Байки из склепов
эрефийская сказка с грусным посылом

Когда у российского политика эпохи позднего путинизма возникает желание навести медийного шороху, он вдруг вспоминает, что пора похоронить Ленина. Мотив беспроигрышный и безопасный. За исключением коммунистов, да и то, наверное, не всех (должны же быть среди них вменяемые люди, способны понять, что мумия вождя, выставленная на главной площади страны - это та картина маслом, которую Маркс, Энгельс и Ленин не были готовы увидеть даже в ночном кошмаре), остальные завсегдатаи политических подмостков совершенно не против. Труп, конечно, надо убрать. Вопрос, как водится, упирается в нюансы: когда убрать, куда убрать, и, главное, в какую идейную обертку это завернуть. Стучась об эти нюансы, шарик диспута теряет инерцию - до следующего случая, когда кто-то из кукольных политиков российских подмостков снова захочет напомнить о себе.

Мы, вдруг, взяли да и предположили, что за этим, периодически возникающим медийным треском скрыты какие-то более глубокие смыслы, чем просто наборы политиканских и клукушеских амбиций. Так и возникла эта сказка простенькая.

Итак, крибля, крабля, бумс, она начинается!

 


Сначала мы слышим мелодию Глинки. Плавно стихая, она сменяется мертвой тишиной. Сквозь неё доносится тяжкое дыхание, натужное кряхтение и плеск наполняющей стакан жидкости.

Музыка Глинки это потому, что на дворе стоят 90-е годы и, государственным гимном Российской федерации является “Патриотическая песня”, исполняемая без слов.

Уже несколько лет она звучит с телевизионных экранов, и есть в том определенная историческая ирония. Юмор ситуации, наверное, оценил бы Аркадий Шварц: ведь гимном страны стала песня, новых слов к которой никак не придумать, а старых никак не спеть. 

Как добрая половина старинных сказок, наша история начинается то ли в царском дворце, то ли в королевском замке. Иначе говоря, мы прямо с пролога попадаем в Кремль, в рабочий кабинет главы государства. Тут очень тихо, тройной ряд оконных стекол защищает слух “президента всех россиян” от наружных звуков. Что же до тяжкого дыхания и плеска жидкости, то это как бы намекает, что, пережив третий инсульт, Борис Ельцин не отказался от застарелых привычек.

В следующий миг мы видим его. Президент России сидит за столом, и выглядит не очень свежо: опухшая физиономия, вялые движения и не очень осмысленный взгляд оплывших глаз. Это уже никак не Ельцин конца восьмидесятых, пару недель поездивший на работу в троллейбусе и тем безоглядно влюбивший в себя потрясенных подобным демократизмом  москвичей. Это уже не агрессивный харизматик, который влез на танк в августе 91-го. И это даже не забронзовевший монстр 94-го года, решивший конституционные проблемы с помощью танковых пушек и готовый затеять чеченскую бойню для подъёма рухнувшего рейтинга.

Мы сейчас видим Ельцина эпохи второго срока, надломленного победой в президентской гонке 96-го, которую он прошел, по самые уши накачанный допингом. Такие фокусы не проходят даром для ослабленного организма, и сейчас Ельцин темпераментен, как кукла Вуду, харизматичен, как бог Ктулху и обаятелен, как перезревший помидор в мусорном баке. В общем, это та версия национального лидера, которую вам не покажут по федеральным каналам. 

Раздается стук в дверь. Ельцин медленно поворачивает голову. Выражение его лица вдруг становится неожиданно человечным.

- Вы меня звали, Борис Николаевич?

На пороге Борис Немцов. Он выглядит молодым, ему никак не дашь сорока с лишним лет. Улыбка светит оптимизмом и в ней не встретишь той горькой иронии, которая появится годы спустя, когда он будет презентовать доклады о коррупции режима Путина в маленьких подвальчиках, тесных даже для хорошей выпускной вечеринки.

- Проходи, Ефимович! - гудит Ельцин. - Садись и слушай. Тут у меня к тебе дело будет, можно сказать, исторической важности.

Голосом национального лидера тоже можно пугать детей: это какое-то гулкое чревовещание, исходящее из недр насквозь проспиртованного организма.

- Я тебе ещё такого дела не поручал, - продолжает Ельцин, кое-как сводя глаза на собеседнике. - Важного, понимаешь. Предстоит тебе вляпаться, так сказать, в саму историю России. Не понимаешь, о чём я?

Как можно понять, Немцов действительно не в курсе.

- А ты попробуй! - предлагает Ельцин. - Дело судьбоносное, важное для будущего страны, непростое, и даже, понимаешь, небезопасное.

Немцов колеблется. Пауза затягивается. Немцов догадывается, что дело, которое ему собирается поручить "гарант конституции" может действительно оказаться важным, но вот насколько судьбоносными для страны могут оказаться последствия, он и отдаленно не подозревает. 

- Борис Николаевич, - осторожно начинает Немцов, - ходят слухи, что вы собираетесь дать ход делу о злоупотреблениях в питерской мэрии при администрации Собчака.

На лице Ельцина возникает кислое выражение. Немцов явно промахнулся.

- Прицепились к этому Собчаку! - гудит “президент всех россиян”. - А я вот так по этому поводу скажу: не надо трогать человека, который уже стал частью истории России!  

Слово “уже” произнесено с нарочитым натиском. 

- Ну, пускай, не всё оказалось у него гладко в этой самой мэрии! - продолжает Ельцин, громко икнув.  - Ну, ошибался он где-то в людях, как идеалист и интеллигентный человек, понимаешь. Будем с тобой грязное бельё на свет вытаскивать? Чтобы коммунисты сказали: дескать, вот таким был на самом деле этот Собчак, понимаешь!? И все они такие, эти, так называемые, демократы!? Этого мы с тобой хотим, Борис!?

Несмотря на общую алкогольную заторможенность, речь “президента всех россиян” льётся неожиданно бойко, что как бы намекает, что она выстроена на многократно обкатанных тезисах. 

- Ну, не справился человек, - продолжает Ельцин, сбавив экспрессию. - Вот и пусть посидит теперь в каком-нибудь Париже. Может, ещё мемуар там интересный сочинит, понимаешь.

Последняя фраза звучит иронически. При слове “Париж” Немцов удивлённо поднимает брови. Ельцин достаёт бутылку и наливает новые пятьдесят грамм.

- Мы, с тобой, Ефимович, тут не личные счеты сводим! Мы творим новую историю России. И если в чем-то где-то у нас порой выходит не так, то пусть кто без греха, первый кинет в нас камень. Мы хотим остаться в истории не тем, что устраивали следствия и судилища, понимаешь, а потому, что, так сказать, соединили разорванную цепь исторической преемственности. Национальное примирение - вот, брат, с чем мы должны войти в эти... в анналы, понимаешь!

С этими словами Ельцин отправляет в рот содержимое стакана,  зажмуривается и замирает, как бы отслеживая путь стекающей жидкости. Но, кажется, не закусывает.

- А нас толкают, понимаешь, устроить борьбу за власть! Преследовать, судить, сажать! - президент всех россиян с уханьем, как дракон, выдыхает порцию алкогольных паров. - А, может быть, они ещё хотят, понимаешь, чтобы мы разобрались с этими историями про залоговые аукционы?!

Поскольку пауза снова затягивается, Немцов вынужден подтвердить, что таинственные “они”, вправду, не против выяснить, насколько безукоризненны, например, обстоятельства, позволившие Ходорковскому и Потанину стать счастливыми обладателями “ЮКОСа “ и “Норникеля”.

- В общем, этого не будет, пока я жив! - резко подытоживает Ельцин. - Ну да, пусть не всё было чисто с этой, понимаешь, приватизацией! Эпоха у нас стояла на дворе, такая, понимаешь, непростая… эпоха первоначального накопления! Создавали люди первичный капитал! А это что значит!? - Ельцин делает паузу, выуживая из памяти какой-то яркий образ. - А это значит, что не обойтись в таком деле без хитрости! Купил ты два грязных яблока, понимаешь, помыл их, продал, купил на эти деньги четыре грязных яблока, помыл их снова, продал - и так вот, хитрым финтом, заложил себе капиталистическое состояние.

Немцов выглядит смущенным. Возможно, только смущение мешает ему уточнить, действительно ли “президент всех россиян” считает, что операция с помывкой и продажей четырех яблок по степени невинности сопоставима с аферами, которые войдут в постсоветскую историю под скромным названием “залоговые аукционы”.

- Эти все разговоры, о том, что кто-то украл, неправильно создал первичный капитал, они, понимаешь, от зависти, - продолжает Ельцин. - Если мы, как большевики, начнём расследовать, все ли буквы закона человек соблюл, когда свою собственность приобретал, начнём его за всякие бюрократические нарушения преследовать, наступит у нас тридцать седьмой год, понимаешь! У нас с тобой сейчас, я тебе скажу, непростое время. У нас, понимаешь, на дворе Эпоха! Не завидовать, понимаешь, мы должны, не создавать раскол в обществе, а наоборот, понимаешь, думать о национальном единении! О восстановлении исторической справедливости! Как ещё Христос сказал: не меч, понимаешь, принесли мы вам, а… В общем, Борис, вот нам с тобой историческая задача: ты должен похоронить царя!

Судя по лицу, Немцов пока не вписался в поворот темы:

- Какого царя, Борис Николаевич?!

- Вот те раз! - изумляется "президент всех россян". - Можно подумать, у нас их много, непохороненных! Одни лежат там, - Ельцин указывает в сторону Успенского собора, - другие там! - указующий перст устремляется куда-то в сторону Полярной звезды. - Один царь остался непогребённым у нас: Николай Второй. Страстотерпец, понимаешь. Мученик. Вот его похоронами ты и займешься, Ефимович! Это для нас, для всей страны, сейчас самое главное!

До дефолта осталось два года. Чернила уже залиты в стержни авторучек, которыми подпишут Хасавюртовское соглашение. Траектории кремлевских интриг всё теснее проходят вокруг фигуры Татьяны Дьяченко. Формально её аппаратный вес скромен, но  в выборе кандидатуры “преемника” дочь быстро деградирующего Ельцина может сыграть важную роль. Пусть по телевизору говорят что угодно, но после 96-го года хозяином страны станет только выдвиженец из кремлевских коридоров. Приход человека извне (совершенно неважно, будет ли это Зюганов или Явлинский) невозможен, ибо это поставит под вопрос само существование криминально приобретенных сверхсостояний и возникшей после 91-го года новой номенклатуры...

Находясь в центре этой исторической коллизии, Ельцин с серьёзным видом предлагает своему фавориту поверить, что вопрос захоронения царских костей - самое главное из того, что стоит на повестке дня. Преодолев сомнения, Немцов на время избавляет свою совесть от химеры, именуемой сомнениями в словах начальника.

- Что нужно будет сделать, Борис Николаевич, и с чего начать?

К “президенту всех россиян” возвращается хорошее настроение:

- Вот это правильно! Вот так и надо! - гудит он. - А то принимаются, понимаешь, вопросы задавать заковыристые. Почему тех хороним, а на тех внимания не обращаем? Почему вдруг сразу “невинноубиеный”? Почему хотим хоронить, а судить никого не хотим? Почему, почему... Судить им, понимаешь, хочется! А я, тебе, Борис, так скажу: не судилища нам нужны, а национальное примирение! Как в Библии было сказано: не судите, а не то судимы будете!

Длинная речь стоит президенту всех россиян усилий, он пододвигает бутылку и, выдержав паузу, продолжает:

- Поэтому, Ефимыч, начнёшь с ближайших родственников невинноубиенного. Встретишь этих Романовых в Шереметьево. Приголубишь, обласкаешь, обнадежишь! Отвезешь их в гостиницу, подаришь им дачку под Москвой в пожизненное владение, чтобы не чувствовали себя чужими в этой стране, понимаешь. Затем, нужно будет сделать самое главное! Ты у нас обонятельный, Ефимыч! Займешься священнослужителями, патриархом, Синодом. В достоверности останков, понимаешь, они сомневаются! Несмотря на все экспертизы, на все данные современной, понимаешь, науки. А я вот что скажу: объяснишь всем этим попам, Ефимыч, что у нас на дворе конец двадцатого века и надо верить науке, которая, дурного, понимаешь, не посоветует. Вот как захороним, наконец, последнего русского царя, мир его праху... Загладим, так сказать, нашу общую национальную вину...

Самая сокровенное, оказывается, впереди. Ельцин наполняет стакан. На этот раз струйка водки кажется тонкой, как игла, и обещает заполнить ёмкость не раньше, чем быстроногий Ахиллес догонит ленивую черепаху.

- Они, Романовы был легитимной династией, понимаешь, - произносит Ельцин, завороженно на неё глядя. - И, похоронив невинноубиенного, мы соединим, так сказать, оборванную большевиками цепь истории. Призовем русский народ ко всенародному, понимаешь, покаянию. Совершим дело национального примирения. И вернем, понимаешь, её. В смысле, Россию. В смысле, ту Россию, которую мы, понимаешь, потеряли…

Стакан скорее полуполон, чем полупуст. Ельцин выпивает его залпом, так и не связав логических концов. И Немцов не задаёт, вроде бы, естественных вопросов. Почему “президент всех россиян” пришедший к власти как “демократ-рыночник” (в сущности, такое же химерическое словосочетание, как, к примеру, "правдолюб-гетеросексуал”)  с такой настойчивостью ищет источник легитимности в возне с романовскими костями!? Почему бредовая тема вины российского народа перед романовской династией муссируется на государственном уровне!? Почему ключевой точкой исторического грехопадения большевиков провозглашается не разгон Учредительного собрания, а добивание остатков свернутой народным восстанием династии!?

Возможно, Немцов действительно считает всю эту возню с августейшими костями безобидной ролевой игрой на поверхности кремлевского ковра. Но, на самом деле, в этот миг вектор российской истории окончательно развернут на сто восемьдесят градусов. От неуверенного, пусть вслепую и наощупь, поиска “прекрасной России будущего”, он со ржавым скрипением повернулся в прошлое, в котором кремлевские идеологи будут увлеченно искать “Россию, которую мы потеряли”, то и дело простодушно путая её то с Российской империей, то с СССР...

- Ну, ступай, Ефимыч! - напутствует Ельцин своего фаворита. - Ступай, так сказать, занимать своё место в истории.

Попрощавшись с “президентом всех россиян”, Немцов уходит искать это самое место. В коридоре он едва не сталкивается с Татьяной Юмашевой. Та направляется к Ельцину рассказать, что есть на примете хороший человек на должность в администрации. Правда, раньше он работал у Собчака, и ходят о нем какие-то мутные слухи, но всё это ерунда - главное, человек он подходящий, верный, понимает всё с полуслова, кормится с руки и помнит своё место. А зовут его Владимир Путин.



Что касается Немцова, то сначала у него всё пойдёт как по маслу. С патриархом Алексием харизматичный вице-премьер договорится быстро. Пробежав глазами несколько бумаг, святейший смиренно признает результаты экспертизы. Но, остальные иерархи сохраняют угрюмое недовольство. Классифицировать его составляющие не так просто, тут и задетые амбиции, и мелкие самолюбия, и замешанный на средневековой схоластике догматизм, плавно переплетающийся со сложившимися бизнес-интересами. Новая версия цареубийства делает нелепым сам факт существования помпезного монастыря в Ганиной Яме - и для доброй половины иерархов, если честно, этого достаточно.

Брожение внутри православной церкви происходит как бы изолированно, без связи с процессами, происходящими в остальном обществе. Но, никто не может обещать, что когда прокисший до полной ядовитости клубок суеверий, амбиций и самолюбий выплеснется наружу, он не зашипит, как змеи с головы Горгоны.

Несколько месяцев спустя останки Николая Романова находят свое успокоение в Петропавловском соборе. Но, вопреки ожиданиям "гаранта конституции", событие не становится эпохальным, а прозодит, скорее, по разряду официальной хроники.  В присутствии президента России отпевать высочайшие кости будут даже не священники, а простые дьяконы - жест, замеченный, и тем более, понятый, немногими.



Облака пробегают по московскому небу всё быстрее, стрелки часов ускоряются как пропеллеры и неприлично быстро меняются даты на календарях. А в наших ушах, поднимаясь до невыносимо пронзительной ноты, гремит памятная многим россиянам мелодия Глинки.

Иронию ситуации хорошо оценил бы Аркадий Шварц, но, возможно, её ещё лучше обыграл бы старик Гофман. Пришло время писать сказку о стране, в которой каждый день исполняют мелодию, воскрешающую отжившие заблуждения и потерявшие смысл химеры. От её звуков шевелятся мертвецы и открывают глаза монстры, в могилы которых забыли вбить осиновый кол. Незаметно для живущих, воскресшая нежить запускает пальцы в сердце настоящего, и к тому времени, когда эта мелодия смолкнет сама, что-то исправить будет уже поздно. 



Мы, вдруг, проваливаемся куда-то в глубины кремлевского холма. Проплыв сквозь почву и археологические наслоения предыдущих эпох, мы попадаем в подземелье с серыми бетонными стенами, вдоль которых поотянуты связки проводов. Выглядит это убого, но, попетляв по переходам, мы, вдруг, вплываем в величественный зал, отделанный лабладоровым камнем. В центре его, приподнятый над полом, как гроб Белоснежки, стоит саркофаг, накрытый прозрачной крышкой. В нем лежит одетый в чёрную пару невысокий лысый человек, который...

В общем, как вы догадались, мы оказались в самом сердце мавзолея Ленина. 

Владимир Ильич, как ему положено, неподвижен, величественен и мертв. Самое время задать вопрос, зачем мы сюда попали и какого фига делаещ, когда раздается телефонный звонок -  отвратительное дребезжание, возвращающее наше сознание куда-то к эпохе механических будильников и заводных патефонов. 

Владимир Ильич начинает шевелится. Сперва едва заметно сокращаются лицевые мышцы, потом подергиваются конечности и рука мумии протягивается к изголовью. Откуда-то из под савана извлекается лакированный телефонный аппарат с гербом СССР на “вертушке”. Крышка саркофага бесшумно откидывается. Владимир Ильич приподнимается и свешивает ноги. 

Он кажется живым человеком, который просто плохо выспался - но, только до того момента, пока мы не встречаемся с совершенно неподвижными глазами мертвеца, глядящими в пустоту.

- Ленин у аппарата! - произносит мумия, поднося трубку к уху. 

Ее голос комично картав, как в старых советских фильмах.

Ответный голос тоже кинематографичен, но это кинематографичность иного формата. Если вы вспомните замогильное шипение Абсолютного Зла из бессоновского “Пятого элемента”, то получите о нём некоторое представление.

- ВОЗМЕЗДИЕ БЛИЗКО! - шипит голос. - ИЗВЕРГ, ОТСТУПНИК И УБИЙЦА, УЗНАЕШЬ ТЫ МЕНЯ?

Из отверстий телефонной трубки начинают струится какие-то ледяные испарения, оседающие на предметах мелким, искрящимся инеем.

Владимир Ильич совершенно невозмутим, хотя голос собеседника способен вогнать ужас даже мёртвую материю.

- Не имею о вас ни малейшего представления, дорогой товарищ,- не моргнув глазом отвечает он.

- Я ТЕБЕ НЕ ТОВАРИЩ! - ответствует голос.

- Это как вам угодно! - охотно соглашается Владимир Ильич. - Так, по какому вы ко мне делу, милостивый государь - или как вам ещё будет угодно себя величать?  

Из телефонной трубки продолжают источатся струйки ледяного тумана, но устрашающий собеседник явно сбит с толку.

- Я ТОТ, ЧЬИХ ДЕТЕЙ ТЫ УБИЛ,ЧЕЙ ДОМ РАЗРУШИЛ, ЧЬЮ ВЕРУ ПОРУГАЛ, - собрав в кулак всю замогильную харизму, начинает он снова. - Я ТОТ, ГОЛОС КОТОРОГО ТЫ ДОЛЖЕН УЗНАТЬ СРЕДИ ГИЕНЫ ОГНЕННОЙ И СКРЕЖЕТА ЗУБОВНОГО...

Преамбула звучит внушительно, но,  дождаться основного содержания нам не судьба. Нас вдруг срывает с места и уносит с безумной скоростью. Пронзая материковые пласты, как космические туманности, мы, как не странно, продолжаем смутно слышать зловещий голос, правда, совершенно не разбирая слов.

Потеряв представление о преодоленном расстоянии, мы выныриваем в мутных водах какой-то реки, снова вонзаемся в земную твердь, где наш невероятный полёт резко обрывается. 

Когда наши глаза начинают что-то различать, это "что-то" оказывается посильнее “Фауста” Гёте. 



Представьте скелет с телефонной трубкой в костлявой руке. Трубка старинная, с причудливо изогнутыми раструбам и остатками позолоты. Ей не посчастливилось провести столетие в запасниках какого-нибудь антиквара, она деформирована и изъедена коррозией. Хуже неё выглядит только сам скелет. Кости в наличии далеко не все, а остальные черны и изъеденны какой-то гадостью. Больше всего досталось черепу, огромный провал зияет между глазными впадинами и нижней челюстью.

Вокруг непроглядно темно и холодно. Очень холодно.

- ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ!? - произносит скелет, и его слова, прежде чем унестись вдаль, клубятся ледяным туманом. - ОТВЕЧАЙ, МЕРЗАВЕЦ! ТЕПЕРЬ ТЫ ЗНАЕШЬ, КТО Я!

В ответ раздается совершенно невозмутимый картавый баритон:

- Ну, разумеется! Должен сказать вам, батенька, кабы не переборщили бы вы по части литературных украшений, узнал бы я вас и раньше.  Удалось вам меня удивить, да-с, удалось. Вы, сегодня, на диво красноречивы. Прямо-таки, Гоголь какой-то! Вы там, между Омском и Екатеринбургом "Страшную месть" на сон грядущий не почитывали?

Скелет несколько секунд сидит совершенно неподвижно 

- И ТЕБЕ НЕ СТРАШНО? - интересуется он, выдержав паузу 

- Нам с вами, батенька, уже ничего на свете боятся не стоит! - бодро картавит Ильич. - Мы с вами давно, вот уже как девятый десяток, состоим в звании трупиков - а трупикам ничего на свете боятся не положено.

- Я ТЕБЕ НЕ БАТЕНЬКА!!! - при всей замогильности голоса, в нем угадывается раздражение. - ТЫ,  ЗАСОХШИЙ МЕРТВЕЦ! НАСТАНЕТ ДЕНЬ, ВЫБРОСЯТ ТЕБЯ ИЗ ТВОЕГО ДЬЯВОЛЬСКОГО МАВЗОЛЕЯ И СГНИЕШЬ ТЫ В ЗЕМЛЕ, ПРЕЗРЕННЫЙ И ПРОКЛЯТЫЙ!

- Ну, и сгнию, - без тени смущения соглашается Ильич. - Как всякая органическая материя. А что до манер ваших, не припомню, милостивый государь, чтобы нам с вами доводилось свиней пасти. И вообще, вам, в звании мученика и страстотерпца, предаваться страстям и злобствовать не положено. Вам, по канонам, восседать сейчас в райских кущах, играть на лире да славить милость Господню… Кстати, милостивый государь, а как вышло, что вместо райских кущей, сидите вы в этом промерзлом склепе и всуе злословите?

Вспышка света ослепляет нас, а потом мы снова видим Ильича. Он сидит на краю саркофага, с равнодушным недоумением глядя на обросшую сосульками телефонную трубку. Ещё с минуту послушав гудки, Владимир Ильич, хрустя сомульками, возвращает её место. Запихивает телефон под подушку, укладывается в саркофаг. Крышка безшумно закрывается... 

Молчание. Тишина. Темнота обволакивает нас. 

И мы снова слышим мелодию "Патриотическая песни".



Эта мелодия ещё три года будет звучать над покорной страной, а потом её сменит возвращенный из небытия гимн СССР с чуть измененным текстом. Российское общество встречает перемену достаточно апатично, трепом на кухнях и ворчанием в недрах возникающего интернет-сообщества. Обновленная версия михалковского гимна бесконфликтно совместится с византийским орлом, а рыночно-почвеннический новояз времён Ельцина и Гайдара трансформируется в модернизированную версию советского канцелярита, приправленного жаргоном питерских подворотен. 

Плавность перемен как-то мешает осознать, насколько нелепа вырастающая на фасаде российской государственности идеологическая химера. Созданная на потребу дня, чтобы эстетизировать сложившийся в ходе "великого дерибана" 90-х порядок вещей, она сперва кажется безжизненной. Но, хлынувший в казну животворящий поток нефтедоларов приведёт к тому, что это иллюзорное творение обрастет плотью и вполне всерьёз заскрежещет зубами. 

Методы политтехнологического манипулирования работают всё более изощренно, электорат всё более манипулируем, а выборы всё более предсказуемы. Амбиции новой элиты подскакивают вслед за нефтяными ценами. Урок короткой войны с Грузией мало понят на Западе. Зато черенок лопаты, воткнутый в задницу Муаммара Каддафи, становится весомым мотивом возвращения Путина на кремлевский престол. События, двадцать назад казавшиеся невозможными, становятся фактами истории.  "Закон подлецов", захват Крыма, " гибридная война" на Донбассе, сбитый " Боинг", почти открытые убийства политических оппонентов - но, странное дело, западные политики будто не осознают новой очевидности. 

Одурманенное телевидением российское население открыто для манипуляций, но, несмотря на потуги РПЦ, вес монархической легенды в его сознании до смешного мал. Будь это иначе, рано или поздно рядом с захоронением Николая Второго появилась бы и могила его сына. Что может быть идеологически красивей и человечески понятней, чем положить останки убитого ребенка рядом с могилой отца, который его, безусловно, любил? 

Но, кости наследника, никем не востребованные, продолжают лежать  в сейфе следователя. Идеологи новой автократии без необходимости избегают умножать сущности. Всё знаковые покойники остаются там, где их прихватило первое дыхание путинской стабильности. 

В роковую феврвльскую ночь в нескольких метрах от Кремля находит, наконец, своё место в истории и Борис Немцов. Его политическая биография не была однозначна, но трагическая смерть будто снимет все двусмысленности. Пролет Большого Москворецкого моста становится импровизированным мемориалом из плакатов, свеч и цветов. Эфемерный мемориал пытаются снести, но, вопреки полиции и провокаторам, люди приносят новые плакаты, кладут цветы и зажигают свечи. Возможно, упорство, с которым они вновь и вновь восстанавливают напоминание о мертвом человеке, как-то связано с их бессилием изменить что-то в мире живых. Воскресшая нежить слишком глубоко запустила пальцы в глубь настоящего, и огоньки зажигаемых на мосту свечей не в силах рассеять сгущающуюся тьму.



Проходит ещё три года. В одно, не самое прекрасное утро, в московской квартире с высокими сталинскими потолками, просыпается героиня. которая тоже хочет занять место в истории. 

Ей тридцать семь - в пору, когда Немцов начал возню с царскими костями, она ещё заканчивала школу. 

Это длинноногая блондинка могла быты красивой, но вытянутый овал лица придает ей некоторое сходство с лошадью. Она могла быть мила, если бы не привкус стервозности, который ощущается в ее мимике, движениях, самой манере говорить и действовать. 

Более того, эта блондинка из тех женщин, которые, под настроение, сами назовут себя стервами. Это, если подумать, довольно странно. Ибо, что по Далю, что по Ожегову, основным значением слова "стерва" является "падаль, мертвечина, дохлятина, упадь, дохлая скотина"...

Некоторое время спустя мы застаём блондинку на кухне. Ее вид задумчив, в руке чашка кофе. Вообще-то говоря, год назад эта женщина родила первого ребенка, и сейчас её существование должно быть заполнено его "агу-агу", шажками и плачами, запориками и подгузниками, которые практически не оставят места для каких-либо масштабных амбиций. Но, удельный вес ребенка в жизни блондинки уже минимизирован. Даже спать мальчика уже приучили отдельно - а о цене, в которую может обойтись подобное родительское хладнокровие, блондинка не задумыватся.  

В общем, если вы поняли, эту женщину зовут Ксения Собчак.



Допив кофе, Собчак ещё раз внимательно изучает себя в зеркале, а потом садится перед ноутбуком. 

По замыслу, сегодняшнее обращение к аудитории должно выглядеть как некая милая импровизация в стиле "знаете, я вот тут подумала-подумала, и вотo, знаете, решила..." 

Мы слышим речь Собчак не полностью, в кадре нашего повествования мельтешат экраны телефонов, планшетов и компьютеров, с которых ее видят и слушают, и неполные обрывки доносящихся фраз складываются в некое подобие забавной пранкерской отсебятины:

- Доброе утро, мои дорогие зрители и слушатели… Вот, тут, понимаете встала я с утра… то ли не той ноги… то ли на иную точку зрения... прислушалась к зову сердца… и подумала: а почему бы мне тоже не принять участие в выборах президента России? Кандидатом от…

Мы переносимся во времени и пространстве, попав в какое-то студийное помещение - не исключено, что в радиостанцию “Эхо Москвы”. 

- … от оппозиции, - продолжает Собчак. - Всё равно, раз Навальному нельзя, ведь кто-то должен это сделать? Пусть этим человеком буду, к примеру, я. Ну, не Навальным, конечно, а типа галочкой “против всех”. Пусть все, кому не нравится остальные кандидаты, всякие Малашенко и прочее, пусть они ставят галочку за Ксению Собчак, "кандидата против всех". 

За кадром звучит голос, напоминающий Венедиктова-старшего:

- Однако, Ксения Анатольевна, это достаточно странная позиция. Выставлять свою кандидатуру на президентских выборах, позиционируя себя в качестве галочки, не имея какой-то политической программы...

Собчак одаряет собеседника широкой улыбкой:

- Ой, ну что вы, Алексей Алексеевич! Конечно же, у меня есть программа! Она, просто, как бы это сказать, не совсем готова. Там несколько пунктов не хватает в конце, и ещё чуть чуть в начале. Но, мы быстро все допишем, ведь в моей команде будут такие замечательные консультанты! Начальником штаба станет Александр Малашенко, его помощником предложил себя Станислав Белковский. Разработчиком экономической части программы станет Владислав Иноземцев. Я не могу изложить программу прямо сейчас, но  главные пункты, в основном, готовы. Конечно же, надо немедленно распустить Думу. Это совершенное безобразие, которое, в нынешнем своем составе, только позорит страну. Надо, конечно же, открыть свободный доступ в Кремль. Чтобы люди свободно ходили по нему, и... Ах да! Совсем забыла! Надо немедленно…

Новый прыжок во времени и пространстве. Теперь Собчак в даёт какую-то пресс-конференцию в большом помещении. 

- В первую очередь, надо похоронить Ленина! - бойко тараторит она. - Потому что это просто средневековая дикость - мертвое тело, лежащее на центральной площади страны. Самое главное даже не в этом, а в том, что похоронив Ленина, мы сможем, наконец, добиться национального применения, которое так необходимо нашему разобщенному обществу. Как только мы похороним Ленина...

Небольшой перескок во времени. Вопрос из зала:

- Ксения Анатольевнаа, вам не кажется, что вы слишком много внимания уделяете телу Ленина? Может быть, для достижения национального примирения полезнее начать расследования в отношении лиц, которые последние лет двадцать использовали государственную власть как орудие политических и уголовных преступлений? Пересмотреть права собственности людей, чьи сверхсостояния возникли благодаря криминальной приватизации...

-А я считаю, - бойко ответствует Собчак, - что если мы будем увлекаться судебными преследованиям, то снова  закроем путь к национальному применению. Наоборот, мы должны обеспечить судебный иммунитет людям, добровольно ушедшим от власти, обеспечить им защиту, чтобы не провоцировать новый гражданский конфликт. Мы запретим любое преследование инакомыслящих, отменим все уголовные статьи, которые делают это возможным! Времена Сталина, когда сажали за каждый анекдот, за каждым мем в "ВКонтакте", не должны повторяться! Поэтому я считаю, что всякая пропаганда сталинизма, всякое упоминание Сталина в восхвалительном тоне должны быть уголовно наказуемы. А когда мы похороним Ленина…



Мы опять несемся сквозь время, земную твердь и смысловые сущности. Снова ныряем в глубины кремлёвского холма, пронизая бетон, гранит и лабрадор, Тут время будто застыло. Владимир Ильич, кажется, не менял ни позы, ни костюма. Совсем как в прошлый раз, трель антикварного телефона выводит его из спячки.  Владимир Ильич медленно шевелится, открывая мертвые глаза, и нашаривает спрятанный под саваном аппарат с гербом СССР на "вертушке". 

- Ленин у аппарата! - картавит он. 

Ответом служит инфернальный рокот, в такт которому из трубки струится ледяной пар. 

Кажется, Владимир Ильич разочарован. 

- А, это всё вы, батенька…- произносит он - Да я о том и не беспокоюсь. Примет мое тело мать сыра Земля, как и всякий трупик, и вернётся оно во прах, как сказано в одной известной книжке  А вам, батенька, в вашем звании мученика и страстотерпца, вообще  злорадствовать странно.

В ответ следует новая волна инфернальных звуков и и ледяных испарений.

- Ну, что вы мне всякие страсти рассказываете? - ответствует Владимир Ильич, дождавшись тишины. - Мне, как атеисту, страшиться загробного возмездия даже тне пристало. А что до факта, на который вы мне всякий раз указываете, то не убеждает меня это, батенька. Да-с, не убеждает! - речь Ильича звучит оживленнее. - То, что мы с  вами ещё не  окончательно сгнили, а, некоторым образом, являем подобие жизни, означает, всего-навсего, что законы природы ещё не приведены наукой в полную ясность. Что до религиозных догматов, то вы, батенька, сами толком их не усвоили. Иначе, давно бы задумались, почему вы сейчас не бряцаете на лире, а сидите в этом холодном склепе. Что до мальчиков кровавых, то не пляшут они у меня в глазах, не пляшут! А вам, батенька, я бы посоветовал...

Владимир Ильич замолкает. Из обросшей сосульками трубки, совсем как в прошлый раз, звучат гудки. Ильич запихивает аппарат под саван и, медленно, как сонамбула, возвращается в позу Белоснежки. Можно предположить что теперь он не выйдет из небытия до следующего звонка, или, чего доброго, до прихода эксгумационной комиссии. Но, что-то идет не так. Ильич начинает ворочаться, будто мучаясь безсонницей. Потом снова садится, свешивает ноги, и, помедлив, шарит рукой под саваном. Слышен шелест бумаги. Ильич извлекает наружу пачку газет. Из которых одни выглядят свежими, другие успели пожелтеть. Для начала Ильич разворачивает номер "Правды". Через несколько минут он бормочет ""Чушь!" "Ерунда!"  Газета шурша, планирует на пол. С остальными происходит приблизительно то же самое. Последним по счету оказывается прохановское "Завтра". С явным отвращением произнеся "Гадость какая!", Ильич, скомкав, отправляет газету вслед за остальными. И снова запускает руку под саван. После некоторых поисков на свет извлекается,- что бы вы подумали? - пара пропагандистских листков Навального. Ильич углубляется в чтение. 

- А вот этот силен! - бормочет он. - Дельно пишет. 

Время будто замирает. Только в абсолютной тишине склепа можно расслышать, что бормочет мумия:

- Да-с... Силен... Далеко пойдет… -

Ильич делает паузу. Мертвые глаза замирают, будто увидев между строчек  нечто, что не увидеть живым - Если только его не убьют… Да-с! Убьют…

Листок выпадает из пальцев мумии, и планируя в неподвижном воздухе, скользит куда-то во мрак. Можно подумать, что прочитанные между строк смыслы отбили у неё остатки интереса к миру живых, Ильич бесшумно откидывается в саркофаге, замирает...

И мы снова слышим приглушённые раскаты михалковского гимна.

 

Мы снова проходим сквозь камни, бетон и наносы кремлевского грунта. До слоя брусчатки остаётся всего ничего, когда михалковский гимн заедает, как исцарапанную пластинку, а потом застрявшую на одном аккорде музыку заглушают шум машин, шаги и голоса.

Мы успеваем разглядеть толпы прохожих, бродящих по примыкающим к Красной площади тротуарам, когда время снова ускоряет бег. 

Сначала, как уэлсовский Путешественник по времени, вырвавшийся из лап морлоков, мы то и дело совершаем остановки, вроде бы не наблюдая особых перемен.  Людей на улицах то больше, то меньше, они одеты то в зимнее, то в летнее. Ветерок то играет опавшей листвой, то метёт редкие снежинки. Что же до Истории с большой буквы, то она будто застыла на Дне Сурка.  Ветер треплет триколор на кремлёвском флагштоке, имперские орлы мирно уживаются с советскими звёздами, Путин не думает уходить и незыблем как Большой брат. Его вечный оппонент Навальный, побеждаемый и преследуемый, как Голдстейн, но не сломленный, как Прометей, продолжает метать свои разоблачительные молнии, каждая из которых, в более здоровом обществе, вызывала бы массовые отставки правительства. Время от времени на улицы выходят толпы оппозиционно настроенных граждан, их винтят, судят, сажают, и все остаётся как прежде. Бесконечный российский День Сурка продолжается. Кажется, в какой-то момент нашему путешественнику по времени надоедает это видеть, и он с силой дергает за рукоять, уносящую подальше в будущее.

В наши уши врывается новая мелодия. Люди старшего поколения безошибочно узнали бы в ней "Время вперёд". Правда, в очень непривычной оранжировке.

Ход времени ускоряется. Сначала смазываются движения людей, потом ход часовых стрелок, затем мы перестаем замечать смену дня и ночи. В мелькании времён года проносятся несколько лет. Когда время прекращает безумный бег, совершенно нельзя понять, сколько же прошло на самом деле? Пять лет? Десятилетие? Два? Больше?!

 


Так и не найдя ответа, мы обнаруживаем себя в большой комнате, оформленной в стиле имперский ампир. Хотя дизайн напоминает дворцы Северной Пальмиры, нас не покидает ощущение, что мы по прежнему в Москве, а вся это кричащая роскошь лишь пошлый новодел.  

Отполированную до блеска гармонию нарушает только груда чемоданов, зачем-то сложенная на огромном, накрытом бархатом столе, за который можно усадить три дюжины богатырей. Тем более странно видеть на нем коллекцию чемоданов, самый старый из которых оббили дерматином прежде, чем была написана "Малая земля". Рядом с парой "дипломатов" из ультракрокодиловой кожи почему-то приткнулся футляр от виолончели, повязанный траурной ленточкой. 

Мы ещё умещаем все это в сознании, когда в объектив камеры вплывает - кто бы вы думали!? - Ксения Собчак.

Это, безусловно, она. Хотя от той Собчак, которая вела "Дом-2", и даже от той, которая баллотировалась в качестве "галочки против всех", эту женщину отделяют десятилетия грешно прожитой жизни  и труды поколения пластических хирургов. Совершенно невозможно понять, сколько же ей лет.  Сорок пять? Пятьдесят пять? Шестьдесят пять!? Больше!?

Звук рингтона.  С некоторым недоумением посмотрев на высветившийся номер, Собчак подносит к уху мобильник:

-Да?! - капризно произносит она 

Ответный голос неразборчив. Судя по тембру и интонации, это молодой юноша с самоощущением неуверенного в себе подростка. Мы не сразу начинаем разбирать слова:

- ...и ещё Леонид Евгеньич сказал, чтобы я самостоятельно подготовил эту пресс-конференцию.  Поработал с журналистами, уточнил список вопросов... 

По лицу Собчак пробегает недоумение, а потом, в один миг, оно превращается на маску Горгоны. 

- Слышишь, ты меня за дуру держишь, пидрила!? - взрывается она.  - Пранкер поганый, думаешь, если узнал особый номер, то всё срослось!? Что, я своих пресс-секретарей не узнаю? Когда тебя отымеют во все отверстия...

Больше всего поражает в этом взрыве эмоций не интонации и не слова, а абсолютная внезапность перехода от равнодушного снобизма светской львицы к инфернальной ярости. Это ошарашивает, как струя раскаленного пара. Или волна замогильного холода. 

- Да нет же, Ксения Анатольевна! - пищит невидимый собеседник, с перепугу потеряв голос.  - Вы меня не узнали! Я же ваш новый третий пресс-секретарь!

Лицо Собчак проясняется. Маска Горгоны исчезает под лицом красиво стареющей светской львицы. Но, извинится перед молодым человеком она забывает:

- Совсем забыла! - удовлетворённо произносит она. - Ну, и что у вас?

Первые слова пресс-секретаря звучат невнятно:

- ...понимаете, Ксения Анатольевна, журналисты начнут задавать вопросы относительно перезахоронения, - наконец, слышим мы. - И нам было бы хорошо заранее знать ваше сформулированное мнение...

Собчак немного удивлена:

- Ну, я же в прошлый раз все это четко сказала. Давно всем понятно, что Ленин должен быть увезен с Красной площади. И похоронен рядом с матерью, согласно его собственному завещанию  Это будет способствовать умиротворению общества, этому… как его... национальному единению… ну, и так далее. Что тут может быть непонятного?!

- Ксения Анатольевна, вопросы будут скорее насчёт Немцова и... - пресс-секретарь делает паузу, как будто сглатыаая возникший в горле комок, - ...и Навального.

По лицу Собчак пробегает мимолетное недоумение.

- Ах, да! - вспоминает она  -  Конечно, Немцов должен быть перезахоронен, и местом его упокоения должен стать его мост. Этот мост, в сознании миллионов москвичей, стал памятником стойкости и гражданского мужества. Это будет справедливо и символично, если мы уложим тело Немцова под настил названного его именем моста, 

- Под настил? - слабым голосом переспрашивает секретарь. 

- Разумеется, под настил! - подтверждает Собчак. - Что тут может быть непонятного!?

- Ксения Анатольевна, меня ведь непременно спросят: правильно ли надо понимать, чтобы по могиле Немцова будут ходить люди!?

- Разумеется! - подтверждает Собчак. -  Ничего не в этом нет неправильного. Я разговаривала со своим духовником, я спрашивала у старцев. Тела святых людей можно, и даже нужно хоронить в полу храмов. Ступая по плитам, под которыми они лежат, обычный человек их не оскверняет, а наоборот, приобщается к святости. Немцов был не только героем, но и глубоко православным человеком. Это всем известно. Именно Немцов больше всего сделал для того, чтобы тело царя-мученика было упокоено в Петропавловском соборе. Я уже говорила об этом с патриархом: на следующем церковном соборе Немцов будет представлен к канонизации в качестве страстотерпца и мученика. И поэтому, Немцова - в мост!

Фраза звучит совершенно категорически. 

- Ксения Анатольевна, а если спросят: ведь прохожие будут не просто ходить над телом Немцова, но и, например, плевать. 

- Надо позаботиться чтобы не плевали, - ответствует Собчак. - На мосту как и везде, стоят веб-камеры. Мы примем закон об охранении памяти борцов за свободную Россию, и тому, кто вздумает плеваться, сморкаться или кашлять на мосту Немцова, впаяют такой штраф, что мало не покажется… Что там ещё к нас?

Третий пресс-секретарь собирается с духом. 

- Ксения Анатольевна… -  робко начинает он. - Скорее всего, опять спросят про Навального. 

Хотя, наряду с Немцовым, Навальный числится национальным героем, в окружении Собчак его имя стараются не упоминать.  Более того, в близком кругу и среди прислуги ходят слухи, что несмотря на табу, одно изображение покойного политика в доме Собчак имеется. Слухи ходят очень упорно, но проверить их затруднительно - никто, кроме самой Собчак и двух ее доверенных горничных не смеет поднять крышку её личного стульчака.  

- А что непонятного с Навальным? - безмятежным голосом интересуется Собчак. 

Пресс-секретарь напоминает, что, поскольку, согласно решению градостроительной госкомиссии, угол кладбища, где похоронен Навальный, будет срезан дорожной развязкой, то останки оппозиционного политика….

- Да-да, всё правильно! - подтверждает Собчак. - Во первых, город должен развиваться, во вторых, я считаю своим долгом выполнить волю покойного - похоронить там, где он сам мечтал быть похороненным. 

- Волю покойного? - переспрашивает пресс-снкретарь. 

- Да, волю покойного! - категорически подтверждает Собчак. - Я помню это, как сейчас.  На шествии шестого мая, когда мы уселись на асфальте, требуя пропустить нас на Болотную. Навальный вдруг доверительно сказал мне: а знаешь, Ксения, если вдруг что-то случится со мной, хотел бы, чтобы меня похоронили рядом с моей рязанской бабушкой. Я считаю, что это наш долг памяти - исполнить желание покойного политика. И похоронить его рядом с любимой бабушкой. 

Тон Собчак как бы не допускает сомнений в том, что историю о бабушке она хранила в своей памяти десятилетия, а не выдумала пять минут назад.. В голосе же пресс-секретаря звучит какая-то унылая нотка: 

- Рязанской бабушкой? - переспрашивает он..

- Ну, или саратовской! - отрезает Собчак. - Много времени прошло. Я тоже могу ошибаться. В общем, Навального в глушь, в Рязань, в Саратов, к бабушке! Я всё ясно сказала!? Если что-то непонятно, то поручите Мединскому с его Историческим обществом всех этих бабушек отыскать. Все ясно!?

- Да, Ксения Анатольевна! - сдавленным голосом подтверждает пресс-секретарь. - Всё будет сделано. 

- Ещё вопросы? - с нажимом  уточняет Собчак. 

- Да, Ксения Анатольевна. Два, очень коротких. Это вопрос о разрешении жителям окраинной Москвы посещать Садовое кольцо, и вопрос о завтраках для бедных детей в школах.  

- Ну, тут я думаю, всё понятно, - легко отвечает Собчак. - Конечно, пора открыть центр столицы для всех ее жителей, чтобы в выходные и праздничные дни они могли без спецпропусков пройти внутрь Садового кольца, чтобы увидеть, например, Кремль, невооружённым глазом.  И, конечно же, пора заканчивать эти постоянные истории с голодными обмороками в школах. Конечно, дети должны полноценно питаться. Я считаю, что правильным решением будет выделение специальных школ для бедных детей, в которых вопрос о бесплатных обедах будет решен  справедливым образом. Чтобы исключить спекуляции или недоразумения, список семей, дети которых будут направляется в школы для бедных… то есть, с бесплатным питанием… будет формироваться автоматически налоговыми органами. 

Собчак на несколько секунд замолкает, как будто до нее дошло, что на самом деле она сказала.

- Это все? - обычным голосом уточняет она, благополучно избавившись от озарения.

- Да! - чуть сдавленным голосом подтверждает пресс-секретарь.  - До свидания, Ксения Анатольевна. 

Не ответив ему, Собчак опускает трубку и задумчиво смотрит на кучу чемоданов. Открывает один из них. Там, поверх гламурного белья, лежит портрет Анатолия Собчака, запечатленного в ту незабвенную эпоху, когда он собирался написать новую конституцию России.

- Ах, папа, папа! - задумчиво произносит Собчак. - Ты не оставил мне никаких капиталов, а то, что оставил, прикарманила эта противная Нарусова. Но, зато, ты оставил мне нечто, намного большее. Поэтому, я люблю тебя, папочка - несмотря на, на как ты поступил с моей мамочкой. 

С этими словами Собчак целует портрет, оставив на бумаге отпечаток губной помады. 

Лирический момент прерывается новым звуком рингтона. Собчак снимает трубку:

- Ну, что там ещё?

- Ксения Анатольевна! - звучит незнакомый голос.  - Извините, если не вовремя, но надо уточнить несколько деталей вашей инаугурации. 



Мы снова скользким сквозь глубины кремлёвского холма, проходя сквозь грунт, бетон и лабрадор. Снова видим саркофаг, снова слышим телефонный звонок.  Как и прежде, мумия воскресает, приподнимается, и, свесив ноги, вяло нашаривает под саваном аппарат с гербом СССР на "вертушке".

Вроде бы, ничего не изменилось - кроме, самого Ильича. Сейчас он никак не живее всех живых. То ли время сыграло с мумией злую шутку, то ли ее сохранение плохо финансировалось государством, но признаки разложения до отвращения очевидны.  

Зато, голос звучит так же картинно и картаво, как в фильме "Ленин в октябре". 

- А, это опять вы! - устало произносит вождь, услышав голос в трубке. - Да собираюсь я, батенька, собираюсь! Как видите, всё вышло по вашему. Да и мне, надо сказать, надоело до чёртиков это помпезное лежание в мавзолее. Хочется уже, по простому, накрыться  сырой землицей, и, простите за каламбур, непринужденно разложиться… Что!? Вы ко мне по другому делу?

На этот раз в ответ не инфернальный рокот, а вполне человеческий голос, каким, наверное, разговаривал Николай Романов, когда был живым самодержцем, а не ветхим скелетом с дырой в черепе. 

Минуты три-четыре мы вместе с Лениным слушаем повествование о том, что все годы своей загробной жизни, он, Николай Романов, лелеял желание чтобы рядом с ним упокоили его сына и наследника. Но, как стало известно, этого  не произойдет. Ещё в конце правления Путина, Владимир Владимировича, останки наследника, хранившиеся в сейфе следователя, были потеряны во время перевоза имущества, в ходе какой-то очередной реорганизации министерства Внутренних дел.

Мы слышим отголоски рыдания. Это невероятно, но, Ленин слушает их с искренним сочувствием. Если, конечно, мы правильно улавливаем выражение лица - что непросто, ибо складки разложившейся кожи с пустыми глазницами свисают с черепа, едва ли не касаясь груди. 

- Мда-с! - произносит Ильич, дослушав причитания самодержца.  -  А я вам говаривал, бывало, сударь, что не от подлинных чувств была вся эта суета с перезахоронениями. Не от любви, батенька, не от любви таскали туда-сюда ваши кости. 

 В ответ мы слышим еще более неразборчивые рыдания:

- Ну, как же так… Я же отец… Мечтал снова... сына… Столько лет… Потеряли, как мусор… Зачем всё это? К чему?!

Рыдания становится неразборчивы, а во Владимире Ильиче прорезается менторский тон:

- А я вам скажу, к чему, милостивый государь! - произносит он. - Тут, батенька, примета верная. Если, вместо того, чтобы заниматься делами живых, политики начинают перетаскивать с место на место трупы и переставлять памятники, то значит, дело идёт к полному разложению общественного и государственного организма. Да-с, батенька! К полному распаду и разложению!

Всн замирает. Тишина. Ледяной холод. И темнота. Которая непроглядно окутывает нас. 

А потом мы оказывается в покоях президента Собчак. 



Как можно понять, это спальня, выполненная в каком-то неоготическом стиле, с громадными невесомыми портьерами и огромной кроватью под балдахином. Мы медленно поиближаемся к этому ложу в густых сумерках, смутно  угадывая контуры лежащего в его центре тела. Портьеры чуть колышутся, и, в дополнение ко всяким вампирско-готическим ассоциациям, начинают звучно бить часы. Кажется, их удары поднимут мертвого - но лежащая на огромной кровати женщина неподвижна. Неодолимая сила приближает нас к ней. Собчак лежит в идеально правильной позе, как изваяние на средневековом надгробии. От этой зловещей симметричности берет оторопь, но настоящий ужас приходит, когда мы различаем черты лица, бесцветно серого и заострившегося, как у мертвеца,. 

Часы продолжают бить, медленно и бесконечно, в сутках не бывает столько часов, и ужас приходит окончательно, когда мы понимаем, что эта женщина действительно мертва. И очень давно. Есть какой-то средневековый термин, приходит нам в голову, который означает состояние человека, безнадежно мертвого, но во всем подобного живому, не считая того, что в нем нет души - но мы никак не можем это слово вспомнить.

Часы, наконец, умолкают. Тело все так же лежит неподвижно в своем готическом ложе - тело стервы, притворяющейся, что у нее есть душа. Мертвечины, заброшенной социальными процессами на вершину социальной пирамиды. Падали, не желающей сгнить…

...лежащей в самом сердце мертвой страны...

...у которой больше нет будущего… 

Сгущается темнота.