полевых рабов, слишком измученных, чтобы проснуться. И о том…

 

 

Разумеется, сидящий в кресле старик-негр этого никогда не узнает.

В соседней комнате снова разражаются голоса. Изготовленный домашним рабом мятный коктейль принесен в комнату, и теперь, под прибаутки присутствующих, разливается по кружкам. Молодой, хорошо сложенный полевой негр, кривляясь, подносит к губам кружку, делает глоток, другой… А потом, продолжая кривляться, искривив рот и нагнувшись, сплевывает выпитое на пол, длинным, смачным плевком.

 

 

…Через несколько дней, заняв лошадь у одного из армейских офицеров, капитан Парсифаль Дрейтон проедет по улицам Бофора. Он остановит коня возле своего дома, и будет долго смотреть на выломанную дверь и разбитые окна. На сгоревший флигель и на распахнутые ворота опустевшей конюшни. На пни вырубленной аллеи, и на обложки изорванных книг, лежащих под окнами библиотеки. Не в силах спрыгнуть на землю, Дрейтон будет долго смотреть на все это, ощущая кровоточушую пустоту там, где было сердце.

 

© Дмитрий Веприк